Едва я, опираясь на руку Дарсама, взобрался наверх по лестнице, показалась спешившая мне навстречу ньяи Онтосорох.

— Ну это уж совсем никуда, ньо! Заставляешь себя ждать так долго. Аннелис слегла от тоски.

— Молодой господин тоже болен, ньяи. Я его сюда чуть не тащил.

— Ничего. Теперь только свести их вместе, и все будет в порядке. Болезни как рукой снимет.

Слова были стыдные, но подействовали они точно антитоксин, от которого дерево в голове начало чахнуть. Ньяи, улыбаясь, схватила меня за плечо и стала шептать на ухо ласковым шепотом:

— Жар у тебя есть небольшой, это верно. Ну да ничего. Пойдем, синьо. Уж слишком долго ей пришлось дожидаться. А ты и весточки-то никакой не прислал.

Голос ее был такой мягкий, такой проникновенный, словно это моя любимая матушка стояла рядом, а я опять был маленьким мальчиком, которого она когда-то баловала. Но у меня глаза все равно затравленно бегали из угла в угол. Роберт в любое мгновенье мог выскочить откуданибудь из темноты и смять меня в своих могучих объятиях.

— Где Роберт, Ма? — спросил я, когда мы поднимались по внутренней лестнице.

— Тсс! Незачем тебе о нем спрашивать. Он сын своего отца.

Почему я так размякал в руках этой женщины? Будто превращался в ком сырой глины, из которой она была вольна лепить все, что ей вздумается. Почему ничто во мне не восставало? Я не испытывал ни малейшего желания сопротивляться. Как будто она, прочтя мои сокровенные мысли, вела меня в том направлении, которое я сам выбрал.

Верхний этаж выглядел намного роскошнее. Коридор почти во всю длину был устлан коврами. Я шел, не слыша звука шагов. Из распахнутых окон открывался красивый вид — савахи, суходольные поля и перелески, перемежаясь, раскинулись до самого горизонта. Небольшая группа людей заканчивала жатву — убирали последний урожай. Оставленные под паром делянки заливных полей ждали конца сухого сезона.

Газеты писали, что урожай в этом году выдался большой, обильный. Ввозить низкосортный рис из Сиама не понадобится, хотя самые плодородные орошаемые земли на Восточной и Центральной Яве практически заняты только под сахарным тростником. По словам одного обозревателя, это знак божий: господь ниспослал свое благословение королеве Вильхельмине — самой молодой из царствующих 0с0б, коронованной в столь юном возрасте.

Мы остановились перед кроватью. Ньяи поправила одеяло, которым была укрыта Аннелис. Под ним угадывались

очертания высокой девичьей груди. Ньяи вложила руку дочери мне в ладонь.

— Аннелис, милая...

Девушка с трудом приоткрыла веки. На нас она не смотрела. Ее тяжелый взгляд медленно скользнул по потолку, потом глаза опять закрылись.

— Минке, не оставляй мою любимицу, ньо...— прошептала ньяи.— Если ты и сам болен, выздоравливай поскорее, сейчас же. Вылечи мою дочь.— Слова ее звучали как молитва.

Она пристально вгляделась в меня молящими глазами.

— Решай сам, как это сделать, сынок. Лишь бы моя дочь поправилась... Ты человек образованный, понимаешь, что я имею в виду.— Она потупила взгляд, точно ей стыдно было смотреть на меня. Обеими руками сжала мое предплечье. Потом, внезапно повернувшись, вышла из комнаты.

Я нашел под одеялом другую руку Аннелис. Холодная, Приблизил губы к лицу девушки и окликнул ее по имени, негромко. Она улыбнулась, но глаза ее оставались по-прежнему закрыты. Жар не очень сильный. В ту же минуту я понял: сорняк, взраставший у меня в голове, куда-то пропал, он исчез вместе с корнями и побегами и теперь, наверное, иссыхал где-то — уж не знаю где.

Как она близко, эта девушка. Сердце у меня забилось быстрее, разгоняя по всему телу жаркую кровь. Я начал покрываться испариной.

— Ты ведь ждала, когда вернется твой Минке?

Было это игрой моего воображения или на самом деле, но мне показалось, что она слабо кивнула, Веки ее оставались сомкнутыми. И губы тоже.

