Мы с Серафимой спустились по скрипучей лестнице, и первым, кого я увидел в зале лавки, был Степан.

Он сидел на табурете у стены, поставив на колени старую кожаную папку, и одет был так, что я в первую секунду чуть не присвистнул. Тёмный пиджак явно не по размеру — в плечах тянул, в поясе болтался. Под ним свежая белая рубаха с каким-то нелепым кружевом у горла, которое ему, по-моему, впарила за три копейки тётка на рынке. Волосы зачёсаны назад и щедро приглажены чем-то жирным, отчего у висков они блестели, как начищенные сапоги. На груди — медная булавка с зелёным стёклышком, которое изо всех сил пыталось изображать изумруд.

Короче, мужик собрался как мог. И вложил в эти сборы всё, что у него было. И даже чуть больше.

За последние несколько месяцев я успел хорошенько узнать Степана. В Сечи его знал каждый второй, а с каждым третьим он когда-то либо пил, либо ходил в Мёртвые земли, либо хоронил общего знакомого. Такой человек в любом городе на вес золота: через него можно завести чуть ли не половину нужных знакомств. А если и не познакомит — мало ли какие у них отношения, — то хотя бы подскажет, что за рыба тот или иной ходок, и с чем его едят.

И я очень вовремя на него наткнулся.

Когда мы только начинали раскручивать тему со страховками, почти сразу же упёрлись в одну очевидную проблему. Сам я контактировать с каждым ходоком не мог — у меня на это просто не хватало времени. А Игната, молодого пацана-тихоню из Академии, ходоки всерьёз не воспринимали.

Роза, само собой, тут же предложила своего человека. Он тоже из ходоков и всегда специализировался на решении разных мутных вопросов. Я само собой отказался, так как человек Розы в первую очередь будет слушаться именно её приказов, а не моих. А меня это не устраивало.

Вот тут Степан и пригодился. Мужик, которого знал весь город и который, в свою очередь, знал про каждого ходока в городе. Атаман пришёл с претензией — Степан с ним поговорит. Ватага хочет пересчитать взносы — Степан съездит и разберётся. Плачущая вдова стоит у нашей лавки — Степан выйдет, выслушает и всё обязательно уладит.

После последнего выхода в Мёртвые земли Степан за стены города больше не выбирался. Не по возрасту и способностям, что поделать. А вот новая работа ему определённо нравилась.

Надежда за прилавком расставляла по полке какие-то банки, Сизый устроился на полу у окна и с интересом разглядывал что-то у себя под крылом, а Себастьян лежал на подоконнике с прикрытыми глазами. По ходу, утомили мы фамильяра.

Степан при виде меня приподнялся с табурета, но я махнул ему ладонью и сам дошёл до стола у окна. Тело после долгого жара было немного не в форме: ноги слушались с ленцой, плечи тянуло вниз, а каждый шаг отдавался в висках тупой волной. Но в целом, чувствовал я себя на удивление отлично.

— Здорово, Степан. Давно сидишь?

— С утра, Артём Родионович. Мне Надежда Петровна чайку налила, так что я не скучаю.

— Два раза уже налила, — буркнула Надежда от прилавка. — И пряники поставила.

— И они были очень вкусными.

Серафима бесшумно прошла к печке, взяла с лавки чайник и пристроилась у окна с другой стороны стола. Села, положила ногу на ногу и обхватила кружку ладонями.

Я подтянул к себе табурет.

— Ну и с чем пришёл?

Степан положил папку на стол, расстегнул, достал три листа и разложил их передо мной в ряд. Почерк у него был аккуратный, буква к букве, с завитушками в конце каждой строчки. Всегда меня удивляло, как у мужика, который половину жизни провёл по уши в болотной дряни Мёртвых земель, выходит такой каллиграфический почерк.

— У меня тут три вопроса, Артём Родионович. И к каждому, чтоб мне провалиться, хрен знает с какого конца подступиться. Я и так крутил, и эдак, — ни хрена не выходит. Голова уже дымится, а придумать ничего не могу.

— Ну давай с самого простого.

— Тогда с Жмура и начнём, — он постучал пальцем по верхнему листу. — Ватага у него свежая, я там ещё половины в лицо не знаю — собрал он её месяца полтора назад, не больше. Ну и на прошлой неделе записались к нам двое — Семёнов и Кузин, оба вроде как жмуровские. Пришли, вписались, взнос отстегнули, руку мне пожали — всё чин чинарём, красота. А вчера Хрусталёв-младший притащился и выдаёт: слышь, Степан, а нет у Жмура никакого Семёнова и никакого Кузина. А есть Серёга-Копыто и Митяй-Нытик, которых городская стража уже месяц ищет за поножовщину в кабаке. Они, красавцы, под чужими именами к нам и записались, чтоб по бумагам нигде не светиться. А Жмур в курсе, само собой. Молчит, своих прикрывает.

