Дверь скрипнула, и Джеймс замер.

«Проклятая дверь! Ты не можешь вести себя потише?!»

Несмотря на коварство петель, кажется, никто ничего не заметил: из комнаты мадам Клопп, как и за миг до этого, раздавался все тот же храп – старуха не жалела ни собственных легких, ни чужих ушей. Даже если сейчас кто-то отнес бы ее на Чемоданное кладбище и там прикопал, из-под земли все равно доносилось бы это хрипло-свистяще-рокочущее «хр-бр-фиу-фиу», а соседние мертвецы в едином порыве восстали бы из своих могил и возопили бы: «Пощады!»

Но у воображаемых мертвецов, как, впрочем, и у реальных, не было своего профсоюза, куда они могли бы пожаловаться на нарушение спокойствия, а для Джеймса храп мадам был сейчас приятнейшей музыкой. «Хорошо, что я не пожалел снотворного порошка», – подумал он. Когда кузен аптекаря вернулся в «Горькую Пилюлю», выяснилось, что мадам Клопп по-прежнему спит, а это значило, что план еще можно воплотить в жизнь…

Скользнув в комнату, Джеймс притворил дверь за собой.

Спальня мадам Клопп выглядела как нутро дамского ридикюля, в который упомянутая дама много лет забрасывала различный хлам и уже сама, видимо, не помнила, что там находится. Разумеется, это было лишь предположение – прежде Джеймс в дамские ридикюли нос не совал.

Всю стену слева занимал гранд-комод: высоченный, до самого потолка, шкаф, заставленный деревянными болванками с давно вышедшими из моды шляпками; среди них особо выделялось пугающего вида устройство с ременными крепежами и иглами, которые, видимо, должны были вонзаться в голову.

«Наверное, эта пыточная штуковина нужна для каких-то процедур мадам Клопп», – решил Джеймс.

На приоткрытых дверцах гранд-комода висели шарфы и шали, часть полок занимали стопки газет, потрепанные книги, битые очки, горшки с сухими растениями, сломанные часы и зонтики. Там же разместились радиофор, фонограф и цилиндры к нему в характерных коричневых футлярах: аудиодрамы.

Справа от входа стоял погруженный в облако белой пудры туалетный столик, а стена вокруг него была завешана выцветшими афишами из кабаре «Тутти-Бланш». На одних улыбалась красивая дама с пышной подвитой прической и папиреткой на длинном мундштуке; заголовок гласил: «Бернадетт Бэнкс. Роза среди шипов». На других афишах был изображен узколицый джентльмен с точеным длинным носом; подписи сообщали, что это «Монтгомери Мо. Ключ от вашего сердца».

Джеймс не слышал об этих артистах – вероятно, они выступали очень давно, и единственным местом в Габене, где Бернадетт Бэнкс и Монтгомери Мо все еще блистали, была комната мадам Клопп. Комната, пропахшая чем-то ядовито-цветочным.

Аромат древнего парфюма исходил от самой хозяйки, лежавшей в кровати с тонким «паутинным» пологом.

Спала мадам Клопп очень беспокойно, если не сказать кошмарно. Она ворочалась с боку на бок, порой дергала руками и шевелила торчащими из-под края одеяла ногами с длинными коричневыми ногтями. Ее губы время от времени шевелились, храп прерывался, и теща аптекаря бормотала: «Прошу тебя, Уиллард…», «Она же не виновата, что…», «Остановись… хватит…»

Не сводя со старухи настороженного взгляда, Джеймс тихонько обошел кровать и подкрался к стоявшей справа от нее тумбочке. Среди многочисленных флаконов, скомканных носовых платков, ломаных шпилек и пары гребешков, в которых застряли клочья седых волос, лежал стеклянный шприц с этикеткой «На крайний случай».

«Что за крайний случай? – подумал Джеймс. – Если она вдруг почувствует, что стала слишком доброй, и нужно будет срочно вернуть себе прежнюю склочность?»

И тут он увидел то, зачем и провернул свой рискованный план с усыплением старухи.

– Я знаю, что делаю, дорогая… – пробормотала во сне мадам Клопп. – Нужно как следует смочить все трессы… Нужно, чтобы он впитался…

Джеймс не знал, что такое эти «трессы», но будить мадам Клопп, чтобы уточнить, он не стал, а вместо этого, осторожно взяв связку ключей, попятился к двери.

Оказавшись в коридоре, он бегом рванул к лестнице.

Да, ключи были у него, но радоваться раньше времени не стоило: еще далеко не все удалось. Затылок взмок, руки дрожали.

– Третий этаж… Скорее! Она там! Должна быть там…

«…Прадедушка – настоящий гений». Джеймса все не отпускали слова Лемюэля. И даже не сами слова, а то, как и когда они были сказаны.

Джеймс не сомневался, что именно старик был автором «Секретных прописей», и предположил: где бы прописям еще храниться, как не в комнате основателя рода Лемони, которого прадедушкой именовали сугубо по традиции.

Само собой, это была лишь догадка, но других версий, где искать книгу, у Джеймса не нашлось. И тогда, воспользовавшись временным отсутствием посетителей, он начал расспрашивать кузена о прадедушке, объяснив свой интерес так:

– Дядюшка Людвиг почти ничего о нем не рассказывал. Думаю, из меня не выйдет достойного аптекаря, если я не узнаю о том великом человеке, который основал дело Лемони.

Лемюэль, немного подумав, согласился, но, по правде, Джеймса не особо волновали пыльные семейные предания.

– Прадедушка ведь жил здесь, над аптекой? – спросил он, когда кузен рассказал о том, как старый господин Лемони оказался в Габене.

– Разумеется, – ответил Лемюэль. – Его комната находится в тупике коридора на третьем этаже. Там все осталось, как и было при нем. Мой дед Леонард, когда я был маленьким, говорил, что комната проклята… Разумеется, это не так, Джеймс: проклятий не существует. Просто мой дед не особо любил своего предка. В любом случае туда никто не заходит, в комнате даже не убираются. Она заперта с тех пор, как прадедушка умер.