— Ты скучала по мне, Анн? Ну конечно, скучала. И я скучал по тебе. Честное слово. Если бы только ты знала, как мне хочется все время быть рядом с тобой, Анн. Если бы ты украсила мою жизнь, я чувствовал бы себя так, словно весь мир принадлежит мне, потому что ты — это само счастье. Открой глаза, Анн, твой Минке уже рядом.

Я услышал, как Аннелис вздохнула. Веки ее были попрежнему сомкнуты. И губы.

Неужто девушка не узнает мой голос? Тогда я легко провел ладонью по ее лицу, щекам, волосам. Она чуть повернула голову и опять вздохнула. А вдруг она умрет? Умрет? Такая красавица? Я обнял ее и поцеловал в губы. Сердце у

нее в груди билось медленно, чуть слышно. Пальцы едва заметно подрагивали.

— Анн! Аннелис! — почти крикнул я ей в ухо.— Проснись, Анн!-— стал трясти ее за плечи.

Она открыла глаза. Невидящие зрачки, устремленные куда-то вдаль, не остановились на моем лице.

— Ты не узнаешь меня, Анн? Меня? Минке?

Она улыбнулась. Ее глаза и теперь смотрели мимо, не задевая моего лица взглядом.

— Анн, не надо так, Анн! Разве ты не рада, что твой Минке приехал? Я уже здесь! Ну что мне, снова уехать, бросив тебя? Анн, Аннелис!

Только бы девушка не умерла у меня в объятиях. Я встал. Отер пот с мокрого лба.

— Продолжай, ньо,— подбодрила меня ньяи, приотворив дверь.— Говори с ней, говори не переставая. Доктор Мартинет так и советовал.

Я оглянулся. Ньяи уже прикрывала дверь снаружи. У меня отлегло от сердца, когда я услышал ее слова. По всей видимости, смерть сейчас Аннелис не грозит. Просто она еще не пришла в сознание.

Я присел на край постели. Заглянул в ее невидящие глаза.

— Ну нельзя же так все время, Анн, — сказал я, убеждая самого себя. Отбросил в сторону одеяло. Потянул ее за обе руки и заставил сесть. Но она была настолько слаба, что сразу упала на подушку, стоило мне ее отпустить. Я проделывал это опять и опять — сидеть она не могла.

Что же придумать?

Я еще раз поцеловал ее в губы. Кисти девушки опять задвигались — чуть-чуть, однако заметнее, чем прежде. Я подложил ей под голову левую руку и снова заговорил:

— Если ты будешь болеть, Ани, кто же тогда поможет Маме? Никто. Так что поправляйся. Тебе надо быть здоровой, чтобы ты могла работать и гулять со мной. Будем кататься на лошадях, Анн. Вокруг Сурабаи.

Я внимательно всмотрелся в глаза Аннелис, устремленные вдаль, и в черноте ее зрачков увидал свое лицо. Но она меня по-прежнему не видела. Впрочем, подумалось мне, еще совсем недавно в этих глазах не было даже отражения моего лица.

Снова появилась ньяи Онтосорох, с двумя стаканами теплого молока. Один стакан она поставила на стол. Другой поднесла мне прямо к губам.

— Пей, Минке, все сразу.— Я осушил стакан до дна.— Поправляйся, ньо, будь здоровым и сильным. От больного и слабого никому нет пользы.— Затем повернулась к Аннелис: — Просыпайся, Анн, Минке уже здесь, рядом с тобой. Кого еще ты ждёшь?

Не проявив никакого интереса к тому, была ли реакция на ее слова, она опять ушла.

Состояние девушки оставалось без перемен и тогда, когда прибыл доктор Мартинет. Я опустил голову Аннелис на подушку, чтобы встать и поздороваться.

— Это Минке, господин доктор,— сказала ньяи.— Сегодня он приглядывает за Аннелис.— Мы обменялись с ним рукопожатиями. Какое-то время глаза ньяи пытливо всматривались в нас обоих, потом она добавила: — Извините, мне надо пойти вниз.

— Значит, это вы господин Минке, ученик ха-бэ-эс? Отлично. Юноша, которого одарила любовью такая красивая девушка, может считать себя счастливым, — довольно невнятно пробормотал он по-голландски.