— И в чём беда?

— А беда вот в чём, Артём Родионович. Если один из этих двоих в Мёртвых землях останется, у нас по книгам выплата пойдёт семье Семёнова или Кузина. А семей таких по нашим бумагам не существует, сам понимаешь. Кто именно должен деньги получить, мы не знаем. Просто фамилия и всё. При этом Семёновых и Кузиных в Сечи — пол-города, у каждого третьего в родне такой найдётся. И рано или поздно какая-нибудь баба услышит краем уха, что вот, мол, страховая выплачивала за Семёнова. А у неё как раз муж-Семёнов в Мёртвых землях сгинул совсем недавно. И она припрётся к нам за деньгами. А мы ей — извини, не твой Семёнов. Она — как не мой, вот же в книге записано! И пойдёт разговор, что Морны деньги зажали, сироту обделили. После такого нас полгода вся Сечь полоскать будет, в жизни потом не отмоемся.

Степан откинулся на стуле и посмотрел на меня терпеливо, как смотрят на доктора, от которого ждут диагноза.

— И вот я эту задачку, Артём Родионович, кручу уже второй день. Так верчу, эдак верчу, ночью просыпаюсь — опять она у меня перед глазами стоит. И ни с какой стороны не подступишься, хоть тресни.

Он поёрзал на стуле.

— Выпихнуть этих двоих из списков — вариант никакой. Жмур-то сам по себе ватажник так себе, звёзд с неба не хватает. Только вот он при Кривым ходит, и если мы сейчас Жмура щёлкнем по носу — это всё равно что Кривому в морду плюнуть. А Кривой нам этого не простит, повод у него найдётся законный. Скажет: вот, мол, Морны со своими страховщиками начали честных ходоков гонять. И весь третий порог начнет от нас шарахаться, потому что за Кривым там половина мелких атаманов сидит.

Степан постучал пальцем по листу.

— Оставить всё как есть — тоже нельзя. Это ж бочка со взрывным зельем у нас под задом, сидим на ней и ждём, когда рванёт. А рванёт обязательно, вопрос только когда.

— Подожди, Степан. А с какого перепугу стража вообще в наши бумаги полезет? Мы ж им не подотчётны.

— Стража-то нет, Артём Родионович. А вот городская казна — да. Мы ж с каждого взноса в казну отчисляем, как положено, по закону. И раз в квартал казначейские крысы к нам приходят и книги проверяют: сколько взносов, с кого, сколько выплат. Всё чин чинарём, за этим следят. А дальше всё просто: зарплата у писаря казённая, невеликая, а семью кормить надо. И тут к нему стражник на чарку подсаживается: слышь, говорит, дружок, по нашим данным Серёга-Копыто где-то в жмуровской ватаге прячется под чужой фамилией. Полистай, мол, бумаги, нет ли там кого новенького из жмуровских. И монету ему на стол. Писарь полистает, а там — на тебе! — Семёнов значится, свеженький, как раз из ватаги Жмура, записался недавно. Стражнику больше и не надо: Копыто они в лицо знают, а ватага та самая, и записался недавно — вот и вся разгадка. Пошли брать.

— Погоди, Степан. А как эти двое вообще по Сечи передвигаются, если их стража уже месяц ищет? На улицу же нос не высунуть.

— А они по Сечи и не ходят, Артём Родионович. Дома отсиживаются, а как ватага на выход собирается — выбираются окольными путями, задворками. До ворот добираются так, чтоб ни одному патрулю на глаза не попасться. А уж на самих-то воротах их никто не проверяет. Там на выходе в Мёртвые земли стражники все прикормленные, ватаги им сколько себя помню отстёгивают, а они в дела ходоков носа не суют. Выходишь — иди с богом, возвращаешься — с тебя долю с добычи, и гуляй на все четыре стороны. Списки они не ведут, лиц не запоминают, а если и запоминают — молчат. Так что пока Копыто с Нытиком в Мёртвых землях трутся да по домам сидят — они чистые. Вот если начнут по городу шляться, да в кабаках бухать, так да — поймают.

Он потёр ладонью лоб.