Джеймс узнал, что хотел. Он был уверен, что Лемюэль солгал: если прописи там, сам-то кузен эту комнату точно посещает – весьма удобно прятать тайну в месте, куда никто не ходит. Оставалось добыть ключ от «проклятой» комнаты прадедушки. Стащить его из-под носа кузена (вернее, из кармана его фартука) возможным не представлялось, но в «Горькой Пилюле» был и другой набор ключей – у мадам Клопп. План с усыплением старухи появился сам собой, и, несмотря на проволочки и затянувшийся поход в город, в итоге все прошло, как и было задумано…

И вот он стоит у двери комнаты прадедушки и подбирает ключ.

Щелк! Один из них подошел!

Джеймс обернулся, оглядел пустой темный коридор и, сделав глубокий вдох, повернул ручку.

«Проклятий не существует», – на всякий случай напомнил он себе и переступил порог.

Несмотря на слова Лемюэля о том, что в комнате не убираются, пыль здесь, как ни странно, почти отсутствовала, но затхлость и едкий стариковский запах были на месте.

Комната прадедушки Лемони напоминала каюту – и неудивительно, ведь его жизнь была связана с морем, а сам он прибыл в Габен на корабле-аптеке «Таблеринн». Через большое круглое окно, похожее на иллюминатор, проникал серый дневной свет, причудливо преломляясь на будто бы бутылочном стекле. Вдоль стен стояли старинные шкафы зеленоватого дерева, но главное место в комнате занимала кровать. О, что это была за кровать! Громадная, с тяжелым бархатным пологом. Столбики оплетали щупальца деревянного осьминога, а панель изножья украшала резьба в виде морских волн, из которых эти щупальца и «вырастали». На боковине из точеных букв выстроилась надпись «Таблерин»; одной «н» не хватало, – вероятно, она была утеряна. Судя по всему, прадедушка перевез кровать сюда со своего корабля.

У камина стояло кресло с высокой спинкой, зеленой обивкой и подлокотниками, оканчивающимися такими же деревянными щупальцами, как и на кровати. Учитывая название корабля, которое аркой разместилось вверху спинки (здесь все буквы были на месте), кресло и кровать составляли общий гарнитур.

Над камином висела карта морей, на ней были изображены острова и порты, маяки и плавучие города. С картой соседствовала рамочка, в бархатной подложке которой темнело продавленное углубление; на золоченой табличке внизу значилось: «Ключ от города Габен». Джеймс знал, за что этот ключ вручили прадедушке, но, куда он подевался, было непонятно.

В голове тут же всплыла история, которую рассказал ему Лемюэль.

Прадедушка и правда был великим человеком. Но главное, он был удивительным человеком.

До прибытия в Габен господин Лемони много лет плавал по морям и океанам на своем корабле-аптеке. Надолго он в портах не останавливался, да и сушу особо не жаловал. Причаливая в каком-нибудь городе, господин Лемони широко открывал проделанные в борту «Таблеринна» люки и запускал вещатели: «Добрые жители города! К вам прибыл аптекарь! Покупайте лекарства у господина Лемони! Аптека пробудет в вашем городе только три дня! Спешите купить лекарства у господина Лемони!»

Слава о его чудодейственных лекарствах, которые, как говорили, могли вылечить любую болезнь, расходилась повсюду, поэтому отбоя от посетителей у него не было. Спустя три дня он задраивал люки и отчаливал, держа курс на следующий город, в котором могли пригодиться его услуги.

Однажды странствия привели господина Лемони в Габен, вот только здесь его встретила поразительная картина. Как и всегда, включив вещатели, он встал за стойку и приготовился обслуживать покупателей, но никто так и не пришел.

Господин Лемони прождал до вечера, а затем любопытство пересилило – он сошел на причал и отправился в город.

Габен тонул в черном зловонном дыму, сквозь который едва пробивался свет багровых фонарей. Почти все окна были заколочены, на многих дверях смоляной краской кто-то вывел: «ГР». Что это значит, господин Лемони, разумеется, тогда еще не знал.

С каждым пройденным вглубь города кварталом картина становилась все мрачнее. По пути на улицах ему не встретилось ни одного прохожего, но вместо них он увидел там кое-что другое. Трупы. Множество изуродованных трупов лежало вдоль обочин. Все тут же встало на свои места: в Габене свирепствовала эпидемия.

Решив убраться из зачумленного города как можно скорее, господин Лемони направился обратно в порт, но, не дойдя до него пару кварталов, наткнулся на одетых в длинные кожаные плащи и носатые птичьи маски людей. Они называли себя докторами, вот только вместо того, чтобы кого-то лечить, просто руководили местными полицейскими, которые затаскивали мертвецов на телеги, укладывали их штабелями и отвозили на площади, где были разожжены гигантские костры, – именно эти костры, которые горели дни и ночи, и создавали черный дым.

У докторов господин Лемони узнал, что в Габене не просто чума, а так называемая гротескиана (о подобной болезни аптекарь прежде не слыхал), и что она свирепствует уже два года. Больше они ему ничего не объяснили и посоветовали покинуть город, пока он не заразился или не стал ужином для гротесков. О том, кто такие эти гротески, они также в подробности вдаваться не стали.

Последовав совету докторов, господин Лемони поспешно вернулся в порт, по дороге отбиваясь от громадных, размером с собак, крыс. Тогда он подумал, что это и были гротески. Что ж, он ошибался.

Сбежать из города господину Лемони так и не удалось. Добравшись до причала, у которого был пришвартован «Таблеринн», он увидел большой черный экипаж с гербами Габена на дверцах, а также перегородивших подступы к судну полицейских. Один из них «со всем уважением», но не терпящим возражений тоном пригласил господина аптекаря сесть в экипаж.

Господин Лемони вынужденно принял «приглашение». В экипаже его ждала молодая дама в траурном платье и вуали. Она представилась и сообщила, что ее супруг, господин бургомистр Габена, около месяца назад почил с миром.

Озвучив традиционные в таких случаях слова сожаления, господин Лемони спросил, чем может помочь, в тот момент даже не догадываясь, что эта формальная фраза и станет тем, из-за чего он в итоге и останется в Габене навсегда.

Вдова бургомистра сказала, что наслышана о его талантах в изготовлении лекарств, которые, если верить слухам, способны творить чудеса, а Габену как раз и нужно чудо. Господин Лемони попытался было объяснить ей, что никогда не слышал о гротескиане и попросту не представляет, чем ее лечить, но собеседница перебила его: «У вас нет выбора, господин аптекарь. Вы останетесь в Габене до тех пор, пока не изобретете лекарство».