— Я здесь всего около часа, господин доктор. Когда я пришел, Аннелис была в таком же состоянии. Меня беспокоит, господин доктор, что...

Этот человек — ему было лет за сорок — непринужденно улыбнулся и, покачав головой, положил мне руку на плечо.

— Вы неравнодушны к этой девушке? Скажите откровенно.

— Да, господин доктор.

— Иу вас, я полагаю, нет намерения ее дурачить? — Он вперил в меня сверлящий взгляд.

— Почему это я должен ее дурачить?

— Почему? Потому что гимназисты, ученики ха-6э-эс, обычно пользуются у девушек большим успехом. Так уж повелось с тех пор, как существуют эти школы. И здесь, и в .Батавии, и в Семаранге¹. Я повторяю, господин Минке: у вас нет намерения ее дурачить? — Видя, что я молчу, он продолжил: — Этой девушке нужно только одно — вы, господин Минке. У нее есть все, кроме вас.

Я опустил голову. Душу мою охватило смятение. Нет, конечно, намерения обмануть Аннелис у меня не было. Но и начинать что-то серьезное я ни с одной девушкой не по-

1 Семаранг — крупный город на северном побережье Центральной Явы.

мышлял. И тут на тебе — Аннелис желает, чтобы я безраздельно принадлежал ей. Вот уж поистине испытание, которое я же сам на себя и навлек. А ведь моральные соображения заставят меня подтвердить то, в чем я, собственно говоря, еще далеко не уверен...

— Вы-то, наверно, хотите, чтобы она пришла в сознание?

— Конечно, господин доктор, очень хочу и буду вам признателен.

— Она очнется. Дело в том, что я, пока вы отсутствовали, непрерывно давал ей снотворное. Не видя вас, но оставаясь в сознании, она бы не избежала психического срыва. Следовательно, это по вашей милости она так долго получала наркотики. С другой стороны, от чересчур длительного воздействия наркотических средств у нее могло не выдержать сердце. Так что все на вас сходится, милостивый государь, всему вы причина.

— Я очень сожалею.

— НУ что ж, она сама вас выбрала.

Я не отозвался. А он продолжал:

— Скоро она уже будет приходить в себя. Примерно через четверть часа. Когда сознание начнет возвращаться, заговорите с ней, но только поласковее. Никаких резких или грубых слов. Все зависит от вас, сударь. Ее ничем нельзя расстраивать. Не дайте ей почувствовать себя несчастной. И оставайтесь при ней до тех пор, пока действие наркотика не прекратится.

— Хорошо, господин доктор.

— Вы были аттестованы в этом учебном году? Вас перевели?

— Да, господин доктор.

— Поздравляю. Если позволите, я хотел бы узнать, как ваша фамилия.

— У меня ее нет, господин доктор.

Он кашлянул, точно поперхнувшись чем-то. Его взгляд, скользнув, задержался на моем лице. На одно лишь мгновение. Потом он отошел к окну и принялся рассматривать суходольные поля и цветник, разбитый перед домом.

— Подойдите сюда,— позвал он меня, не оборачиваясь.

Я стал рядом с ним у окна.

— Почему вы скрываете вашу фамилию?

— У меня ее действительно нет.

— А имя, которое вам дали при крещении?

— Его тоже нет, господин доктор.

— Как это можно — учиться в ха-бэ-эс, не имея ни фамилии, ни христианского имени? Не хотите же вы сказать, что вы туземец?

— Да, я туземец, господин доктор.

Он взглянул на меня. В голосе его послышалось недоверие:

— Туземцы ведут себя иначе... Даже те, что учатся в ха-бэ-эс. Вы что-то скрываете.

— Нет.

Он довольно долго молчал. Должно быть, это плохо укладывалось у него в голове.

— Еще один вопрос, если не возражаете. Смогли бы вы всегда быть, скажем, сердечны и искренни в отношениях с Аннелис?

— Конечно.

— Всю жизнь?

— А в чем дело, господин доктор?

— Это несчастное дитя. Она не выносит никакой грубости. Она мечтает о ком-нибудь, кто бы искренне любил и жалел ее. Ей живется одиноко, она чувствует себя беззащитной, чужой в окружающем мире. И все свои надежды связывает только с вами.