— Вот потому переписать в книгах настоящие имена — вариант никакой. Жмур на стенку полезет, и будет по-своему прав: он своих под чужими именами схоронил как раз для того, чтоб такие вот щели прикрыть. А если стража до жмуровских людей через наши бумаги всё-таки доберётся — Кривой самого Жмура первым и сожрёт. За то, что подставился.

Он развёл руками.

— И я, Артём Родионович, совершенно не понимаю как эту проблему решить.

Я пробежал глазами по листу ещё раз. На самом деле думать тут было нечего.

— Да всё просто, Степан. Ты эти имена из книги убери, и дело с концом.

— Как это убери? Нельзя же так, Артём Родионович. Казённые крысы пронюхают, и нам потом не отмыться. У них на такие штуки чуйка как у голодной собаки на кость: чуть что не по форме, сразу в задницу вцепятся, не отдерёшь.

— Да ты не горячись. Убирать из общей книги никого не будем. Просто введём отдельный учёт, для особых ватаг. Кто хочет, тот в него и вписывается, по желанию.

— Это как?

— А так. Для обычных ватаг всё остаётся по-прежнему, поимённо. А для тех, у кого есть причины не светить своих людей в бумагах, заводим немного другой способ работы. Страховка у них назначается не на человека, а на атамана. Жмур перед выходом нам подтверждает: веду столько-то людей, вот столько взносов с меня, вот такая сумма. А кто именно у него в ватаге идёт под этими взносами, его забота, не наша. Если кто не вернулся, Жмур лично приходит и говорит: такой-то не пришёл, семья там-то, платим туда-то. Соврал атаман, значит, отвечает своей репутацией, и дальше мы с ним не работаем. Не соврал, так и отлично, все довольны.

— А казна?

— А казне мы в отчёт подадим общую сумму по ватаге. Всё же по закону поступает, ни копейки мимо. Просто за этот особый порядок Жмур нам сверху ещё платит, за приватность. Скажем, десятую часть от взноса сверху. И таких, как он, в Сечи думаю ещё пару десятков наберётся.

Степан молча переваривал услышанное.

— Хм. А ведь Жмур после этого первый за нас глотку рвать будет. У него в ватаге таких… — он чуть замялся, подбирая слово поаккуратнее, — с разногласиями с законом человека четыре. А может и все шесть, если покопаться.

— Вот и отлично. Жмур получает спокойствие за своих, а мы получаем с него доплату и самого Жмура в должниках. Плюс атаманы из помехи становятся нашими людьми: они и раньше все страховые случаи подтверждали, а теперь это закреплено напрямую. И ходоки такой порядок сразу одобрят, у них слово атамана и так дороже любой бумаги с печатью.

Надежда у прилавка тихо фыркнула и покачала головой.

— Красииииво, — протянул Сизый с пола и восхищённо щёлкнул клювом.

— Ладно, Степан, что там дальше?

Степан придвинул второй лист и потёр подбородок, разглядывая его так, будто за эти два дня успел выучить наизусть.

— Второй вопрос у меня такой. По городу слушок пошёл, Артём Родионович. Не самый приятный.

— Ну-ка, что за слушок?

— Складчина наша, говорят, ловушка. Мол, Морны по миру всякого насмотрелись, хитростей полный мешок, а теперь приехали в Сечь и решили здешних ходоков за жабры взять. Мол, Артём с отца денег запросил, получил отказ, и вот теперь своим умом крутится. Соберёт, значит, с ходоков полную казну взносами, а потом в один прекрасный день соберёт сундуки и фьють — в столицу, к папе под крылышко. А ходокам за все труды останется только кукиш с маслом нюхать. Слушок пока не громкий, шепотком разговаривают, оглядываясь. Но прилипчивый, зараза. Митяй говорит, в «Хромом» уже пару раз за вечер такие разговоры слышал, и мужики кивают, вроде верят.

— Имена кто пускает знаешь?

— Думаю, Щербатый с Кривым воду мутят. Или кто-то из их шестёрок по указке, лично-то они руки марать не будут. Им это сейчас выгоднее всех остальных. Ходок, который в складчину вписался, к ним за займом на лекаря уже не побежит, не нужен он ему стал. А на этих займах у них, сами знаете, полгорода на крючке сидит. Плюс, кстати, и скупка их тоже потихоньку просаживается: ходоки массово в нашу лавку сдавать идут, у нас же цены помягче. С двух концов им прилетает, вот и огрызаются как могут. Прямо-то они теперь не сунутся, кишка тонка после всех ваших дел. Но втихую гадить будут, это уж как ни крути. Не для того они свой куш в Сечи десять лет по крохам собирали, чтоб из-за какого-то мальца его…

Степан осёкся на полуслове. До него дошло, что именно он только что сказал и кому. Лицо у него разом осунулось, он выпрямился на стуле и посмотрел на меня совершенно другим взглядом.