Господин Лемони понял, что угодил в капкан и единственным вариантом выбраться из него было победить страшную болезнь.

«Что вы можете рассказать об этой гротескиане, мадам?» – спросил он, и вдова бургомистра сообщила ему все, что знала.

Все началось с того, что одной ночью в город прибыл поезд, полный мертвецов. Никто не знал, что это за поезд и откуда он пришел. Первыми заболели служащие вокзала и пассажиры, которые были на станции. Они и разнесли болезнь по всему городу. Симптомы гротескианы ни на что не походили: сперва заразившихся одолевал сомнамбулизм, затем добавлялся кашель, с которым они выдыхали черную пыль. А потом наступала смерть. С момента заражения до появления очередного покойника проходила всего неделя. Между тем худшим следствием болезни была даже не смерть. На некоторых жителей Габена гротескиана действовала иначе: они утрачивали человеческий облик и превращались в жутких монстров – гротесков. Ведомые звериным голодом гротески открыли охоту на людей, пожирая их сердца.

Габен охватило безумие. Городские доктора оказались бессильны. Многие кварталы огородили, полиции удалось отловить всех заразившихся в Старом центре и районе Сонн – их заперли в портах и привокзальном районе Тремпл-Толл, которые стали карантинной зоной…

Господин Лемони слушал молча и, когда вдова бургомистра договорила, сказал: «Мне нужно провести исследования…»

«О, я предоставлю вам такую возможность, – ответила вдова бургомистра. – Все палаты нашей лечебницы для душевнобольных заполнены схваченными гротесками…»

Они отправились туда незамедлительно, и господин аптекарь взялся за изучение гротескианы и поиск лекарства. Вдова бургомистра лично помогала ему в исследованиях.

Проходили поиски лекарства трудно: когда уже казалось, что рецепт вот-вот будет найден, болезнь одерживала верх и приходилось все начинать сначала. И все же, несмотря на трудности, спустя несколько месяцев лекарство было найдено…

Лемюэль не знал, как именно прадедушка его изобрел и что это было за лекарство. Закончил он свой рассказ словами:

– Мне известно только то, что ужасная эпидемия была побеждена, а от гротескианы в какой-то момент не осталось и следа, словно сама она была всего лишь кошмарным сном. Город ожил, карантин отменили, Габен вернулся к привычной жизни. Появился новый бургомистр, а вдова прежнего стала женой прадедушки: пока шли поиски лекарства, они сблизились и полюбили друг друга. Прадедушка остался в Габене и открыл здесь аптеку. Он прожил невероятно долгую жизнь – больше ста двадцати лет не давал себе умереть при помощи своих микстур и даже успел увидеть моего отца, но однажды прадедушка просто устал от жизни. Габен многое потерял с его смертью…

Рассказанная кузеном история была сплошь покрыта белыми пятнами, как карта плохо исследованного океана: откуда взялся поезд мертвецов? как господин Лемони изобрел лекарство? что стало с пойманными гротесками?

Ответов на эти вопросы у Лемюэля не было…

Впрочем, пришел в комнату прадедушки Джеймс вовсе не за ними.

В отличие от комнаты кузена, книжных шкафов здесь не наблюдалось, и он изучил содержимое всех прочих.

Прошло немало времени, а ничего, что хоть как-то напоминало бы любые прописи (не обязательно секретные), Джеймс так и не нашел. Во всей комнате не обнаружилось ни одной книги.

Устало опустившись в кресло у камина, он задумался: «Они точно где-то здесь! Не таскает же их Лемюэль с собой или…»

И тут его посетила мысль, от которой он даже заскрипел зубами: «Ну конечно! Конечно, Лемюэль держит их где-то под рукой! Он же готовит свои чудодейственные сыворотки, используя прописи, – зачем ему волочиться за ними сюда каждый раз? А это значит…»

Это значило, что Джеймс напрасно подстраивал усыпление мадам Клопп, воровал ключи и пробирался в комнату прадедушки! Все было зря!

– Ну я и дурак! – воскликнул Джеймс. – Если бы я только подумал заранее!

В гневе он откинулся на спинку, и тут неожиданно что-то, стукнув его по плечу, упало на пол.

Джеймс поднялся. На ковре лежала отвалившаяся от спинки плоская буква из названия корабля.

– Ну вот, – проворчал он, – сломал прадедушкино кресло…

Подобрав букву, Джеймс увидел, что с ее тыльной стороны торчит штырек: можно вставить букву туда, где она была, – и никто не заметит.

Он уже собирался вернуть ее на место и просто застыл.

«Это же „н“! А что, если?..»

Решив проверить свою догадку, Джеймс подошел к кровати. Размер буквы совпадал с размерами тех, что были на боковине, но более того – на месте недостающей «н» проглядывало круглое отверстие.

Недолго думая, Джеймс разместил букву, штырь дошел до упора – и в тот же миг в комнате раздался скрип.

Джеймс испуганно попятился.

Кровать ожила! Хотя правильнее будет сказать, что ожил лишь элемент ее отделки, но менее поразительным от этого зрелище не стало.

Скрипя и потрескивая, щупальца, обвивавшие столбики полога, расплелись и потянулись вниз. Всего за несколько мгновений конечности резного осьминога ушли вглубь панели изножья и исчезли, оставив после себя лишь круглое окошко, – морское чудовище будто скрылось в пучине. Что-то щелкнуло, а затем изножье, отсоединившись от кровати, откинулось на петлях. Из образовавшегося углубления вырвалось облако пыли, и все затихло.

Джеймс потрясенно заглянул в нишу. В «логове» осьминога стоял старый моряцкий рундук с золочеными уголками.

«Нашел! Я тебя нашел!»

Взявшись за ручки, Джеймс вытащил тяжеленный ящик из ниши, после чего поднял крышку и благоразумно отстранился – в воздух взвилось очередное облако пыли. Разогнав его рукой, он наконец смог изучить содержимое рундука.

Внутри лежали: какие-то механизмы, вероятно навигационные; несколько пожелтевших от времени и перевязанных лентами свитков, которые представляли собой морские карты; пара старомодных кремневых пистолетов; два мешочка с чужеземными монетами; десяток заткнутых пробками пустых склянок со следами прежде наполнявших их зеленых жидкостей. А еще…

«Это они! Как же их много…» – пронеслось в голове, и дрожащей от волнения рукой Джеймс вытащил одну из хранившихся в рундуке тетрадей.

