Джеймс в ужасе зажал рот ладонью.

Выглядывая через щелочку приоткрытой двери кладовки и наблюдая разворачивающийся в коридоре кошмар, он не мог поверить, что все это происходит наяву.

Коридор тонул во тьме, вот только это была очень коварная тьма – она скрывала почти все. И как раз «почти» пугало сильнее всего.

По полу прокатился клубок ниток. Разматывающаяся багровая нить, что тянулась за ним, походила на тонкую дорожку крови. Белая рука, выпустившая клубок, жутко сокращалась, точно в судорогах…

Закричала мадам Клопп. Истошно, безумно. Так мог кричать только человек, который испытывает невыносимую боль. Крики пронзили коридоры и лестницы, а затем, словно ответом на них, весь дом вздрогнул. Откуда-то сверху раздался рокот. Звук шел волнами. Стены и пол завибрировали, с мелко дрожащих полок кладовки посыпались консервные банки. Портреты аптекарей в коридоре закачались…

На втором этаже появилась громадная черная фигура. Тяжело ступая и покачиваясь из стороны в сторону, монстр волочил за собой по полу окровавленную мадам Клопп…

Не в силах глядеть на происходящее, Джеймс зажмурился, отчаянно надеясь, что весь этот кошмар развеется и исчезнет, когда он их снова откроет.

Спустя несколько мгновений, собравшись с духом, Джеймс открыл глаза.

Кошмар никуда не делся. Он лишь нарастал…

Когда казалось, что ничего страшнее уже произойти попросту не может, в аптеке зазвучал чудовищный голос, усиленный будто бы дюжиной бронзовых вещателей. Он провозгласил:

– Ле-е-емюэ-э-эль!

Несколько часов назад Джеймс точно так же выглядывал через щелочку в двери. Другую щелочку в другой двери.

Он был у себя в комнате и уже довольно долго наблюдал за этой странной женщиной.

Хелен Лемони чистила щеткой от пыли портреты в коридоре. При этом она вела себя очень подозрительно: что-то напевала, кружилась и щелкала каблуками туфель. Настроение у жены кузена было исключительно превосходным, что вызывало у Джеймса весьма смешанные чувства.

Проснулся этим утром он от того, чего прежде попросту не мог представить в этом мрачном месте. От смеха. И это был не каркающий смех мадам Клопп, не приглушенный смешок Лемюэля, а настоящий веселый смех, чистый и звонкий, словно кто-то встряхнул коробку с вымытыми склянками из-под лекарств.

С момента, как Хелен Лемони покинула свою комнату, аптека будто ожила. В ней поселился топот двух непоседливых ножек, стук постоянно хлопающих дверей, цокот каблучков и упомянутый смех. Хелен была повсюду: в один миг она весело щебетала о чем-то с Лемюэлем внизу, в следующий – задорно корила мадам Клопп: «Ну же, мамочка, не ворчи», в третий – засыпала Джеймса вопросами о Раббероте и о попутчиках, которые ехали с ним в Габен, после чего снова оказывалась внизу, чтобы обнять и поцеловать супруга.

Джеймс ничего не понимал. Перемены, произошедшие с этой женщиной после разговора через запертую дверь, были настолько разительными, что казалось, будто в аптеке живут две разные миссис Лемони или… Лемюэль все же сделал то, что собирался, – приготовил любовную сыворотку и напоил ею Хелен.

Последнее было более вероятным.

«Ему удалось! – думал Джеймс. – Лемюэль воплотил свой коварный замысел в жизнь!»

Но чем больше он об этом размышлял, тем сильнее сомневался. Лемюэлю все еще нужен был недостающий ингредиент, а мистер Блохх обещал его предоставить, только когда Лемюэль исполнит свою часть сделки – сделает сыворотки для типа в полосатом экипаже. А это значило, что в аптеке происходит что-то другое…

В любом случае оставалось признать: той Хелен, которая накануне молила его выпустить и спасти ее, больше не было. Она даже не помнила о вчерашнем разговоре и вела себя так, будто ее не держат здесь против воли.

Лемюэлю в какой-то момент надоели выпученные глаза и раскрытый рот кузена, и он шепнул ему: «Не удивляйтесь, Джеймс. Болезнь на время отступила. Очередной приступ будет лишь через две недели. И я заранее прошу прощения: Хелен весьма… гм… В общем, ее жизнерадостность может быть слегка заразной. Если вы увидите весело хохочущую мадам Клопп, советую запереться у себя в комнате».

Пока что симптомов жизнерадостности у себя Джеймс не замечал. Напротив, он был мрачен, полнился подозрениями и постоянно напоминал себе: «Это все какая-то игра».

Джеймс не верил, что произошедшие с миссис Лемони перемены – всего лишь следствие того, что болезнь отступила, и именно поэтому он все утро пристально наблюдал за ней, ожидая, что она вот-вот себя выдаст…

Почистив очередной портрет, миссис Лемони спрятала щетку в карман передника и запустила пневмоуборщик. Похожий на медный бочонок аппарат затарахтел, и она поволокла его за собой на колесиках, как собачонку на поводке; по полу за пневмоуборщиком через весь коридор хвостом тянулся к лестнице толстый гибкий шланг. Сжимая в руках длинную телескопическую трубку, миссис Лемони принялась чистить ковер при помощи скрежещущих проворачивающихся щеток на конце этой трубки. Хелен что-то приговаривала, но из-за заполонившего дом рокота пневмоуборщика невозможно было разобрать ни слова.

Когда она приблизилась, Джеймс поспешно закрыл дверь. Почти сразу после этого в ее основание что-то стукнулось.

Гул внезапно затих.

– Джеймс! – позвала миссис Лемони. – Откройте! Мне нужно у вас убрать!

Джеймс нехотя открыл дверь, и жена кузена закатила пневмоуборщик.

– Какой тут беспорядок! – с улыбкой сказала она, оглядев комнату. – Столько пыли, еще и этот яд гремлинский повсюду. Как вы здесь живете?

– Ну, здесь вполне уютно, – солгал Джеймс. – Я вообще думал, что меня поселят в чулане, миссис Лемони.

– Не говорите глупостей, – рассмеялась женщина. – Никаких чуланов! И я ведь просила вас называть меня Хелен – мы же все-таки родственники.

– Прошу прощения, Хелен.

– Вам стоит куда-то забраться, – сказала она, – если только не хотите оказаться самым чистым Лемони в Тремпл-Толл.

Джеймс кивнул и уселся на стул.

Хелен задорно глянула на него и, включив пневмоуборщик, начала чистить ковер в комнате. Управлялась с трубкой она просто превосходно – та танцевала в ее руках, да и сама Хелен не отставала: приплясывая и покачиваясь с носков на каблуки, она кружила по комнате в каком-то причудливом вальсе.

– Ноги! – воскликнула жена кузена и, когда Джеймс исполнил приказ и поднял ноги, сунула трубку под стул.

Затем Хелен переключилась на пол под столом, убрала все вокруг автоматона в углу, после чего направилась к кровати и… вытащила из-под нее Пуговку.

Джеймс вскочил со стула и застыл, не зная, что предпринять. Осмотрев чучело, Хелен с удивлением повернулась к нему.

Он ожидал, что жена аптекаря разозлится или начнет задавать вопросы, но она лишь воскликнула:

– Бедняжка вся в пыли! Нужно ее почистить!

Положив Пуговку на пол, Хелен как следует прошлась по ней щетками пневмоуборщика, перевернула и проделала то же самое. А затем выключила аппарат.

– Джеймс, мне нужна ваша помощь, – сказала она, когда рокот стих. – Я хочу убрать на чердаке. Поможете мне затащить эту громадину наверх? Обычно я прошу Лемюэля, но он сейчас очень занят в своей лаборатории пилюлек и настоек.