Он, конечно, преувеличивал. Поэтому я возразил:

— У нее есть мать, которая ее направляет, воспитывает и любит.

— В глубине души Аннелис не верит, что отношение матери к ней не изменится. Она каждую минуту ждет, что вотвот может произойти взрыв и мать отвернется от нее.

— Хм-м... Мама — женщина мудрая, господин доктор.

— Этого никто не будет отрицать. Но Аннелис в глубине души ей не доверяет. Возможно, она втайне убеждена, что мать больше привязана к хозяйству, чем к ней. Наш разговор — строго между нами, сударь. Других в это посвящать не следует. Вы понимаете.

Он опять надолго замолк. Потом вдруг:

— Итак, вы меня понимаете,

— Да, приблизительно.

— Никаких резких, грубых слов, ничего, что может расстроить. Она вас любит. Я говорю это прежде всего потому, что яванские мужчины не привыкли обращаться с женщинами мягко и деликатно, они не балуют их сердечным теплом и искренностью. Вы знакомы с европейской культурой, и вам, конечно, известна разница между отношением к женщине европейского мужчины и туземца. Если

вы такой же, как все остальные яванские мужчины, эта девушка долго не проживет. Скажу вам откровенно, сударь: в лучшем случае она станет живым трупом. А теперь допустим — я говорю только «допустим», — что вы женитесь на ней... будут ли когда-нибудь у вас, кроме нее, и другие жены?

— Женюсь на ней?

— Да. Во всяком случае, она об этом мечтает. Вы ведь женитесь на ней?

— У меня пока не было намерения свататься, господин доктор.

— Ради спасения этой девушки я мог бы передать предложение от вашего имени.

Я не нашелся что сказать.

— Итак, вы на ней женитесь. И у вас не будет других жен, кроме нее.— Он протянул мне руку, рассчитывая услышать из моих уст твердое обещание.

Я ответил на рукопожатие. У меня ведь и в самом деле никогда не было намерения иметь более одной жены. Я и сейчас как наяву слышал голос старой женщины, моей бабушки: «Всякий мужчина, который имеет более одной жены, наверняка обманщик. И становится он обманщиком, сам того не желая».

— У этой девушки очень нежная, ранимая душа, она не в состоянии сносить обиды, ее всегда надо опекать, оберегать, лелеять. По-видимому, она лишена собственного «я». Оно было у нее кем-то отнято.

— Отнято?

— Да. И, думается, кем-то очень ей близким.

— Кем же, господин доктор?

— Не знаю. Вы сами должны выяснить. Эту девочку, еще столь юную, терзают какие-то мучительные проблемы, загнанные ею вглубь, никому доселе не высказанные. Поэтому она живет, ощущая себя круглой сиротой. Постоянно зависящей от кого-то. Никогда не чувствуя себя уверенно даже в кругу своих близких. Ей нужна опора. Поскольку девочка росла и воспитывалась в роскоши, она не сознает силы богатства. Для нее богатство — ничто. Вот вам тот вывод, к которому я пришел, наблюдая за ее состоянием.

Доктор Мартинет вытащил из верхнего кармана монокль и вставил его себе в правый глаз. Взглянул на часы, а затем в упор воззрился на меня.

— Благодарю вас за откровенность, сударь. Посмотрите, какой безмятежный, мирный пейзаж. Счастье еще, что девушка живет здесь в роскоши и покое. Не будь этого, не знаю, что бы с ней стало.

На смену семечку вещего дерева в голову мне тут же запало другое: я принялся гадать, что бы могли значить эти слова доктора.

— Вы меня извините. Я не психиатр. Но я много раз пытался беседовать с ее матерью, этой необыкновенной женщиной. Должен вам сказать, что столь глубокая образованность в женщине уже само по себе явление необычное. Даже там, в Европе. Правда, за каждым ее словом, за всей ее учтивостью, воспитанностью и эрудицией стоит непреклонный нрав человека озлобленного, ничем не желающего поступиться. Однако, мне думается, она стала такой неосознанно. Что-то было пережито, единожды или многократно, что привело ее к этому. Я не знаю, что именно. Железный характер, острый ум, но более всего прочего успех — успех в любом деле, за которое она бралась, — сделал ее личностью сильной и смелой. Хотя все же в определенном смысле она явно неудачница. Это и понятно: про-: белы, бросающиеся в глаза, имеются у всякого самоучки.