Радовался он, впрочем, напрасно. Открыв тетрадь и пробежав взглядом несколько страничек, Джеймс понял, что нашел вовсе не аптекарские прописи, а обычный дневник, в котором прадедушка описывал события из своей жизни.

Если бы разочарование вдруг приобрело форму человека и стало мистером Разочарование, то этот мистер сейчас непременно возопил бы, всплеснул руками и принялся рвать на голове волосы.

С трудом сдержав порыв последовать его примеру, Джеймс пролистал дневник и отметил, что несколько страниц вырвано. Найдя самую последнюю запись, он прочитал:

«11 елльна 1830 года. Габен.

Первый детский крик снова раздался в моей аптеке. Новый Лемони и с ним новое поколение нашей семьи увидели свет.

Это последнее поколение, которое я застану. Украденные у времени силы оставляют меня. Час, когда я уйду, близок. Пройдет день или два, не более, и мое пропитанное лекарствами сердце остановит свое биение, а глаза, наблюдавшие этот мир сто двадцать четыре года, закроются.

На радость наследнику. Леонард ждет моего последнего мгновения и уже не скрывает своих чувств. Я знаю… Я слышу, как он шепчет: „Уже скоро… скоро…“ Так же ждал и шептал его отец. И его отец, и те Лемони, что были до него. Они все ждали, но я пережил их всех, и именно Леонарду суждено было дождаться.

Я ухожу… покидаю их, оставляю свою аптеку. Леонард – не худший Лемони, но и не лучший: были и более талантливые, амбициозные, прожженные. Вспомнить только хитреца Лестера, который хотел меня отравить, а ненароком отравился сам. Отравился так же, как и прочие бездари и зануды, которые носили мою фамилию и которые мне наскучивали… Каждый из них втайне ненавидел меня, завидовал мне. Глядя на них с высоты своего стула в аптеке, я чувствовал, как их изнутри жжет желание избавиться или, как сказал перед смертью Лестер, освободиться от меня. Что ж, они должны быть мне благодарны: я освобождал их – всего капелька моего любимого яда…

Леонарду просто повезло, что новый Лемони родился только сейчас, когда я слаб, когда у меня больше нет сил даже на то, чтобы замешать яд. Леонард будто намеренно все так подстроил: видимо, догадался, что он перестанет быть мне нужен, как только появится наследник. Жаль оставлять мое детище Леонарду, но утешает хотя бы то, что после него за стойку аптеки встанет его сын…

О, Лазарус… В тот же миг, как его принесли ко мне… В тот же миг, как я его увидел, меня охватило оцепенение. Это был он! В этом беспокойном, ворочающемся комочке я распознал искру. Именно его я ждал все эти годы! Он забрал мой худший страх – что я уйду, так и не дождавшись достойного, и придется вручать мои знания и мою память этому бесхребетному, жалкому Леонарду.

Я ухожу со спокойным сердцем спустя столько лет гниения в этом неблагодарном городе.

Я ухожу… но ненадолго. Я скоро вернусь…»

Записи оборвались.

Джеймс какое-то время еще глядел на зеленые чернильные строки. Он просто не верил в то, что прочитал. Прадедушка! Может быть, он и был великим, как считал Лемюэль, но при этом он оказался еще и отвратительным человеком. Судя по записи в дневнике, он травил своих наследников, как только они ему наскучивали и у них появлялся сын! Ужасно! Мерзко! Подло!

А что он имел в виду, отмечая, что скоро вернется?

Джеймс испуганно оглядел комнату.

«Это же невозможно! Или все же?..»

С этим гениальным человеком, сумевшим остановить кошмарную эпидемию, ничего нельзя было сказать наверняка.

Джеймс нашел в записи фрагмент, который выделил для себя особо: «Он забрал мой худший страх – что я уйду, так и не дождавшись достойного, и придется вручать мои знания и мою память этому бесхребетному, жалкому Леонарду».

Напрашивался вывод, что именно Лазарус, отец Лемюэля, получил «Секретные прописи». Он передал их своему сыну?

«Не мог не передать, – заключил Джеймс, – ведь именно сведения о том, что Лемюэль создает чудодейственные сыворотки, и привели меня сюда. Может, в дневнике будет что-то о том, как прописи хотя бы выглядят?»

Джеймс перевернул несколько страниц назад и внезапно одернул себя: «Что я делаю?! Не сейчас! И не здесь! Я и так задержался – кто знает, сколько еще продлится действие сонного порошка…»

Расстегнув на жилетке пару пуговиц, Джеймс спрятал дневник под нее, после чего закрыл рундук и затащил его обратно в ящик. В тот миг, как он вернул на место крышку изножья, раздался уже знакомый скрип и из отверстия поползли деревянные щупальца. Обхватив столбики полога, они замерли. Мерзкие тайны прадедушки снова скрылись из глаз. Но не все: оставалось надеяться, что в последнем дневнике отыщется хоть что-то полезное.

Выйдя за дверь, Джеймс запер ее и поспешно двинулся по коридору к лестнице, но раздавшийся неожиданно из-за двери слева голос заставил его замереть как вкопанного.

– Лемюэль, это ты?

Джеймс повернулся.

Женщина за дверью продолжила:

– Нет, это не Лемюэль. Кто там? Это вы, Джеймс?

«Она знает, как меня зовут? Откуда?!»

Джеймс уже хотел броситься к лестнице, но что-то его остановило.

– Да, миссис Лемони, – сказал он. – Вы знаете, кто я?

– Я слышала… Крики моей матери невозможно не услышать. Прошу вас, Джеймс, выпустите меня.

Джеймс посмотрел на лестницу. Перевел взгляд на дверь комнаты.

– Выпустить? Но я не могу, миссис Лемони. Лемюэль сказал, что…

– Он солгал! – воскликнула женщина. – Все, что он вам говорил, – ложь. Вы не знаете этого человека. Он притворяется. Лемюэль хитрый и коварный – он настоящий Лемони.

– Мэм, я не думаю, что…

– Прошу вас, Джеймс, поверьте! Он плетет козни, он управляет моей матерью и убедил ее в том, что я больна. Он всех убедил!

– Как это – убедил?