— Артём Родионович, вы простите, я не то… я не имел в виду, что вы… это я их так, с их колокольни, значит, передавал, как они сами говорят…

Я отмахнулся.

— Да брось, Степан. Всё понятно.

Степан выдохнул и чуть обмяк на стуле.

Всё, что он только что рассказал, было ожидаемо. Скупщики и ростовщики в Сечи жили за счёт того, что держали ходока в постоянной финансовой петле: взнос за выход, долг за снарягу, кредит на лечение, заём на похороны. Так что любой инструмент, который хоть ненадолго вытаскивал ходока из этой петли, был для них врагом номер один. А я им сейчас подрывал сразу оба бизнеса — и скупки, и займы.

— Так. А где конкретно распускают слухи?

— Если по-честному, то основных мест четыре. «У Хромого» — это само собой, вечерами, под пиво. У «Парной» с утра, когда мужики из бани выползают размякшие и языкастые. А на базаре — у мясных рядов и у скупок, где ходоки днём добычу сдают. Вот там слухи и крутятся сильнее всего.

— А из наших там кто-то постоянно трётся? Чтобы послушал, о чём народ шепчется.

— В «Хромом» наши каждый вечер сидят, человека по три-четыре. У «Парной» с утра бывает Хрусталёв-младший, у него там кума-банщица, ему и так всё рассказывают. А на базаре Кузьмич днями толчётся, у него там и родня полрынка, и делишки свои.

— Ясно, Степан. Достаточно.

Я отодвинул лист в сторону и пару секунд просто смотрел в окно, прокручивая услышанное в голове. Первый порыв у любого нормального человека в такой ситуации понятный. Бежать по тем же четырём точкам, покупать всем пиво и убеждать, что Морны никуда не собираются, что Морны теперь в Сечи на веки вечные, а кто говорит обратное, тот сам дурак и ничерта не понимает.

Придётся бегать, доказывать и при необходимости даже прослезиться. В общем, позориться на весь город со всей мыслимой самоотдачей. И вот именно этого делать было категорически нельзя.

Подобные слухи всегда держатся на одном — на страхе. На простом человеческом страхе, что ты отдал свои кровные чужому дяде, а чужой дядя вот-вот соберёт манатки и свалит в закат. И перебить этот страх словами у меня не получится, хоть каждому ходоку по пять раз в ухо прокричи, что Морны останутся в Сечи навсегда. Не поверят. А вот показать им что-то такое, что можно потрогать своими руками — совсем другое дело. Что-то большое и основательное, такое, что с Сечью срастётся и с места уже не сдвинется.

И тут у меня в голове всплыла одна давняя задумка, до которой у меня никак не доходили руки. И сейчас её реализация очень бы помогла общему делу.

Я ведь всё это время думал о ходоках каким-то на редкость зауженным взглядом. Складчина, взносы, выплаты по смерти, выплаты по увечью, работа с атаманами. Всё это правильно, всё это нужно, и всё это я продолжу делать дальше.

Но ходоков в Сечи от силы тысячи две, и это ещё в самый разгар сезона, когда сюда набегают все кому не лень. А сам город, если прикинуть на глаз, тянет в тёплое время тысяч на пятнадцать-двадцать, не более. Выходит, ходоки — это меньше одной восьмой части населения. А остальные тогда кто?

Семьи самих же ходоков, их жёны и дети. Добытчики со своими семьями, которых ничуть не меньше. Ремесленники и их подмастерья, торговцы с приказчиками, грузчики, возчики, прачки, трактирщики, банщики, прислуга богатых домов, стража, каторжане, студенты Академии, чиновники канцелярии. Тысячи и тысячи людей, которых моя складчина не касается вообще никак. Но которые точно так же травятся водой, болеют, рожают, режутся топорами, обмораживаются по зиме и помирают от любой пустяковой болезни. Потому что лечить их в Сечи попросту некому.

Пара нормальных лекарей на весь город, к которым очередь на две недели вперёд. Несколько знахарок с сушёными жабами и заговорами на воду. Ну и алхимики вроде Нади — только лечиться у алхимика обычному жителю Сечи не по карману, туда идут уже когда совсем край и деваться некуда.