Больше доктор Мартинет ничего не объяснил. Он рассчитывал, что я сам буду доискиваться до смысла его намеков.

— Пора уже ей приходить в сознание, — сказал он вдруг, оглянувшись, и направился к своей пациентке. Пощупал у нее пульс, затем махнул мне рукой, подзывая.— Да, господин Минке. Еще несколько минут, и она вновь начнет становиться той Аннелис, какой вы ее знали. Надеюсь, ваше присутствие здесь поможет ей полностью выздороветь. Отныне, сударь, эта девушка не моя пациентка, а ваша. Все, что я вам сообщил, — совершенно конфиденциально. До свидания.

Он переступил порог комнаты и, прикрыв за собой дверь, исчез.

Ну вот, теперь хоть можно пожалеть самого себя. В последние дни потрясения обрушивались на меня одно за другим. А что еще ждет впереди?

Человек истинно творчески мыслящий, Минке, сказал когда-то Жан Маре, кто бы он ни был: художник ли, вождь, военачальник, потому и велик, что жизнь его исполнена больших и сильных потрясений — эмоциональных, духовных или физических. Он говорил это после того, как я рассказал ему биографии голландских поэтов Вондела и Клоса. Величие без напряжения духовных сил — всего лишь призрак; дутое величие, создаваемое людьми в погоне за деньгами.

Жан Маре, между прочим, ещё говорил, что мои сочинения уже начали публиковать. Возможно, это соответствует действительности. Я тот, из которого вырастет когда-нибудь великий писатель. Вроде того, о чём говорила ньяи. Или вождем, провозвестником народных чаяний, как надеется семейство де ля Круа. А быть может, наоборот — стану зловонным трупом, которого поглотит небытие, подобно Роберту Меллеме (если Дарсам не обманул).

Я услышал, как Аннелис вздохнула и пошевелила пальцами. Нет, она поправится, она выживет. Я отошел чуть дальше и сел на стул, не отрывая взгляда от неё. И всё-таки она ослепительно красива, эта болезнь: нежная кожа, нос, брови, губы... всё. И мне показались сомнительными рассуждения доктора Мартинета о легкоранимой душе такой прекрасной девушки. Да неужели это и впрямь возможно — за такой прекрасной телесной оболочкой была бы скрыта ранимая душа? И неужто я, посторонний человек, недавний знакомый, теперь тоже обязан быть при ней — единственно потому, что она красавица? Как всё перепуталось в моей жизни. Вот тебе, философия, последствия твоих художеств...

— Мама! — позвала Аннелис. Теперь и колени её под одеялом дрогнули.

— Анн!

Девушка открыла глаза. Взгляд их по-прежнему был отсутствующим. Отныне она моя пациентка, сказал Мартинет. Я едва удержался от смеха, имея это в виду: значит, сейчас уже я тот врач, который должен её лечить.

Я взял стакан со стола. Одной рукой приподнял ей голову и влил немного молока в рот. Она причмокнула губами. Да, похоже, сознание приходит. Я влил ещё. Она сделала небольшой глоток.

— Анн, пей, дорогая, допивай всё, — сказал я, наклоняя стакан.

Она пила глоток за глотком.

Вошла ньяи, держа в руках поднос с обедом на двоих.

— Почему вы сами носите, Мама?

— Нет, не потому. Просто чужим, наверх, ходить не позволено.

не позволено. Значит, доктор верно сказал — она скоро придет в себя?

— Да, Мама, совсем скоро.

— Кстати, Минке, господин доктор еще говорил, что находиться при ней должен только ты. Так что командуй.— Она опять ушла.

Аннелис снова открыла глаза. Теперь она меня увидела.

— Что у тебя болит, Анн?