– Однажды он напросился к нам на чаепитие. Я не хотела его видеть, но отец заставил проявить гостеприимство из уважения к почтенному господину аптекарю, Лазарусу Лемони. Во время этого чаепития Лемюэль что-то подсыпал мне в чай. Так я заболела. Вернее, были лишь симптомы болезни, но этого хватило. Лемюэль передавал лекарства, и от них мне временно становилось лучше, но они вызывали отвратительные побочные эффекты. Вы знаете о побочных эффектах, Джеймс?

Джеймс сжал зубы. О, он знал.

– Но зачем ему все это?

– Лемюэль безумен и жесток, – ответила миссис Лемони. – Он жаждал мной обладать. Много лет этот человек преследовал меня и с каждым годом проявлял все большую настойчивость. Я не отвечала на его знаки внимания. Я всегда любила только Терренса.

– Терренса? Констебля Тромпера?

– Вы знаете его? Терренс всегда хотел для меня добра, но он ничего не смог сделать против коварства аптекаря. Сперва Лемюэль задурил голову моей матери, а затем, когда мой отец оставил нас, они меня заперли в этой комнате. Я здесь пленница. Он мучает меня, думает, что я полюблю его. Он даже позвал этого ужасного доктора. Все полагают, что доктор меня лечит, но на самом деле он пытается заставить меня забыть Терренса. Лемюэль подкупил этого доктора – пообещал, что сделает для него какое-то особое лекарство, если тот поможет ему. Этот доктор пытает меня. Лемюэль говорил вам, что ищет лекарство от моей «болезни»?

– Да.

– Это вовсе не лекарство, Джеймс! Это любовная сыворотка. Он пытается изобрести средство, чтобы я полюбила его. И он все ближе к тому, чтобы его создать… Я… Я не знаю, что случится, когда он найдет последний ингредиент. Прошу, поверьте мне, Джеймс! Мне никто не верит…

Миссис Лемони заплакала.

Джеймс вспомнил ее отчаянные крики, когда приходил доктор Доу, и у него защемило сердце. А еще ему на ум пришли письма от доктора Хоггарта: Лемюэль научился притворяться и скрывать безумие. Но сильнее всего кузена аптекаря обеспокоили слова самой Хелен: «Он – настоящий Лемони». После того, что Джеймс прочитал в дневнике прадедушки, он догадывался, что именно это значит.

– Я верю вам, – сказал он. – Но я не могу вас выпустить.

– Молю вас, Джеймс! Помогите мне, если в вашей душе есть хоть кроха жалости. Я не выдержу, если этот доктор снова ко мне придет!

В голосе Хелен Лемони звучало так много боли, что просто нельзя было ей не посочувствовать. И Джеймс решился. Он не знал, что будет делать после того, как выпустит Хелен. Не знал, как выведет ее незаметно из аптеки или что скажет Лемюэлю, когда тот узнает о пропаже жены.

– Вы боитесь, Джеймс, я понимаю, – прошептала миссис Лемони. – Он не простит вам того, что вы меня выпустили. Но я знаю, что делать: когда я выйду, мы сломаем замок, и они подумают, что я сама как-то выбралась.

– Сейчас, мэм, я попробую…

Джеймс быстро подошел к двери и просунул в замочную скважину один из ключей на связке. Тот не подошел. Джеймс попробовал другой. Итог был таким же. Перепробовав все ключи, Джеймс закусил губу.

– Не подходит ни один, – сказал он. – Наверное, нужный ключ у Лемюэля.

– Что же делать?! – Миссис Лемони застонала. – Он ни за что вам его не отдаст…

И тут Джеймс услышал. Он приподнял верхний краешек правого уха, и до него донеслось отчетливое: «Подумать только! Я столько проспала…»

Мадам Клопп проснулась!

– Миссис Лемони, я должен идти. Если меня здесь поймают…

– Найдите Терренса, – прозвучало из-за двери. – Он что-то придумает! Передайте ему все, что я говорила. Скажите ему, что я люблю его и что только он способен мне помочь…

Джеймс кивнул и бросился бежать.

Часы пробили половину седьмого. Стемнело. За окном туман окончательно поглотил улицу Слив, скрыв даже фонари, – лишь редкие рыжие кляксы пока еще в нем проглядывали. Если верить погодной сводке, уже вот-вот должен был начаться шквал.

По коридору, ворча о том, что этот туман нарушил все ее планы, прошла мадам Клопп.

Вроде бы пронесло…

Джеймс полагал, что, проснувшись, теща аптекаря тут же обнаружит пропажу ключей, но старуха переоделась и, покинув комнату, направилась в кухоньку, которая ютилась на подэтаже у лестницы, – готовить ужин. Это дало ему возможность проникнуть в ее спальню и положить ключи на место. Только он шмыгнул в свою комнату, как она вернулась, бормоча: «Ну вот, снова ключи забыла…»

Джеймс позволил себе вздохнуть с облегчением, лишь когда мадам Клопп забрала ключи и скрылась на лестнице, а потом его, будто из чана с отходами, окатило страхами, сомнениями и тревожными мыслями.

Не в силах найти себе места, он начал бродить по комнате, пытаясь осмыслить все, что успело произойти. Бедная миссис Лемони… Если она говорила правду – а Джеймс был склонен ей верить, – то картина вырисовывалась прескверная. Безумный аптекарь, ведомый своими страстями и терзаемый чувством неразделенной любви, пошел на невероятное злодейство, чтобы заполучить женщину, которую вожделел.

Все встало на свои места… Осколок за осколком правда выстроилась, словно разбитое зеркало, которое кузен аптекаря, сам того не зная, собирал.

– Ох, Пуговка, – говорил Джеймс, обращаясь к своему чучелу, – ты даже не представляешь, во что мы с тобой влипли. В поисках книги я ненароком заглянул за ширму и подсмотрел гадкую, отвратительную тайну Лемюэля. Этот человек так хорошо скрывает свою истинную натуру, что никто и не догадывается, кто он такой на самом деле. Он пытается силой и подлыми ухищрениями заставить эту несчастную его полюбить. Лекарство, о котором я тебе рассказывал… Он почти доделал его! Последний ингредиент вот-вот будет у Лемюэля, и тогда Хелен… бедная Хелен…

Джеймс подошел к кровати и, поставив на нее Пуговку, сел рядом.