Вот и вся местная медицина. Остальные пятнадцать тысяч выкручиваются как умеют: кому бабка травяной отвар сварила, кому сосед посоветовал прикладывать подорожник к ране, кому сердобольная тётка-соседка зуб ниткой к двери привязала и хлопнула посильнее. Это не город, а медицинская пустыня какая-то, в которой я сижу уже третий месяц и почему-то занимаюсь исключительно ходоками.

А если подойти к делу с головой, то медицина в Сечи — это и не благотворительность никакая, и не барская прихоть от скуки. Это устойчивый, долгий, жирный бизнес на город в пятнадцать тысяч человек, которому деваться со своими болячками решительно некуда.

— Степан, — сказал я, — оставь-ка на минуту историю со слухом. У меня к тебе другой разговор по этому же поводу.

Степан удивлённо приподнял брови, но молча кивнул и отодвинул свои листы в сторону.

— Я открываю в Сечи лечебницу.

Степан моргнул.

— Это в каком смысле лечебницу, Артём Родионович?

— В самом прямом. Нормальное здание, нормальные лекари, нормальный приём. Чтобы баба с захворавшим мальцом не ждала две недели приёма у единственного городского лекаря, а попала на осмотр в тот же день и за разумные деньги. Чтобы кузнец, обжёгший руку у горна, не ковылял через пол-Сечи в поисках, кто его посмотрит, а сразу направился к нам. Чтобы жена добытчика могла нормально родить, а не помирать вместе с ребёнком на руках у перепуганной свекрови. Для ходоков у нас уже есть складчина, их беду мы закрываем. А вся остальная Сечь как жила без нормальной медицины, так и живёт.

Степан откинулся на стуле и какое-то время молча переваривал услышанное.

— Погодите, Артём Родионович. А это-то тут при чём? Мы же про слух говорили.

— Это при том, Степан, что лучшего ответа на этот слух я придумать не могу. Ходок ходит по городу и видит вывеску «Лечебница Морна». Заходит ещё через неделю — вывеска на месте, внутри лекари работают. Заходит через месяц — та же вывеска, только ещё пристройку возводят. И ходок сам себе говорит: а хрен ли Морны куда-то собираются, если они тут настоящую стройку затеяли?

До Степана начало доходить. Он кивнул медленно, пару раз, будто мысль укладывалась по полочкам.

— А деньги-то откуда на стройку брать? Из складчины?

— Ни в коем случае, Степан. Из складчины нельзя брать ни единой копейки. Это ты себе сразу заруби на носу. Казна складчины неприкосновенна, она существует только для выплат и ни для чего больше. Если ходоки хоть краем уха услышат, что мы их взносами лечебницу строят, нас уже никакой слух не спасёт, нас живьём съедят. На лечебницу у меня пойдут свои деньги, те, что с баронств поступают. Причём постепенно, не единой кучей. А ещё я собираюсь поговорить с мадам Розой про долевое участие. Думаю, ей такое предложение должно прийтись по вкусу.

Степан уважительно присвистнул.

— Мадам Роза женщина серьёзная. И деньги свои считать умеет.

— Вот и отлично, что умеет. Значит, точно согласится, потому что дело прибыльное. Так, поехали дальше. Мне нужны лекари. И пока ты не побежал их зазывать, сразу поясняю. Те двое, что сейчас в Сечи работают, мне ни к чему. Лекари они так себе, честно говоря, да и прикормлены со всех сторон. Так что нет, мне нужна новая кровь. Подбери пару толковых людей из наших, которые съездят по соседним городам и поищут подходящие варианты. В первую очередь туда, где поспокойнее и конкуренция среди лекарей повыше.

— А кого искать-то? Простых лекарей, без дара?

— Можно и простых. Главное, чтобы были грамотные, с опытом и нормальной практикой, а не какие-нибудь забулдыги, которые двух слов связать не могут, а уже руки к больному тянут. Условия им предлагаем достойные: хорошее жалованье, переезд на наш счёт, жильё в Сечи ну и ещё что-нибудь — тут лучше с Игнатом поговори, что наши финансы потянут. Но кроме обычных лекарей, Степан, пусть твои ребята присматриваются ещё и к слабым целителям.

Степан нахмурился.

— Слабых? Так слабого целителя в приличное место и не возьмут. Кому он там нужен со своим даром на полмедяка?

— Вот именно. Поэтому они мне и нужны в первую очередь.