– Конечно, Хелен…

…Джеймс уже, наверное, дюжину раз пожалел о том, что согласился помочь миссис Лемони. Пневмоуборщик был тяжеленным. Переваливая его со ступеньки на ступеньку, Джеймс пыхтел и постоянно утирал пот, при этом его позвоночник скрипел, как будто косточки давно не смазывали.

Хелен то и дело подшучивала над своим помощником:

– Ну же, Джеймс, он не настолько тяжелый! Его и моя мамочка затащила бы наверх!

– Так давайте попросим ее, – ворчал Джеймс, – уверен, она с радостью согласится…

– Вы же знаете, что она сейчас занята.

Да уж, мадам Клопп была вся в делах да заботах: в это самое время она уже, кажется, в десятый раз переслушивала радиоспектакль «Таинственное убийство», который записала в полночь на фонограф. До Джеймса долетали жуткие звуки из ее комнаты – шаги убийцы и крики его жертв, – и он не понимал, как можно получать удовольствие от этой отвратительной аудиодрамы. Он, впрочем, как-то забыл, что и сам обожает пощекотать себе нервы «Ужасами-за-пенни».

На третьем этаже удалось немного передохнуть, а потом предстояла самая трудная часть пути – узкая лесенка на чердак, которая располагалась за дверью по соседству с комнатой Хелен. Но и эта лесенка была преодолена – миссис Лемони, Джеймс и пневмоуборщик, несмотря на все сопротивление последнего, оказались на чердаке.

Хелен зажгла керосиновую лампу, и по чердаку закружились разбуженные мотыльки с изумрудными крылышками.

Помещение под крышей было довольно большим, но балки и стропила, удерживавшие своды, располагались так низко, что к ним можно было бы дотянуться, если подпрыгнуть. По правую руку от входа стояли вешалки со старыми костюмами цвета моли (так много на них было этой моли), ящики с трафаретными штемпелями «Лемони, Лемоун и Лемонс», стопки пыльных книг и невероятно ржавый трицикл. Джеймс знал, что когда-то у «Горькой Пилюли» была доставка лекарств по всему Саквояжному району, – видимо, с тех пор этой штуковиной ни разу не пользовались.

– А что там хранится? – спросил он, указав на большой несгораемый шкаф из вороненого металла и с колесом-вентилем. Выглядел тот довольно жутко, чем-то напоминая поставленный на дыбы музейный саркофаг, привезенный из жаркого Хартума или еще откуда. Разумеется, первой мыслью Джеймса было то, что там спрятаны «Секретные прописи».

– Должно быть, какие-то старые вещи кого-то из Лемони, – ответила Хелен. – Он всегда заперт, никогда не заглядывала внутрь.

Подойдя к круглому окошку, она раздвинула шторы. Светлее на чердаке не стало – за окном все будто залепили ватой.

– Как много часов… – заметил Джеймс и быстро пересчитал их: на стене по обе стороны от окна, над и под ним висело ровно две дюжины часов; на каждом циферблате была надпись «Лекарственные часы Лемони».

– И все покрыты пылью, как старые любовные письма, – хмыкнула Хелен.

Выхватив из кармашка передника щетку, она начала прохаживаться по циферблатам, а затем переключилась на маятники, гирьки и цепочки, отчего те зазвенели.

– Они и правда способны лечить?

Хелен ему подмигнула.

– Конечно! Один из предков Лемюэля так считал. Эти часы лечат так же, как и «Лекарственные подушки Лемони»… – Она ткнула щеткой в стопку подушек, которая высилась до самой крыши. – …Или «Лекарственные маски Лемони». – Щетка дернулась в сторону больших ящиков, которые доверху были наполнены потрескавшимися от времени гипсовыми масками без глаз, но с нашлепками на уши и трубками, подведенными к прорезям ртов. – Когда-то в аптеке даже продавали «Чистый воздух Лемони». В чулане до сих пор стоят несколько громадных баллонов, из которых наполняли баллоны поменьше.

– Я их видел, когда наводил там порядок, – кивнул Джеймс. – Неужели кто-то платил за воздух?

– О, это был довольно ходовой товар. Особенно он пользовался спросом у тех, кто собирался посетить Гарь: там, среди всех этих фабрик, почти нечем дышать.

Хелен вернулась к чистке часов, а Джеймс двинулся по чердаку, осматривая диковинки, которые на нем хранились.

Всю левую часть чердака занимали столы; то, что на них стояло, скрывалось под грязными замасленными полотнищами. Приподняв краешек одного, Джеймс увидел какие-то механизмы с роторами, катушками и маховиками; от механизмов отрастали ряды перевернутых стеклянных колб, внутри каждой из которых вилась нитью медная проволока.

– Это что, электриситетные лампы? – с удивлением спросил он.

Хелен обернулась, и ее улыбка тут же растаяла.

– И не только лампы. На чердаке много электриситетных устройств, а вон та большая штуковина с колесами, похожая на горбуна, здесь самая главная. Лемюэль говорил, что она зовется генералом.

– Может, генератором?

Хелен пожала плечами.

– Наверное. Но мне больше нравится «генерал»: генерал электриситетных войск командует своими устройствами-солдатами.

– Но откуда здесь все это? Насколько я знаю, в Габене электриситет не особо в почете.

Хелен вдруг неизвестно зачем огляделась кругом, словно на чердаке был кто-то, кто мог подслушать, и негромко сказала:

– На чердаке располагалась мастерская отца Лемюэля, мистера Лазаруса Лемони. Он экспериментировал с разными штуковинами. Я ничего в этом не смыслю и знаю только, что в некоторых экспериментах ему помогал…

– Кто?

– Замыкатель, – испуганно прошептала Хелен.

– Да ну! – Джеймс не поверил своим ушам. – Вы хотите сказать, что Лазарус Лемони был знаком с жутким злодеем Замыкателем?

– Он и сам был… злодеем. Лемюэль не любит говорить об отце, но, когда тот заправлял аптекой, здесь происходили очень нехорошие вещи.

– Какие, например?

– Я не знаю, но уже то, что Лазарус Лемони использовал запретные технологии Замыкателя, свидетельствует о многом. И я уж молчу о том, что он пытался сделать с Лемюэлем.

– А что он пытался с ним сделать?

Хелен покачала головой.

– Я не могу об этом рассказывать, Джеймс. Если Лемюэль захочет, он сам с вами поделится. Но мне кажется, что, даже если вы начнете его расспрашивать, он промолчит: слишком глубоки раны. Прошло почти двадцать лет, а Лемюэль не может простить отца. И я его понимаю – мне тоже не повезло с отцом.

Джеймс кивнул.

– Я знаю, что он был с вами жесток, Хелен. Мне очень жаль.

Хелен глянула на него с подозрением.

– Что вам известно о моем отце?

– Немного. Лишь то, что он владел лавкой по продаже запонок и что мадам Клопп не любит о нем вспоминать. Мне просто стало любопытно и…

Хелен неожиданно побелела. Ее руки затряслись, а лицо вытянулось.

– Вам любопытно?! – гневно воскликнула жена аптекаря, словно он как-то ее оскорбил. – Это не ваше дело, Джеймс!

– Простите, Хелен, я…

– Для вас я миссис Лемони! И мне больше не нужна ваша помощь! Оставьте меня!

Джеймс был потрясен: он не понимал, чем вызвал подобную реакцию. Только что они мило беседовали, и тут…

– Миссис Лемони, я вовсе не хотел…

– Оставьте меня!

Включив пневмоуборщик, Хелен повернулась к нему спиной и демонстративно принялась чистить пол вращающимися щетками.