– А как он выстилается перед старухой! «Да, мадам», «Простите, мадам», «Разумеется, мадам»… Это все игра. Именно он управляет своей тещей. Уверен, мадам Клопп искренне считает, будто она здесь главная, но он подобрал к ней ключик и вертит ею, как ему вздумается. Она ведь не поднимается к Хелен, когда приходит доктор Доу, верно? Конечно, ведь Лемюэль ее убедил, что лечит Хелен, что ищет лекарство… Гнусный человек и… Я должен что-то сделать! Что? Как это «не должен», Пуговка?! А что ты предлагаешь? Оставить все как есть и сделать вид, будто ничего и не было? Я – ее последняя надежда, Пуговка, как ты не понимаешь?! Если бы ты только слышала ее голос, ее плач…

Джеймс вскинул голову.

– Нет, я ее не брошу! Не позволю ему провернуть свой мерзкий план! Да, я помню, что я здесь не затем, чтобы кого-то спасать. Но кто мог знать, что все так обернется?

Джеймс поднялся и поспешно натянул пальто. Взяв в руки котелок, он сказал:

– Жди здесь. Я быстро. Только передам просьбу Хелен констеблю Тромперу и вернусь. Я должен успеть предупредить его о том, что задумал Лемюэль, пока не начался шквал.

Джеймс решительно направился к двери. Повернув ручку, он распахнул ее и… застыл.

За дверью стоял Лемюэль!

По спине побежали мурашки. Сердце отчаянно заколотилось.

– Джеймс.

– Кузен.

Лемюэль с подозрением оглядел его.

– Вы куда-то собрались в такую непогоду? Я уже запер аптеку.

– Но я… я думал…

– Что вы думали, Джеймс?

– Я думал выйти подышать свежим воздухом и…

– Я уже запер аптеку, – повторил Лемюэль.

– Но, может, если я ненадолго выйду…

– Не стоит, Джеймс. Сегодня был тяжелый день, вы хорошо потрудились. К тому же скоро будет ужин. Слышите стук молотка? Мадам Клопп готовит кроличьи отбивные… Она говорила, что вы привезли с собой журналы «Ужасы-за-пенни». Почитайте, отдохните. Этот вечер целиком и полностью в вашем распоряжении.

– Но как же ночная работа?

– О, сегодня я жду лишь одного посетителя. Он прибудет ровно в десять, чтобы сделать заказ. Помимо этого, работы не предвидится – город готовится к шквалу.

Лемюэль неожиданно бросил резкий взгляд поверх плеча Джеймса.

– А это еще что?

Джеймс обернулся и с ужасом понял, что не спрятал Пуговку, – она по-прежнему стояла на кровати!

– Это… это моя…

– Постарайтесь, чтобы чучело не попалось на глаза мадам Клопп, Джеймс. У нее будет сердечный приступ, если она его увидит.

Джеймс кивнул. Бросив напоследок еще один подозрительный взгляд на Пуговку, Лемюэль развернулся и пошагал к себе. Дверь его комнаты закрылась.

Джеймс запер свою, для надежности пару раз повернув ключ.

– Ты слышала, Пуговка? – гневно прошипел он, вернув пальто на гвоздик. – Каково лицемерие! Как он трясется, чтобы мадам Клопп не злилась, но мы-то с тобой знаем, что это он тут всем заправляет… И как теперь выйти? Что? Ты можешь говорить громче? Точно! Молодец, Пуговка! Нужно дождаться, когда к нему приедет этот таинственный посетитель: Лемюэль будет занят, а я выскользну и найду констебля Тромпера. Но чем заняться до того?

Лемюэль советовал почитать. Джеймс последовал его совету, вот только взял в руки он вовсе не «Ужасы-за-пенни». Нужно было отыскать намеки на «Секретные прописи»…

Усевшись на кровать, Джеймс раскрыл дневник прадедушки и сам не заметил, как с головой ушел в его жизнь…

Старый господин Лемони и правда оказался ужасным человеком. С каждой новой перевернутой страницей Джеймс все сильнее в этом убеждался.

Аптекарь просто ненавидел город, в котором поселился, ненавидел его жителей и даже называл их слизняками. Страница за страницей он описывал посетителей аптеки, особо отмечая их недостатки и по-настоящему наслаждаясь их недугами. При этом прадедушка то и дело упоминал, что проводит эксперименты «над этим неблагодарным городом». Если по-простому, то он ставил опыты над посетителями, создавая все новые и новые побочные эффекты для своих лекарств. Чем именно перед ним этот город провинился, господин Лемони умалчивал. Лишь порой писал, что Габену очень недостает гротескианы…

С момента, как его старшему сыну исполнилось двенадцать, лично продавать лекарства он перестал и уселся на высокий стул в зале, откуда и наблюдал за тем, что там происходит, не смыкая глаз. Оба его сына выросли, младший собрал чемодан и уехал, старший состарился, а затем умер – никаких сожалений по этому поводу господин Лемони не испытывал, ведь за стойку встал его внук. Внук оказался, по словам прадедушки, не меньшим разочарованием. Как, собственно, и правнук.

Господин Лемони старел. Но очень медленно. На его глазах сменялись поколения, и дети, которые заходили в аптеку вместе с родителями, постепенно превращались в стариков и переселялись на Чемоданное кладбище.

И все же он знал, что даже его чудодейственные средства омоложения не могут полностью остановить естественные процессы. Осознание того, что он и его гениальные идеи не вечны, приводило его в ярость. Конечно же, он искал – изо дня в день, годами, десятилетиями. Искал то, что называл рецептом бессмертия. Господин Лемони просто не мог поверить, что его разум не способен спасти его от бездарной и бессмысленной кончины.

В какой-то момент прадедушке показалось, что поиски наконец увенчались успехом, и он оставил в дневнике запись: господин Лемони познакомился с неким ученым, который обмолвился, будто ему известно, как победить смерть.

Следующая запись сквозила бессильной яростью. Оказалось, что ученый «посмел выразиться образно»: мол, его труды, написанные им книги – это и есть его бессмертие. Господин Лемони отметил, что отравил мерзавца и вновь приступил к поискам.

Именно на этом месте у корешка виднелись неровные края обрывов – все, что осталось от нескольких располагавшихся там прежде страниц…

В дверь постучали. Спрятав дневник под подушку, а Пуговку – под кровать, Джеймс открыл. Мадам Клопп принесла ужин.

Ехидно посоветовав «кузену из Рабберота» оценить приправу к каше и отбивным в виде тертых ногтей, она удалилась.