Она не ответила, но продолжала на меня смотреть. Я опустил ее голову на подушку. Прекрасные линии лица — моя рука сама тянулась, чтобы легонько провести по нему пальцами. Пряди волос, копчики которых отливали золотисто-коричневым цветом, брови такие густые и пышные, будто взращенные на тучной ниве. И длинные загнутые ресницы, делавшие глаза подобными двум лучистым звездам на ясном небе ее лика, более ясного, чем само небо.

Где еще, в каком уголке мира человеческого, сыщется такая совершенная креольская красота, такая гармония форм и линий, какой я любовался сейчас? Только однажды созданная богом и воплощенная лишь в этом теле. Нет, я никогда не оставлю тебя, Анн, что бы ни крылось там, в глубинах твоей души. Я готов выстоять, я не отступлю ни перед чем и ни перед кем.

— Знаешь, Анн,— сказал я ей, — сегодня чудный день. Правда, жарче, чем обычно, но зато не очень влажно.

Девушка все смотрела на меня. Взгляд ее был прикован к точке, находившейся где-то на кончике моего носа. Она по-прежнему безмолвствовала. Только веки у нее иногда смыкались, медленно-медленно. Однако красота ее и сейчас была великолепна — великолепнее всех человеческих творений, богаче всех россыпей слов, что хранятся в сокровищнице языка. Она была даром божьим, неповторимым и единственным. И уготованным только мне одному.

— Ну встань же, приди в себя, цветок Сурабаи! Неужто ты не знаешь — ведь даже Искандар Двурогий* и Наполеон на коленях молили б тебя о любви? Не знаешь, что ради прикосновения к твоей коже они готовы были бы принести в жертву целые народы и страны? Вставай, мой цветок, вставай — без тебя нет мне жизни.— И я неожиданно для себя поцеловал ее в губы.

Глубокий вздох, вырвавшийся из ее груди, коснулся

1 Искапдар Двурогий — под этим именем в историографизеской традиции мусульманских стран Востока известен великий полководец древности Александр Македонский (356—323 гг. до и. э.).

моего лица. Я снова стал вглядываться в нее. Губы ее улыбались. Глаза тоже. Только говорить она еще не могла. Тогда я, точно Соломон, воспевавший красоту дев Израилевых, принялся, не жалея слов, рассыпать похвалы ее совершенствам: подбородку, щекам, груди, тонкому стану, взгляду лучистых глаз, шее, волосам — всему. И остановился, только услышав:

— Мас!..

— Анн! Моя Аннелис! — возопил я.— Ну вот ты и по- `правилась! Поднимайся! Пойдем! Пойдем, моя богиня!

Она шевельнулась. Слабо взмахнула рукой. Я протянул ей свою.

— Давай я тебя понесу.— И я подхватил ее. Поднял на руки. Да, поднял... Но сил, чтобы нести ее, у меня не’ было. Ай да силач, не мог удержать на руках девушку! Я опустил ее на пол. Она шла, ступая дрожащими ногами и поша- `тываясь. Я ее поддерживал. К черту стулья, стол!.. Подвел ее к окну, где совсем недавно стоял рядом с доктором Мартинетом и он производил меня в целители. Опять перед глазами привольно раскинулись поля. Солнце уже клонилось к закату.— Посмотри, Анн, видишь там лес, едва заметный, на самом горизонте? И горы, и небо, и поля? Тебе видно, Анн? Хорошо видно?

Она кивнула. Сильный ветер, порывами налетая из бескрайней шири, словно сквозь трубу, задувал в оконный проем. Аннелис бил озноб.

__ Тебе холодно, Анн?

— Нет.

— Лучше тебе опять лечь.

— Я так хотела быть рядом с тобой. Вот как сейчас.

’Очень давно хотела, а ты не приезжал. Я приехал, Анн.

— Не отпускай меня, мас, держи крепче.

— Ты простынешь.

— Сегодня довольно тепло. А тот лес вдалеке кажется не таким, как всегда. И ветер тоже. И эти горы. Даже птицы.

— Ты уже поправляешься, Анн. Начинаешь выздоравливать.

— Я не хочу болеть. Я и не болела. Ждала только, когда ты приедешь. .

Да и моя болезнь тоже прошла, Анн... Что-то вдруг заставило меня оглянуться. За приоткрытой дверью я успел заметить ньяи и доктора Мартинета. Они не вошли. Дверь снова закрылась...