Какое-то время Джеймс недоуменно глядел ей в спину, после чего развернулся и пошагал к выходу с чердака. Он и предположить не мог, что все так обернется, – Хелен Лемони успела убедить его в том, что она задорная, неунывающая и добродушная. Что ж, напрасно он ей поверил.

Спустившись на третий этаж, Джеймс обернулся: ему почудилось, что с чердака сквозь гул пневмоуборщика раздается плач, но, прислушавшись, он разобрал лишь тарахтение механизма.

Недоумение переросло в обиду: «И что я такого сказал? Почему она вдруг разозлилась?»

На втором этаже все было по-прежнему: из-за двери комнаты мадам Клопп звучала аудиодрама. Судя по всему, готовить обед теща аптекаря даже не думала.

За утро, потраченное на слежку за Хелен, Джеймс успел изрядно проголодаться. Выбора не оставалось – не стучаться же к мадам Клопп, – и он направился к кладовке, собираясь стащить оттуда какую-нибудь консервную баночку (или две).

Джеймс уже взялся за дверную ручку, когда услышал возню, скрипы и царапанье – на лестнице что-то происходило. Выглянув, он увидел в темноте у ее основания скрюченную фигуру. Стоявший там человек что-то делал со шлангом пневмоуборщика и при этом тихо хихикал. Джеймс мгновенно узнал это хихиканье, потому что слышал его прежде – когда заперли люк клоаки!

– Лемюэль? – позвал он, пытаясь рассмотреть человека у основания лестницы.

Тот дернулся и, задрав голову, поглядел на него, а затем будто растворился в темноте.

Когда Джеймс спустился, внизу уже никого не было, а в протянутом к отверстию в стене шланге зияло несколько прорех. Из них в воздух выплевывалась пыль.

Джеймс оглядел аптечный зал, тот был пуст.

«Что за номер?!»

Дверь провизорской неожиданно открылась, и наружу выскользнуло облако зеленого пара. Из облака вынырнул Лемюэль в защитных очках, фартуке и рабочих перчатках. Волосы кузена торчали во все стороны, лицо взмокло, на нем смешались задумчивость напополам с волнением.

– О, Джеймс, вы-то мне и нужны!

Джеймс уставился на него, широко раскрыв глаза.

– Лемюэль, вы были там, в провизорской?

– Где мне еще быть? Вы ведь знаете, что у меня очень много работы.

– Мне показалось, что я вас видел. Только что, возле лестницы.

Лемюэль поджал губы и сморщил нос.

– У меня нет времени бродить по лестницам. Я готовлю очень важную сыворотку – от нее зависит… В общем, много чего зависит.

Джеймс задумчиво почесал ухо. Если Хелен на чердаке, мадам Клопп в своей комнате, а Лемюэль был в провизорской, то кто же стоял здесь и портил шланг? Зайти в аптеку никто не смог бы из-за шквала… Неужели в доме есть еще кто-то?

– Вы сказали, что я вам нужен, кузен?

Лемюэль кивнул.

– Нужно притащить сюда кое-что из вашей комнаты, а еще достать клетки, они должны быть в чулане.

– Клетки? Но для чего?

– Для кого, Джеймс! Для кого! Пойдем скорее, у меня не так уж много времени – нужно успеть все подготовить…

И, не прибавив больше ни слова, он потопал вверх по лестнице.

Джеймс снова оглядел пустой зал и, вздохнув, отправился следом. Его и без того натруженная спина принялась ныть, словно жалуясь: ну вот, опять что-то тащить…

Глаза Джеймса хоть немного и привыкли к темноте провизорской, но все же…

– Я ничего не вижу, Лемюэль, – сказал он.

– Тише… – прошептал в ответ кузен. – Они могут услышать… И не ворочайтесь, Джеймс, – тут и так мало места…

Это была правда. Сундук, в котором до того хранились «побочные эффекты», сейчас переселившиеся на стол, хоть и казался с виду большим и вместительным, для аптекаря и его кузена оказался тесным. За время ожидания тело у Джеймса основательно затекло. Да и в целом сидение в засаде было скукой смертной.

Еще час назад они с Лемюэлем стащили вниз два ящика с шестеренками и пружинами и установили их в центре провизорской, а затем настал черед клеток. Кузен велел их принести, а сам склонился над столом и принялся замешивать какой-то мерзко-зеленый раствор.

– А откуда в аптеке эти клетки? – спросил Джеймс, приволочив из чулана первые четыре.

Не поднимая головы, Лемюэль ответил:

– Один из наших предков, Лестер Лемони, разводил птиц и продавал их в аптеке.

– Дайте угадаю, из них готовили лекарственный суп?

Лемюэль глянул на него как на сумасшедшего.

– Разумеется, нет. Старик Лестер считал, что пение определенных птиц излечивает некоторые недуги.

– Жаль, оно не излечивает отравление ядом, – пробурчал Джеймс. Видимо, речь шла о том самом Лестере Лемони, которого отравил прадедушка.

– Что вы говорите, Джеймс?

– Четырех клеток хватит?

– Что? Нет! Нужны все!

– Но ведь их там около дюжины!

– Нужны все, – повторил Лемюэль.

Джеймс отправился обратно в чулан, про себя проклиная и Лемюэля, и старика Лестера с его птицами, и треклятых гремлинов.

Ах да, конечно же, все дело было в гремлинах, в ком же еще!

Сказать, что Джеймс удивился, когда Лемюэль сообщил ему о том, кого они собираются ловить, – значит существенно преуменьшить степень выпученности Джеймсовых глаз. Гремлины! Подумать только…

На ворох тут же посыпавшихся на кузена вопросов тот ответил:

– Сыворотка, которую я сейчас готовлю, требует проведения кое-каких экспериментов – для них мне и нужны гремлины.

Джеймс пошутил, что, видимо, Лемюэль готовит лекарство от гремлинской простуды, и то, что кузен на это как-то слишком уж многозначительно промолчал, ему очень не понравилось.

Когда все клетки уже были в провизорской, Лемюэль велел Джеймсу привязать к дверце каждой длинную бечевку. Джеймс начал привязывать, а кузен – цедить из трубки свою жижу в крошечные баночки (когда одна наполнялась, он тут же затыкал ее пробкой).

– Если они учуют содержимое раньше времени, все пропало, – пояснил он.

– А что это?

– Приманка, разумеется, – хмуро ответил Лемюэль. С самого утра он был не в настроении и, казалось, только и искал повод придраться к Джеймсу. – Что еще это может быть? Я готовил ее почти восемь часов – мой личный рецепт. Взял за основу гремлинский яд марки «Мот», убрал отравляющие составляющие и добавил то, что привлекает гремлинов и вызывает у них состояние, схожее с действием раствора валерианы на котов. Вы ведь помните, как коты на него отреагировали?

– Мои поцарапанные запястья и уши помнят, – проворчал Джеймс. – Но вы уверены, Лемюэль, что хотите повторить тот безумный водевиль, только не с котами, а с гремлинами, которые, как говорят, намного опаснее?

– Не беспокойтесь, Джеймс, – усмехнулся кузен. – Мы ведь сразу их всех изловим.

Вскоре ловушки были готовы. Положив в центр каждой клетки горку шестеренок и пружин, Лемюэль велел Джеймсу забраться в сундук, после чего вручил ему собранные в пучок концы бечевок. Погасив все лампы в подвале, он поднял круглую решетку стока и сказал:

– Готовьтесь, Джеймс. Как только я откупорю склянки, гремлины, устроившие себе логово в канализации под аптекой, навострят носы и ринутся сюда.

Джеймс кивнул и подобрался. Лемюэль быстро вытащил пробки из всех склянок и вылил содержимое на шестеренки и пружины. Те тут же покрылись зеленой слизью, в провизорской повис едкий запах нашатыря…

Лемюэль опустошил склянки одну за другой, бросился к сундуку и забрался внутрь. Закрыв крышку, он взял у Джеймса концы нескольких бечевок и…

Ничего не произошло.