Джеймс на ее шутку (если это была шутка) даже не обратил внимания. Сейчас он мог думать лишь о записях в дневнике прадедушки.

– Бессмертие… – раздраженно шептал он, ковыряя вилкой отбивные и странную зеленую кашу. – Ну конечно! Как же без этого! Куда же без бессмертия…

Утешало, что старик так и не нашел рецепт: череп в шкафу с лекарствами был лучшим тому подтверждением.

Доев ужин, Джеймс вновь усадил рядом Пуговку и, прежде чем вернуться к дневнику, полез в чемодан. Сделав пару глотков из бутылочки с кофейной настойкой, отчего его уши провисли еще сильнее, он достал книгу в потрепанной коричневой обложке.

На деле это была никакая не книга, а старый альбом с изображениями членов семейства Лемони. На одной из последних страниц располагалась фотокарточка с молодым Лемюэлем, стоявшим за стойкой. Открыв альбом на начале, Джеймс нашел прадедушку. У основателя рода Лемони (по крайней мере, о том, кто был до него, история умалчивала) фотокарточка отсутствовала, – видимо, в те времена их еще не делали, – и ее место занимала литография.

Прежде Джеймс прадедушку особо не разглядывал, полагая, что для его дела давно отправившийся на тот свет аптекарь ему не нужен, но сейчас… Прочитав дневник, он будто лично свел знакомство с этим человеком. Изображение прадедушки странным образом словно дополняло его же записи. Высокомерное, преисполненное презрительностью ко всему сущему выражение лица, цепкий взгляд за стеклами очков в круглой оправе и легко читаемое в улыбке коварство, а еще…

Подумать только!

Прадедушка был почти точной копией Лемюэля! Если снять парик-луковицу и очки, стереть с лица высокомерие с презрением, добавить во взгляд усталость, пририсовать мешки под глазами и сменить вышедшие из моды пышные подкрученные бакенбарды на короткие тривиальные, выйдет кузен!

Данное сходство испугало Джеймса: «Кажется, Лемюэль похож на своего предка не только внешне…»

Зазвенел уже знакомый колокольчик в комнате кузена.

Джеймс бросил взгляд на часы – десять вечера. Все верно: прибыл человек, о котором Лемюэлю писал мистер Блохх.

Время пришло!

Убрав альбом в чемодан, Джеймс подошел к двери, приоткрыл ее и выглянул в коридор. Фигура кузена исчезла на лестнице. Из комнаты мадам Клопп доносилось ворчанье:

– Что ты делаешь, Мередит? Я же пытаюсь тебя покормить! Будешь кусаться – я сама тебя укушу…

Имя Мередит мадам Клопп дала своему новому питомцу. Теща аптекаря была в восторге от рыбы, которую принес к ней в комнату Лемюэль: она мгновенно в нее влюбилась и принялась возиться с этим страшилищем, как с милым ребеночком. Что-то подсказывало Джеймсу, что, обладай он или Лемюэль похожими зубищами, старуха относилась бы и к зятю, и к его кузену намного лучше…

В любом случае мадам Клопп сейчас была слишком занята, чтобы помешать плану Джеймса.

Закрыв дверь, он бросился к лестнице, быстро преодолел ее и ринулся через пустой темный зал аптеки к входной двери. Отодвинув засов, Джеймс сунул в колокольчик над притолокой носовой платок, тем самым заглушив его, и взялся за ручку.

На миг он застыл в нерешительности, но тут же велел себе: «Давай же! Быстрее справишься – быстрее вернешься!» – после чего открыл дверь. В аптеку пополз туман.

Оказавшись на улице, Джеймс с досадой отметил, что мгла стала такой плотной, что хоть ножом ее режь. На расстоянии в несколько шагов уже ничего не видать.

«Да уж, задачка предстоит не из легких…»

Джеймс двинулся вдоль стены дома и, дойдя до угла, остановился. Туман был повсюду. Холод и сырость слегка отрезвили его.

«Что я делаю?! – подумал кузен аптекаря. – Куда иду?! Ну я и болван! У сигнальной тумбы искать Тромпера бессмысленно, а я ведь не знаю, где он живет! А может, он и вовсе уже в полицейском пабе… Как же это глупо! И зачем я вообще сейчас вышел из аптеки?! На что я рассчитывал?!»

До него донеслись голоса. Говорившие будто стояли совсем рядом, но в том-то и дело, что на улице никого не было, – туман искажал звуки и расстояние.

«Это Лемюэль и его клиент, – понял Джеймс. – Может, удастся выяснить, что аптекарь пообещал ему взамен на недостающий ингредиент своей коварной любовной сыворотки…»

Стараясь ступать как можно тише, он обогнул дом и шагнул в переулок. В проходе за зданием аптеки горели фонари – четыре больших круглых фонаря-глаза светили с покатых крыльев большого полосатого экипажа.

Джеймс распахнул рот от удивления. Подобных транспортных средств он никогда прежде не видел. Экипаж походил на аэрокеб, но был не в пример изящнее габенских воздушных экипажей. Несомненно, данная штуковина должна была летать: об этом свидетельствовали продолговатая оболочка и установленные по ее бокам пропеллеры.

За окном рубки управления никого не оказалось. Обойдя экипаж, Джеймс подкрался к дверце в его борту. Шторы на иллюминаторе были задернуты, и увидеть тех, кто сидел внутри, возможным не представлялось.

– Вы не понимаете, мистер Лемони: меня уже давно преследуют неудачи, – раздался незнакомый голос. Судя по интонации, говоривший был неимоверно возмущен, едва ли не обижен, а в его словах сквозило разочарование. – Ваш город встретил меня своими гадостными объятиями сразу же, как я сошел с поезда этим утром. Не буду обременять вас подробностями, скажу лишь, что груз – очень важный груз, который я вез! – растворился в дыму. Хвала Осени, не весь – только один ящик, но это все усложняет: теперь мне предстоит искать его содержимое по всему Габену.

– Печально слышать, – негромко сказал аптекарь.

– Это еще не всё! Прямо с вокзала я отправился в пакгауз у канала, чтобы проверить приготовленный для меня «Эйроббль», и что вы думаете? Ну конечно же, он был в нерабочем состоянии: за ним никто не следил много лет, и за это время он превратился в рухлядь! Еще одна неудача! Пришлось срочно искать механика и проводить ремонт, да и механик оказался той еще занозой в… Вы догадываетесь где, мистер Лемони?