Надежда у прилавка перестала возиться с банками и повернулась к нам, вытирая руки о фартук.

— А ведь Артём-то дело говорит, Степан. Я сама такого знаю, Лёвушку Перышкина. Ему лет тридцать, дар ранга Е, сидит в Кучеровке третий год, кошек лечит да старухам спины мажет. А парень-то толковый, руки золотые, только никому не нужен. В гильдию его не взяли, в приличный дом лекарем тоже.

— Вот-вот, Надь. И таких по всей Империи хватает, куда ни плюнь. Представь себе такого целителя. Родился он, допустим, в семье купца или ремесленника. Для родни радость, пусть и слабо, но одарённый. Только радость быстро кончается. В гильдию Целителей не берут, у них там свои стандарты, ниже определённого ранга они человека в упор не видят. К серьёзному мастеру учеником тоже не пристроить — у мастеров очередь из кандидатов посильнее. В богатый дом домашним лекарем не нанимают, там хотят ранг хотя бы C. А работать обычным лекарем магам гордость не позволяет.

— Это да, — кивнула Надежда. — Одарённые с простыми лекарями на одну лавку не сядут. У них там свои понятия. Думают, раз дар есть, то они выше обычного образованного человека на три головы.

— Вот и получается, — продолжил я, — болтается такой целитель где-нибудь в провинции на частной практике. Сегодня у купеческой жены мигрень снял, серебряную монету получил, а завтра неделю клиентов ждёт и щи жидкие хлебает. Заработок нестабильный, будущего никакого, семью толком не прокормить.

Серафима, всё это время молча крутившая кружку в ладонях, подняла на меня ровный холодный взгляд.

— Артём, а ты вообще уверен, чтоб подобные экземпляры хоть на что-то способны? Если человек три года сидит в какой-то там Кучеровке и лечит кошек, у него уже рука подзабыла, что такое нормальная работа. И характер испорчен. Он обижен на весь мир, и в первую очередь — на целителей поудачливее. А тут пусть и за хорошую зарплату, но придётся лечить обычных женщин и городских ремесленников. Не думаешь, что это может кончиться каким-нибудь срывом?

— Хороший вопрос, Сим. И именно поэтому я лично поговорю с каждым из отобранных кандидатов. Дар Оценки покажет мне всё: и реальный уровень навыков, и озлобленность, и склонность к предательству. Если в человеке есть гниль, я это увижу до того, как мы подпишем с ними соглашение. А если не гниль, а просто опустил руки от безнадёги, — это совсем другой разговор.

Надежда снова вмешалась:

— Я тебе, Артём, ещё вот что скажу. У таких целителей есть потолок роста, и очень приличный. Дар-то у них пробуждён, ядро работает. Просто никто с ними в жизни этим не занимался, они сами на себе крест поставили после первого отказа. А если с ними нормально поработать, с ранга Е можно спокойно до D довести, а иногда и до C. Только этим надо заниматься серьёзно, не на отвяжись.

— Вот именно, Надь. Этим мы и будем заниматься. Я с каждым из них отдельно сяду, посмотрю дар, найду слабые места в развитии и подскажу, как расти дальше.

Степан молча слушал нас троих, потом хмыкнул в бороду и покачал головой.

— А ведь вы, Артём Родионович, под себя целую систему подгоняете. И бойцов из ребят в Академии растите, и собственное целительское направление теперь открываете.

— Что-то типа того… — протянул я.

На мгновение все задумались, после чего Степан снова встрепенулся:

— А где строить-то будем?

— Рядом с лавкой Надежды. Желательно вплотную или через дом. Мне нужно, чтобы весь этот квартал постепенно становился нашим. Лавка, тренировочная площадка, лечебница, со временем ещё что-нибудь прибавится. Ищи подходящее здание, хоть выкуп, хоть аренду с правом выкупа. Не торопись, но и не тяни.

Степан поскрёб затылок, хотел что-то сказать, потом хмыкнул и спросил другое.

— Артём Родионович, а руководить-то всем этим хозяйством кто будет?

Я посмотрел на Серафиму, которая всё это время сидела за дальним концом стола с кружкой в руках и делала вид, что её происходящее никак не касается. Под моим взглядом она медленно подняла голову и прищурилась.

— Серафима, — сказал я.

В лавке разом стало тихо. Секунду она просто на меня смотрела, потом моргнула и переспросила:

— Ч-чего ты сейчас сказал?

Чёрт… Кажется, меня сейчас заморозят…