– Они вот-вот появятся…

Но никто так и не появился. Потянулось мучительное ожидание…

В провизорской было тихо. Темнота окутывала столы, банки с лекарствами и аптекарские механизмы.

Прошло уже двадцать минут с момента, как Джеймс с Лемюэлем забрались в сундук, а те, кого они ждали, все не показывались. Выглядывая в щелочку под крышкой, Джеймс уже начал сомневаться, что кто-то вообще появится. Ко всему прочему, он был слегка разочарован: охота обещала быть захватывающей, а на деле…

– Наверное, стоило усилить запах, – пробормотал Лемюэль.

Джеймс возмущенно заворочался: усилить?! Да у него и так ноздри жжет, как будто он в каждую засунул по горящей спичке!

Время шло, в провизорской никто не появлялся, а Лемюэль приглушенно корил себя за то, что просчитался с ингредиентами раствора, перечисляя невероятно унылые названия составляющих, меры весов и доли соотношений.

Джеймс зевнул. Больше, чем есть, ему вдруг захотелось спать. Хотя все же было бы неплохо ткнуть для начала во что-то вилкой или набрать чего-нибудь в ложку. Так нет, вместо этого он сидит в сундуке рядом с ворчливым кузеном, который своим занудством способен уморить и мышь.

Лемюэль вдруг напрягся.

– Они здесь… слышите?

Джеймс приподнял краешек уха и прислушался. Откуда-то снизу, как будто прямо из-под сундука, в котором они сидели, раздалось царапанье, к нему добавилось ворчанье, а затем…

Отверстие стока было не шире какого-нибудь казанка, и все же через него кто-то протиснулся.

Джеймс не видел самого гремлина, в темноте провизорской лишь загорелась желтым светом пара круглых глаз. Невысокое, размером с вставшую на задние лапы кошку, существо повело головой из стороны в сторону, шумно втянуло носом воздух, после чего склонилось к отверстию в полу и заверещало. Его голосок был похож на скрип очень старых дверных петель.

В следующий же миг из стока полезли и прочие гремлины. Сперва показались двое, затем – еще и еще… Всё новые коротышки забирались в подвал, а те, что уже были в провизорской, не дожидаясь остальных, скопом ринулись к клеткам. Гремлины влезли внутрь, и началось пиршество. Ворча и переругиваясь, мелкие вредители захрустели шестеренками и пружинами, зачавкали зеленым раствором. К ним постепенно присоединялись и прочие, и вскоре Джеймс уже потерял счет светящимся глазам.

Он крепко сжал пучок бечевки в руке, собираясь дернуть, но Лемюэль остановил его: «Рано… Еще один лезет…»

Джеймс глянул на сток – из него с трудом выбирался довольно толстый, по меркам сородичей, гремлин. Хотя как «выбирался» – это нелепое существо попросту застряло в отверстии. Толстяк ворочался, упирался ручонками в пол, но ничего не выходило. Тогда он заверещал, призывая прочих гремлинов на помощь, но те были слишком заняты угощением – никто даже не повернул к нему голову.

Толстяк взвыл, и в его голосе Джеймс различил обиду и нетерпение: «Всё съедят без меня!»

Гремлин неистово задергался, напыжился и наконец выбрался со звуком пробки, вылетающей из бутылки. Покачиваясь и колыхая вислым брюхом, толстяк засеменил к сородичам и влез в одну из клеток. На его счастье, еды там оставалось еще достаточно.

Как только он сунул морду в кучу шестеренок, Лемюэль прошептал: «Сейчас!» – и они с Джеймсом одновременно рванули бечевки. Дверцы клеток с лязгом опустились, но гремлины были так увлечены обедом, что этого даже не заметили.

Откинув крышку сундука, Лемюэль выбрался наружу и шагнул к клеткам. Джеймс последовал за ним. Он потянулся было к лампе, чтобы зажечь ее, но кузен остановил его:

– Гремлины не любят свет. Не стоит их нервировать раньше времени.

Схватив из вороха в углу скомканную серую ткань, Лемюэль расправил ее и накрыл часть клеток, затем взял еще кусок ткани и проделал то же самое с остальными. И только после этого зажег свет.

Вернув на место решетку стока, он повернулся к кузену.

– Отличная работа, Джеймс.

– А они не прогрызут прутья? – с подозрением спросил Джеймс, глядя на ткань, из-под которой раздавались возня и хрумканье. Клетки при этом тряслись и подрагивали.

– Они наедятся и заснут, а когда проснутся, клетки уже будут смазаны раствором «Мот». Дальше я справлюсь сам. Мне нужно подготовить все к опытам.

– Я могу помочь вам с изготовлением сыворотки?

– О, благодарю, Джеймс, но я должен заняться этим в одиночку. Время близится к полудню, полагаю, скоро будет обед. Вы его заслужили.

Это был не намек, а завуалированный приказ покинуть провизорскую, и Джеймс вздохнул: эх, а ведь здесь сейчас начиналось самое интересное.

Он глянул на скрытые под тканью клетки. Они больше не тряслись, да и ворчанье заметно стихло. Кажется, гремлины наедались и один за другим отправлялись на послеобеденный сон.

В животе заурчало, и Джеймс позавидовал этим коротышкам. Есть и правда очень хотелось – оставалось надеяться, что удастся проникнуть в кладовку и ничто на этот раз ему не помешает.

Что ж, забегая вперед, стоит сказать, что ему все же помешали, а долгожданный обед снова отдалился.

Но Джеймс пока что этого не знал и, ворочая в голове, как угли в камине, мечты о тушеном кролике, направился к выходу из провизорской.

– Засыпайте, засыпайте, господа гремлины, – приговаривал меж тем Лемюэль, склонившись над клетками. – Нам с вами предстоит изобрести нечто такое, что в будущем, я уверен, поможет вашим сородичам. Да, не все из вас, к сожалению, выживут в процессе, но что поделаешь… Это вынужденная жертва. Засыпайте… Нас ждет много работы…

Большой кухонный нож вспорхнул в руке Хелен.

Лезвие пронеслось у носа Джеймса, лишь чудом его не задев, но жена кузена на это не обратила внимания.

– Никто даже представить не может, что со мной происходит! – воскликнула она.

– Хелен…

– Что?!

– Вода выкипает.

Хелен обернулась и бросилась к печке. Стоящий в ней казанок дрожал, крышка подпрыгивала и стучала, бурлящая вода вытекала.

– Ой! Совсем заболталась!

Схватив деревянные щипцы, Хелен сняла крышку и посолила воду. Убавив огонь при помощи вентиля, она вернулась к столу и продолжила нарезать длинные фиолетовые стручки. А заодно и вернулась к рассказу. При этом жена кузена, как и до того, не в силах совладать с эмоциями, время от времени забывала о стручках и принималась бурно жестикулировать, размахивая ножом.

В кухне поселился призрак обеда. Джеймс проглотил голодную слюну…

Добыть еду в кладовке ему так и не удалось. Он уже был внутри и выбирал, какую банку взять – «Нежнейшее и сочнейшее мясо глотов» (кем бы эти глоты ни являлись) или простого тушеного кролика, когда его там обнаружила Хелен.

Миссис Лемони не стала его упрекать в воровстве консервов и, казалось, даже не заметила, что он делает что-то предосудительное. К удивлению Джеймса, она, покраснев и опустив взгляд, попросила прощения за свою резкость и добавила: «Я не должна была так реагировать, Джеймс. Мне очень жаль. Вы ведь не знаете, что я испытываю к отцу, и не хотели ничего дурного. Я уже закончила с уборкой и собираюсь приготовить обед. Я все расскажу вам, если вы простите меня. Поможете мне с обедом?»