– Догадываюсь, мистер Фиш.

– Вот именно! К сожалению, отыскать того, кто сможет все починить и сумеет удержать язык за зубами, дело непростое – пришлось смириться с тем типом, который был. И я смирился, но тут выяснилось, что этот тип способен работать, лишь когда выпьет, вот только беда в том, что он не знает меры. Все, что ему удалось, – это сделать так, чтобы «Эйроббль» смог передвигаться по земле, а потом он просто заснул! И это еще не все мои невзгоды!

– Не все?

– Механик сказал, что для полной починки «Эйроббля» требуются особые шестеренки. Я наведался за ними на этот ваш Железный рынок, а тамошний шестереночный воротила заявил, что здесь, мол, нужные мне шестеренки не производят и что, если желаю, я могу сделать заказ, а пока он дойдет…

– Я вам сочувствую, мистер Фиш. Но вы уверены, что неудачи, с которыми вы столкнулись, – это следствие какой-то вашей особой невезучести?

– Я уверен, но… – Мистер Фиш замялся. – То, что мне предстоит провернуть в Тремпл-Толл… План разрабатывался слишком долго, и если он пойдет наперекосяк… Нет, даже думать о таком не хочу! К тому же мистер Блохх меня уверил, что поспособствует тому, чтобы все прошло гладко.

– И это приводит нас к тому, зачем вы приехали ко мне, мистер Фиш.

– Если вы сейчас скажете что-то вроде «это невозможно», клянусь вам, я взорвусь!

– Попрошу вас воздержаться от взрывов, мистер Фиш, – сказал Лемюэль. – То, что вам нужно от меня, возможно.

– Вы сделаете… обе сыворотки? – В голосе его собеседника прозвучало недоверие.

– Верно. С одной трудностей быть не должно. Я даже знаю, с чего начать: противоядия делаются по общему принципу. Мне понадобится лишь отловить несколько подопытных и провести кое-какие исследования.

– Замечательно! А вторая?

– Со второй все сложнее… – Лемюэль задумчиво забормотал: – Полагаю, если соединить несколько побочных эффектов, то вместе они образуют… Комбинация из эффектов даст… Нет, это очень сложно. Мне нужно будет как следует все рассчитать и, несомненно, придется обратиться за помощью к…

– Постойте-ка! – прервал его мистер Фиш. – Вы хотите задействовать еще кого-то? Напоминаю вам, мистер Лемони, что все должно держаться в тайне. Если полиция прознает о том, что я задумал… К тому же речи о том, чтобы поделить добычу на больше частей, не было.

– Об этом не беспокойтесь. Тот, кто мне поможет, не нуждается в вознаграждении.

– Превосходно. Итак… Сколько времени вам понадобится на изготовление моего заказа?

– Думаю, две недели, не меньше…

– Две недели?! Это бесконечно долго! Я не думал настолько задерживаться в Габене!

– Вы понимаете, что просите меня сделать кое-что такое, что тяжело даже просто представить?

– Но вы сказали, что это не невозможно.

– Верно, но мне потребуется время. Вам стоит учесть это в ваших планах.

Какое-то время мистер Фиш молчал, словно раздумывая. Наконец он сказал:

– Каждый лишний день, на который я здесь задержусь, увеличит шансы полиции меня схватить.

– Но ведь полиция за вами не охотится.

– О, мистер Лемони, это пока что. Но будет, уверяю вас. После Второго туманного шквала вы поймете, о чем я сейчас говорю.

– Второго?! Будет еще один?

Фиш хмыкнул.

– Следите за погодными сводками, мистер Лемони. К слову, мне уже пора. Шквал начнется с минуты на минуту, а мне еще нужно успеть добраться до укрытия.

– Хорошо, мистер Фиш. Я узнал все, что хотел, и принимаюсь за работу. Я буду держать вас в курсе того, как проходит создание требуемых вам сывороток. Где вы остановились?

– Апартаменты «Доббль» на площади Неми-Дрё.

– Я напишу вам туда…

Джеймс понял, что разговор подошел к концу и что, если он немедленно не удалится, его присутствие раскроют, поэтому попятился, а затем ринулся сквозь туман к выходу из переулка.

Нырнув в аптеку, он закрыл за собой дверь и прильнул к окну.

Меньше чем через минуту мимо по улице проплыл ком света. Проплыл и исчез во мгле…

– Погода лучше не придумаешь, правда? – прозвучало за спиной, и Джеймс от неожиданности едва не стукнулся лбом о стекло.

Он обернулся и почувствовал, как сердце куда-то провалилось – даже не в пятки, а намного ниже – в самую клоаку под аптекой, где благополучно и застряло меж прутьев решетки стока.

В нескольких шагах от него, держа в руке керосиновую лампу, стояла женщина средних лет в расшитой цветами коричневой юбке с оборками и кремовой рубашке. Женщина была красивой, но красота эта, будто письмо в запечатанном конверте, скрывалась под толстым слоем пудры и за печатью хронической печали. На ее лбу и в уголках глаз залегли морщины, сами же глаза тонули в тенях. Вьющиеся волосы, собранные на затылке, казались выцветшими, едва ли не седыми.

И хоть Джеймс до сего момента ни разу не видел эту женщину, он мгновенно понял, кто перед ним.

Это была Хелен Лемони! Но как?! Как она смогла выбраться из запертой комнаты?! Что она здесь делает?!

– Мэм, мне не удалось сделать то, о чем вы меня просили. Я пытался, но… не смог.

Женщина удивленно округлила глаза.

– Не припомню, чтобы о чем-то вас просила.

– Но как же? Мэм, я…

Договорить Джеймс не успел. Раздались шаги, и в зал заполз грязно-рыжий свет еще одной керосиновой лампы. За ним появился и Лемюэль.

Дальше произошло то, чего Джеймс ожидал меньше всего.

Хелен оживилась и, бросившись к Лемюэлю, обняла его, а затем поцеловала в щеку, отчего тот смущенно потупился.

– Позвольте представить вам мою супругу Хелен, дорогой кузен, – сказал он. – Вы ведь с ней еще не знакомы.

Глядя на то, как эта женщина с нежностью придерживает Лемюэля под руку, с какими восторгом и обожанием смотрит на супруга, Джеймс подумал: «Да, с этой Хелен Лемони я еще не знаком…»

И ему стало страшно.