Разумеется, Джеймс ответил, что поможет, и, бросив тоскливый взгляд на консервы, отправился за миссис Лемони, которая снова попросила называть ее Хелен, на кухню.

Располагалась кухня на подэтаже, и вела в нее крошечная дверка на лестнице. До полноценного антресольного этажа кухня не дотягивала: по сути, это была тесная каморка, почти все место в которой занимали чугунная печь, столик, стул и стопки казанков. На стенах висели полки, заставленные баночками с приправами и кулинарными книгами, из-под потолка свисали коренья, связки грибов и пучки сухих трав.

Хелен сообщила, что сегодня на обед будет суп из ворон, и принялась ощипывать три черные тушки, а Джеймса попросила заняться свеклой.

Джеймс никогда не пробовал суп из ворон, но он уже так проголодался, что готов был съесть что угодно…

Усевшись за столик, он взял нож, вот только к свекле даже не прикоснулся, не в силах оторвать взгляда от того, как вороны избавляются от «одежки».

Кухня постепенно наполнялась черными перьями, а Хелен рассказывала о своей жизни. Ее история была такой трагичной, что Джеймс мгновенно забыл и о воронах, и о голоде.

– Мой отец, Уиллард Клопп, – говорила Хелен, – был суровым, но, в общем-то, неплохим человеком. Он продавал лучшие запонки в этой части города и очень любил свое дело. А еще он любил меня. Пока я не заболела. С этого момента отец меня возненавидел. Моя болезнь… – Хелен тяжко вздохнула. – Она очень редкая, с ужасными проявлениями, и никто не знает, как ее лечить. Мало кто вообще о ней слышал. Одним из тех немногих был мой отец. Он знал о том, что болезнь заразна во время приступов, как и то, что бывают… кхм… безопасные периоды: как я поняла, кто-то из его предков по линии матери тоже болел. Впрочем, сам он называл мое состояние семейным проклятием. Думаю, вы догадываетесь, что это значит, Джеймс.

– Семейные проклятия не лечат лекарствами.

Хелен кивнула.

– Я не помню, что произошло, когда случился первый приступ, но потом мама мне все рассказала: отец так испугался, что попытался застрелить меня из дедушкиного револьвера, – спасло меня лишь то, что револьвер был старым и ржавым: барабан попросту застрял.

Джеймс молчал, не зная, что на это ответить. Хелен кивнула на дощечку, намекая, что свекла без его помощи не порежется, и продолжила:

– Мама тоже испугалась, но она надеялась, что мое состояние можно изменить, думала, что нужно только отыскать правильное лечение. Она приводила докторов, которых находила где-то у канала или даже во Фли, платила им за молчание. Привлекать кого-то из Больницы Странных Болезней мама не хотела, полагая, что они заберут меня, запрут в какой-то палате и начнут ставить на мне опыты. Что ж, меня и так заперли. В моей комнате. Я проводила там все время, и меня не выпускали, даже когда приступы проходили, но этого отцу показалось мало – он приковал «свою любимую дочь» цепью к трубе, запретил маме навещать меня. Отец не смог вынести того, что со мной случилось, он топил отчаяние в угольном эле, а потом возвращался и избивал меня своим пресс-папье из кабинета.

– Пресс-папье?! – воскликнул Джеймс, едва не выронив нож.

– Да, он брал его и заходил ко мне. Я забивалась в угол, но никуда не могла спрятаться от его злобы и жестокости. Я молила его остановиться, но он прекращал меня бить только тогда, когда уставал. Мама не могла ему помешать, она пыталась не пускать его ко мне, кричала: «Это же твоя дочь! Что ты делаешь, Уиллард?!» Но он отталкивал ее в сторону, отвечал, что у него больше нет дочери, что его дочь мертва, и заходил…

В глазах Хелен стояли слезы. Ей было больно и страшно возвращаться в прошлое. Теперь Джеймс понимал, почему она прогнала его на чердаке. А еще он вспомнил слова любителя коврижек Тедди Тромпера о том, что мистер Клопп делал со своей дочерью нечто ужасное.

Неприязнь мадам Клопп к еще одному предмету из ее «списка нелюбимых предметов» обрела смысл. Старуха не хотела вспоминать запонки, потому что они ассоциировались у нее с мужем, а пресс-папье – потому, что именно им муж избивал их дочь, и она никак не могла этому помешать.

– Я знаю, что лавка «Запонки Клоппа» давно закрыта, – сказал Джеймс. – Что случилось с вашим отцом? В итоге он смирился с вашей болезнью?

Хелен покачала головой.

– Нет, он так и не смирился. Отец стыдился меня и на все вопросы соседей и посетителей лавки отвечал, что мне нездоровится. Так продолжалось несколько месяцев, а потом однажды отец пропал. Я все ждала, что он снова зайдет в мою комнату с пресс-папье, но он не появлялся. Вместо него пришла мама. Она отцепила меня от трубы и сказала, что отец собрал свой чемодан и сбежал. Мама заявила, что и слышать об этом негодяе ничего не хочет, и навсегда закрыла лавку. Она так и не призналась, почему отец вдруг решил оставить и нас, и свое дело, но я догадываюсь: мама пригрозила ему, что, если он еще раз посмеет ко мне прикоснуться, она позовет констебля и все ему расскажет. Отец испугался, что тогда на нашей улице все узнают о его позоре. Не представляю, где он и что с ним. Говорят, его видели во Фли – до нас доходили слухи, что он обзавелся новой семьей и вернулся к продаже запонок. Но мне все равно. С момента, как отец сбежал, жизнь стала не такой отвратительной. Меня по-прежнему мучили приступы болезни, но все проходило, и я снова оживала.

– Позволите странный вопрос, Хелен? – задумчиво проговорил Джеймс и, когда та кивнула, спросил: – Ваш отец носил парик?

Бросив на него удивленный взгляд, Хелен принялась разделывать уже ощипанных ворон.

– Отец носил парик. Больше, чем меня, он стыдился только своей плеши и всячески ее скрывал. Он даже из комнаты не выходил без парика.

Джеймс покивал. Последний предмет ненависти мадам Клопп, парик, тоже был связан с ее мужем, Уиллардом. И все же в этом всем ощущалось что-то странное… Слишком уж исчезновение отца Хелен напоминало исчезновение отца Лемюэля – тот так же внезапно собрал чемодан и покинул улицу Слив.

Надеясь, что Хелен проговорится и прольет свет на это подозрительное совпадение, Джеймс осторожно сказал:

– Я понимаю, почему ваш отец испугался. Если бы констебль Тромпер узнал, как он с вами обращается…

– Констебль Тромпер?! – Хелен вздрогнула. – Что вы о нем знаете?

Джеймс пожал плечами.

– Я познакомился с ним, когда пришел в аптеку. Мистер Тромпер показался мне грубоватым и фамильярным. Впрочем, таким же, как и многие другие констебли. А еще я свел знакомство с его братом. Тедди Тромпер довольно разговорчивый. За коврижки готов рассказать все на свете.

– Что он вам рассказал?

– Ну… эм-м… – Джеймс смутился. – Что его брат в вас влюблен.

– Терренс Тромпер – ужасный человек, и его брат не лучше, – резко ответила Хелен. – Уж поверьте, Джеймс, я знаю этих двоих с детства. Братья Тромперы жили в соседнем доме, постоянно устраивали кавардак, били уличные фонари, откручивали вентили на гидрантах и срывали афиши с тумбы, а потом обвиняли в этом местных нищих и разных приезжих. Когда мы были детьми, Терренс вечно задирал меня, обзывал клопом, а однажды они с братом схватили меня и засунули в подвал мистера Бумза: мол, клопам там самое место.

– Это возмутительно!

– Еще бы. Но Тромперу все сходило с рук, ведь его папаша был констеблем. А потом он и сам стал констеблем и начал вести себя так, будто он хозяин на нашей улице: придумал множество абсурдных правил, за нарушение которых грозился отправить «провинившегося» в «собачник». Как-то они с братом целую неделю держали несчастного старика мистера Тёрколла на цепи у своей тумбы только за то, что тот надел пальто навыворот. Когда мы выросли, отношение Терренса Тромпера ко мне изменилось. В какой-то момент констебль начал проявлять недвусмысленные знаки внимания, но лучше бы он снова запер меня в подвале! Этот человек мне отвратителен: он безжалостный, жестокий и злой. Однажды Тромпер избил до полусмерти какого-то бродягу, который забрел сюда с канала. Никогда этого не забуду! Бедолага лежал на тротуаре, окровавленный, а констебль продолжал бить его дубинкой и орать, что, мол, на его улице не место бродягам. Если бы я его не остановила, он бы точно убил этого несчастного мистера. Знаете, Джеймс, в тот момент Тромпер напомнил мне…

– Вашего отца?

Хелен кивнула.

– Я не хотела иметь с Тромпером ничего общего и многократно говорила ему, что его знаки внимания очень навязчивы и переходят границы приличий, но ему было все равно. Он не оставлял попыток добиться меня. Констебль слал бесконечные записки, следовал за мной, куда бы я ни пошла, приставил брата шпионить, а еще постоянно напрашивался на чаепития. Много лет я жила в страхе, Джеймс. Я боялась выйти из дома, ведь на улице меня подстерегал Тромпер. А потом я заболела и все стало совсем плохо.

– Я вам очень сочувствую, Хелен.

Она будто не услышала.

– Жестокий отец! Ужасные приступы болезни! Констебль Тромпер! Моя жизнь была кошмаром! И он не закончился – просто так затянулся, что я уже с ним свыклась. Хорошо, что я ничего не помню, когда прихожу в себя после приступов. Но я чувствую, как тлею изнутри. Мы всё скрываем, пытаемся спрятать эту тайну. Я живу по-настоящему, только когда выхожу за дверь своей комнаты. Никто даже представить не может, что со мной происходит!

– Хелен…

– Что?!

– Вода выкипает…

Вороны вскоре оказались в казанке. Сизый пар затянул собой кухню.

– Моя ужасная… ужасная болезнь, Джеймс! – отчаянно проговорила Хелен. – Я так хочу вылечиться! Снова стать собой… нормальной. Лемюэль прилагает неимоверные усилия, чтобы помочь мне, вот только пока что ему удалось лишь немного облегчить мою боль. Но он справится! Я уверена! Он найдет лекарство, и этот кошмар закончится. Он уже близок… Вы порезали свеклу?

Джеймс кивнул и подвинул к ней дощечку, сам он при этом был весь в свекле: руки, лицо, костюм. Как будто устроил кровавую резню.

– Замечательно! Добавлю овощи, как только сварится птица.

Хелен помешала будущий суп большой деревянной ложкой и, вернувшись к столу, начала собирать вороньи перья в корзину, а Джеймс принялся оттирать тряпкой руки от свеклы.

– Я должна признаться, Джеймс: если бы не Лемюэль, я бы не выдержала и сделала с собой что-то непоправимое. Мой Лемюэль… Он всегда относился ко мне с добротой. Даже когда мы были детьми… Я что-то забыла? Точно! Приправы!

Хелен поспешно сняла с полок две баночки. В казанок отправилась щепотка из одной, пара щепоток из другой – и воздух наполнился терпким пряным ароматом.

– Помню, каким Лемюэль был, – говорила она. – Дерганый костлявый мальчишка со взглядом взрослого. Смешной и немного нелепый. Мы с ним вечно бродили по нашей улице, забирались на чердаки, находили раненых животных и лечили их. Из-за чего постоянно попадали в неприятности. Лемюэль много лет был единственным лучиком света, неизвестно как пробравшимся в темный чулан моей жизни. Я всегда его любила. Тромпер это знал, но ему оставалось лишь злобно скрипеть зубами: он не смел ничего сделать Лемюэлю, потому что боялся его отца. Многие здесь боялись Лазаруса Лемони. Говорили, что он водит дружбу с теми жуткими личностями, которых сейчас называют злодеями Золотого Века. Я ведь уже рассказывала, что в экспериментах ему помогал сам Замыкатель, но были и другие.

– Другие? Кто?

Хелен пересыпала в казанок свеклу и фиолетовые стручки, которые до того нарезала в мелкое крошево.

– Горемычник, Мраккс, Мистер Муха и прочие. Порой кто-то из них приезжал на улицу Слив и заглядывал в аптеку. Ходили слухи, что они сюда приходили вовсе не за лекарствами, ну а старый констебль Тромпер и носа не высовывал из дома, ссылаясь на то, что якобы заболел, всякий раз, как кто-то из злодеев здесь появлялся. Еще бы! Все читали газеты, и связываться с теми кошмарными личностями, о которых в них писали, – это вам не лупить дубинкой местных.

Джеймс покивал. Перед ним, будто в детской книге-игрушке, развернулось прошлое. Мрачное, грязное и отталкивающее. А еще он просто не знал, во что верить. История, которую сейчас рассказала ему Хелен, противоречила тому, что она же говорила, когда умоляла его найти Тромпера. В той истории злодеем был Лемюэль, а в этой – констебль. И Джеймс отчего-то ей верил. Точно так же, как и вчера, когда стоял за дверью. Вот только как все это могло быть правдой? Кто-то точно лгал: Хелен в комнате или Хелен сейчас.

Он хотел докопаться до истины, спросить что-то, что выдало бы неправду или нестыковки в истории Хелен, но не успел.

Дверка открылась, и в кухню вошла мадам Клопп. Разогнав рукой перед собой пар, она сказала:

– Мне надоело это убийство, дорогая, и я пришла помочь тебе с…

И тут старуха увидела Джеймса. Отреагировала на его присутствие она ожидаемо: сморщила нос.

– А он что тут делает?

– Джеймс помогает мне с обедом, мамочка, – сказала Хелен.

– Правда? А мне кажется, что он развесил уши.

Хелен заглянула в казанок и достала из кармана передника часики на цепочке.

– Обед уже скоро будет готов, – сказала она. – Благодарю за помощь, Джеймс.

Джеймс поднялся и выбрался из-за стола. Ему не особо хотелось сидеть на кухне в обществе ехидной старухи.

– Я буду в своей комнате.

– Видимо, там подслушивать удобнее всего, – проворчала мадам Клопп.

– Мама!

Препираться со старухой Джеймс не стал – вместо этого протиснулся к выходу, вжимаясь в стену, чтобы ненароком не задеть мадам Клопп, и выскользнул на лестницу.

Закрыв за собой дверь, он приставил к ней ухо.

– Что ты ему рассказала, дочь? – тихо спросила старуха.

– Ничего особенного, мамочка.

– Тебе не стоит с ним болтать, Хелен. И доверять ему не стоит. Никто не знает, зачем он на самом деле сюда притащился.

– Ты к нему слишком строга. Джеймс – очень милый молодой человек.

– Милый, тоже мне. – Из-за двери раздалось шумное фырканье. – Что это ты готовишь?

– Вороний суп.

– Он неправильного цвета, – заметила старуха. – Настоящий вороний суп должен быть не красным, а черным.

– Нет, красным!

– Черным!

– Красным!

– Не спорь с матерью, Хелен! Я отлавливала ворон в парке Элмз еще в те времена, когда там жил Карл Ворнофф! А это кое-что да значит: никто не осмеливался и нос за ограду сунуть. Суп из ворон – это мое коронное блюдо, и кому, как не мне, знать, какого он должен быть цвета!

Джеймс понял, что больше ничего любопытного не услышит, отлип от двери и, почесывая ухо, пошагал наверх…

…Не дойдя буквально пару шагов до своей комнаты, Джеймс остановился.

Дверь спальни мадам Клопп была открыта, и из-за нее доносились очень странные звуки – хлюпанье и всплески, а еще кто-то что-то бормотал.

Заглянув в комнату, Джеймс оторопел. Да и кто бы на его месте отреагировал иначе, увидев подобное?

В комнате был Лемюэль. Скрючившись в три погибели, он держал в руках рыбу Мередит и крепко сдавливал ее, словно пытался задушить. Рыба отчаянно била хвостом из стороны в сторону, судорожно раскрывала пасть и шевелила жабрами. Она страдала и задыхалась, а аптекарь продолжал ее мучить.

– Лемюэль! Что вы делаете?!

Лемюэль повернул голову, и Джеймс отшатнулся. Лицо кузена было так сильно искажено, что он его даже сперва не узнал: кожа на скулах будто натянулась, а щеки запали сильнее обычного, глаза тонули в черных кругах и яростно сверкали; в них застыла злоба, и Джеймс по-настоящему испугался. Таким он Лемюэля прежде не видел.

– О, дорогой кузен, – протянул аптекарь, и его губы сложились в ехидную усмешку. – Снова ошиваетесь повсюду и суете нос в чужие дела?

– Нет, я просто… – Джеймс дернул головой и нахмурился. – Что вы делаете с бедной рыбой?

– Бедной? Эта мерзавка попыталась откусить мне палец, а я просто хотел ее погладить.

– Вы ведь на самом деле не хотели ее погладить, верно?

Лемюэль прищурился и сдавил рыбу сильнее, отчего та издала отчетливый хрип.

– О, вы поймали меня с поличным, дорогой кузен. Можно сказать, раскусили. Я хотел съесть рыбеху – пока еще в этой дыре дождешься обеда. Или вы предлагаете мне грызть ножки стульев?

Лемюэль произносил эти два слова, «дорогой кузен», намеренно растягивая их так, что они звучали с легко читаемой издевкой.

– Вы хотели съесть ее… сырой?

– Не вам, дорогой кузен, осуждать мои вкусовые предпочтения. Это мой дом: захочу – съем сырую рыбу, захочу – вас съем.

Лемюэль швырнул рыбу обратно в аквариум, и в воздух поднялся фонтан брызг. Рыба заметалась в воде. Аптекарь меж тем отряхнулся, как кот, и снова повернулся к Джеймсу. Отметив выражение лица кузена, он расхохотался.

– Это же просто шутка. Вас есть никто пока что не собирается.

– «Пока что»?

– Вам говорили, что вы – зануда, дорогой кузен? Зануды слишком терпкие на вкус – уж лучше съесть сырую рыбу. Принесла же нелегкая из Рабберота родственничка, который не понимает шуток!

– Что-то я не замечал, чтобы вы раньше шутили.

Лемюэль двинулся к Джеймсу странной покачивающейся походкой. Остановившись в шаге от него, он прищурился, словно попытался разобрать, о чем тот думает.

– Ну что вы, дорогой кузен. А как же моя славная шутка с крышкой люка? Неужели вам было не смешно?

Джеймс не поверил своим ушам.

– Это… это вы меня заперли? – запинаясь, спросил он. – Но зачем?

– Мне показалось это забавным. – Лемюэль усмехнулся. – Как вы стучали! Как звали на помощь… Нужно как-нибудь повторить.

– Лемюэль, это… подло!

– Нет же, это забавно. В моей унылой жизни так мало радости. Но вот такие мелочи… Запереть кого-то в клоаке, дать старухе «Болезневин» вместо пилюль хорошего настроения, порезать шланг пневмоуборщика, заманить котов, чтобы они устроили дебош, что-то сломать… Это так приятно.

«Он не в себе! – понял Джеймс. – Кажется, безумие взяло верх. Это не Лемюэль… Что же делать?!»

– Где старуха? – спросил аптекарь.

– На кухне. Они с Хелен готовят суп.

– Ненавижу эту провонявшую нафталином кошелку. Если бы не Хелен, давно свернул бы ей шею.

– Лемюэль, вы говорите ужасные вещи…

– Да я же шучу, дорогой кузен! Эта карга сама кому хочешь свернет шею. Хотя… у нее несколько иные методы.

– Методы? Вы о чем? – спросил Джеймс, но уже буквально в следующий миг догадался: – Вы имеете в виду ее мужа? Он ведь не сбежал, верно?

Лемюэль поднял руки, манерно отдернул по очереди манжеты и демонстративно зааплодировал кончиками пальцев.

– О, он не сбежал. Старуха не могла вынести того, что этот хмырь избивает ее дочь, и смазала ядом его парик. Ну и хмырь Уиллард Клопп приказал долго жить.

– Смазала ядом… парик… – задумчиво проговорил Джеймс. – Я слышал, как она бормочет во сне, что нужно смазать чем-то трессы, только я не понял, что это за трессы такие.

– Парик состоит из трессов – это ленты, к которым пришивают волосы, – пояснил Лемюэль. – О, она смазала ядом их все. Изобретательно, м-да… А потом, когда старина Уиллард откорчился, избавилась от трупа с помощью этого идиота Тромпера. Отправила дохляка Уилларда на дно канала…

Джеймс слушал с раскрытым ртом. Все сложилось! И предметы ненависти мадам Клопп, и то, что говорил Тедди Тромпер: его брат сделал кое-что для Хелен – то, что она обязана была оценить. Да ведь он помог ее матери избавиться от тела мужа!

– Почему вы рассказали мне об этом? – спросил Джеймс.

Лемюэль хмыкнул и подмигнул ему.

– Люблю выдавать чужие тайны, дорогой кузен. Я уже давно хотел кому-то рассказать, но все не подворачивались подходящие… уши… Хе-хе… Глядите не проболтайтесь, а то, чего доброго, старуху вместе с фликом упекут в Хайд, где и вздернут, ко всеобщей радости.

Было очевидно, что Лемюэль именно этого и хотел. Избавиться одним махом от мадам Клопп, которая обращалась с ним как с какой-то обувной щеткой, и от назойливого Тромпера, который никак не оставит его супругу в покое.

– Хорошо поболтали, дорогой кузен. Но мне пора. Весь в заботах. Пойду подброшу в суп дохлую крысу.

– Но ведь тогда он будет испорчен.

– Нет уж, он станет только вкуснее, а Хелен завизжит и заберется от страха на стул: она так боится крыс… – Лемюэль захихикал. – К слову, о Хелен. Она снова забыла запереть чердак. – Он достал из кармана ключ и ткнул его в руку Джеймса. – Мне лень туда взбираться. Закройте чердак – мы же не хотим, чтобы оттуда выбрался страшный-престрашный монстр и всех нас сожрал? Хе-хе… А меня ждут более важные дела: дохлая крыса… суп… визги…

Протиснувшись мимо Джеймса, Лемюэль вышел за дверь. Он уже направился было к лестнице, когда вдруг остановился и дернулся. А затем обернулся. Его лицо снова обрело прежние осунувшиеся, печальные черты, в глаза вернулась обычная отстраненность.

– Как я сюда попал? – хмуро спросил он. – Я ведь шел… шел на кухню узнать, скоро ли обед. Но так задумался о работе, что…

Джеймс вздохнул с облегчением – это снова был старый добрый Лемюэль. И все же «дорогой кузен из Рабберота» держался настороженно.

– Почему вы так на меня смотрите, Джеймс? – спросил Лемюэль. – Я что-то сказал?

– Вы сказали, что так проголодались, что съели бы и Мередит, рыбу мадам Клопп.

– Я так сказал? Странно… Терпеть не могу рыбу.

– Как продвигается ваша работа над сывороткой?

– Я достиг кое-каких результатов, – уклончиво ответил Лемюэль. – Сейчас добываю один из ингредиентов – он проходит конденсацию. Это долгий процесс, вот я и решил прерваться на обед.

– Суп уже почти готов, – сказал Джеймс.

Лемюэль повернулся и, почесывая затылок, пошагал прочь.

Джеймс глядел ему вслед, сжимая во взмокшей руке ключ от чердака…

«Этот дом сводит меня с ума», – думал Джеймс, поднимаясь по лестнице.

Тайна, грязная отвратная тайна семейства Клопп, раскрылась. Сложилась из кусочков, словно порванное много лет назад письмо. И неудивительно, что это «письмо» порвали: старое преступление возмутило бы и соседей, и посетителей аптеки, и… Да и всех остальных. В нем был замешан констебль – оба констебля! Ведь не стоит забывать, что Тедди Тромпер все знал.

И тем не менее тайна, как глубоко ее ни пытались похоронить, выбралась из своей могилы.

Джеймс не знал, что со всем этим делать. С одной стороны, ему было жаль Хелен, а ее отец заслужил то, что с ним произошло. Но с другой… Мадам Клопп была не просто вредной старухой – она была убийцей! Лемюэль верно подметил: если правда вылезет наружу, его тещу арестуют и повесят.

«Это не мое дело, – сам себя убеждал Джеймс. – Я здесь не затем, чтобы выдавать то, что случайно узнал. К тому же мадам Клопп сама себя постоянно наказывает, ведь не просто так ей снятся кошмары о том, что она совершила…»

Он так задумался, что едва не шагнул на ступеньку, сплошь покрытую чем-то липким.

«Именно для этого Лемюэль послал меня запереть чердак? Чтобы я поскользнулся и упал с лестницы? Несомненно, это очередная его мелкая подлость…»

Переступив коварную ступеньку, Джеймс поднялся на третий этаж и подошел к двери чердака. Та и правда была открыта. Собираясь запереть ее, он вдруг подумал: «А что это за монстр, о котором говорил Лемюэль? Это была просто неудачная шутка?»

Решение возникло само собой. Джеймс быстро преодолел узкую темную лесенку и огляделся.

На чердаке все было по-прежнему: старые вешалки, ржавый трицикл, столы мастерской Лазаруса Лемони и…

Джеймс замер. Дверь черного несгораемого шкафа была приоткрыта.

– Вот ведь странность…

Любопытство толкнуло его вперед, он подошел и осторожно потянул дверь на себя.

Ржавые петли заскрежетали, будто захихикали.

Джеймс ожидал увидеть в шкафу, как и сказала Хелен, старые вещи кого-то из Лемони, – возможно, какие-то семейные ценности или даже склянки с тайными или запрещенными лекарствами, – но там было кое-что другое.

Вернее, кое-кто.

Поначалу Джеймс решил, что в шкафу стоит автоматон – еще один механический аптекарь. Но почти сразу он отмел эту мысль: у механоидов не бывает человеческих лиц! По сути, вживленный в кожу латунный монокуляр и проглядывающие из-под манжет механические кисти свидетельствовали лишь о протезировании.

Перед ним стоял джентльмен лет сорока с длинными подкрученными усами и острой клиновидной бородкой. Собранные в хвост каштановые волосы удерживал бант: такие прически когда-то были расхожи в среде офицеров. До полного сходства не хватало только треуголки. Зеленый костюм-тройка между тем почти не отличался от тех, какие носили сейчас: долгополый сюртук идеально сидел на стройной фигуре, но пышный изумрудный галстук был повязан не вокруг воротника рубашки, а прямо на шее.

Джеймс неожиданно поймал себя на том, что знает этого человека, поскольку не раз видел его фотокарточку в альбоме.

Лазарус Лемони! Он не отправился в Гамлин, он был заперт в несгораемом шкафу на чердаке аптеки! Еще одна тайна, свившая себе гнездо под этой крышей, – очередное порванное когда-то на мелкие клочки письмо…

Левый глаз Лазаруса Лемони был закрыт, линзу правого – механического – затянула тонкая поволока пыли. Казалось, он просто спит.

Джеймс поднял руку и осторожно прикоснулся к щеке джентльмена в шкафу. Она была сухой, но мягкой и еще теплой!

Лазарус Лемони был жив! Но как?! Как это возможно?!

От прикосновения к нему на пальцах осталась вязкое маслянистое вещество. Кожа Лазаруса была им покрыта: наверное, именно этот бальзам позволял его лицу сохраниться, но как же… все остальное?..

Прислушавшись, Джеймс разобрал едва различимый звук, раздававшийся из груди Лазаруса: ритмичное тиканье, как в часах, а еще шуршание, словно где-то там по трубкам перетекали какие-то жидкости.

И тут Джеймс заметил кое-что еще. В груди Лазаруса Лемони, прямо в жилетке, чернело небольшое круглое отверстие.

– Это что, замочная скважина?..

И этот вопрос, который Джеймс неосторожно бросил в спертый воздух чердака, будто взвел некую пружину.

В аптеке «Горькая Пилюля» было множество лекарств. Старухи с улицы Слив искренне полагали, будто у мистера Лемони можно купить пилюли или микстуры от всех недугов, но на деле здесь не было лекарства даже от самой распространенной болезни – человеческой глупости. Если бы такое лекарство существовало, Джеймсу срочно потребовалось бы его принять, потому что у него неожиданно случился острый приступ.

Какой-то неясный порыв подтолкнул его под руку, и он достал из кармана найденный в клоаке ключ, а затем вставил его в замочную скважину.

В голове кто-то вопил: «Нет! Не делай этого! Не трогай его!» – но в Джеймса будто что-то вселилось, и он завороженно начал поворачивать ключ согласно прикрепленной к нему инструкции: «Восемь раз по часовой стрелке и три раза против».

Пальцы дрожали от волнения, с каждым оборотом раздавался щелчок, и вот наконец ключ дошел до упора.

Джеймс шагнул назад и во все глаза уставился на Лазаруса. А потом вдруг осознал, что сделал.

Затравленно оглядевшись, он схватил с ближайшего стола тяжелые часы, чтобы в случае чего ими отбиваться.

Лазарус шевельнулся, тиканье в его груди зазвучало громче, раздался звон заработавших шестеренок и натянувшихся цепочек. А затем все стихло.

Джеймс глядел на отца Лемюэля. Тот, как и прежде, не подавал признаков жизни. Ничего не происходило…

С облегчением вздохнув, Джеймс поставил часы на стол.

«Наверное, он стоял в шкафу так долго, что внутри что-то заклинило. А может, он когда-то сломался и его не смогли починить. И чем я думал, пытаясь его включить?! Кто знает, как он отреагировал бы, если бы вдруг ожил?»

– Ми… мистер Лемони? – на всякий случай позвал Джеймс. – Вы слышите меня? Я Джеймс, племянник Людвига Лемони из Рабберота.

Лазарус никак не отреагировал, и Джеймс пробормотал:

– Кажется, пронесло…

До его слуха откуда-то снизу – вроде бы со второго этажа – донесся голос Хелен:

– Обед готов! Джеймс, вы где?

Бросив напоследок на застывшего в шкафу джентльмена опасливый взгляд, Джеймс развернулся и поспешно направился к лестнице.

Когда его шаги стихли, Лазарус Лемони открыл глаз. Другой, механический, чуть выдвинулся. Губы шевельнулись:

– Я слышу тебя, Джеймс, племянник Людвига Лемони из Рабберота. Я все слышу.