Джеймс открыл глаза. Хотя правильнее будет сказать, что он разлепил их с таким трудом, словно пытался поднять заклинившие крышки чемоданов.

Пробуждение вышло не из приятных: все тело болело, будто по нему накануне прошлась толпа; руки и ноги казались ватными, во рту пересохло.

Через силу Джеймс оторвал голову от подушки. Он был в своей комнате. Холодное осеннее утро лезло в окно, часы на столе показывали половину восьмого.

«Как я сюда добрался? – подумал Джеймс. – Когда лег?»

Он потер веки и с удивлением понял, что лежит на кровати в костюме (хорошо хоть, туфли снял).

Пуговка стояла на комоде. Что она там делает?

– Что произошло, Пуговка? – Джеймс спустил ноги с кровати и сел. – Как это ты не знаешь? Что? Я сам ничего не помню…

Джеймс напряг память.

– Мы с Лемюэлем были в лаборатории под аптекой, нам удалось изгнать Хорошего сына. Лемюэль нашел рецепт, но он… он был бесполезен. Лемюэль сказал что-то, а потом мы поднялись и… Я помню, как гудел варитель. Кажется, мы выпили чай… очень горький чай, а потом…

Потом ничего не было. В голове клубился лишь туман, и в этом тумане звучали два голоса, шуршащие, трескучие, будто вырывавшиеся из рога граммофона. Их обладатели спорили.

Джеймс зажмурился.

Голос Лемюэля был тихим, но при этом таким отчетливым, словно доносился прямо сейчас из-за стены: «Где шприц, мадам Клопп? Он мне нужен. Да, я помню, что говорил. Крайний случай настал. Планы изменились – простой яд уже не подойдет, мне нужно добавить туда кое-что. Вы поможете мне выкачать эссенцию…»

В ответ раздался резкий, каркающий голос мадам Клопп: «Ты не должен этого делать, Лемюэль! Одумайся! Ты же умрешь!»

«Хуже, мадам Клопп, я просто исчезну…»

«Я запрещаю тебе это делать!»

«Вы не можете мне запретить. И не вы ли всегда желали этого? Чтобы я исчез?»

«Я никогда этого не желала! Ты подумал о Хелен?!»

«Я именно о ней и думаю. Я делаю это все ради нее…»

«Будь ты проклят, Лемюэль!»

А потом туман прорезали безумные отчаянные крики Лемюэля, словно его медленно вспарывали десятком лезвий.

Джеймс открыл глаза. Дрожащей рукой вытер пот со лба.

– Я помню их разговор, – прошептал он. – Этот ужасный непонятный разговор. Он мне приснился? Или был на самом деле? – И тут в памяти всплыло то, что сказал ему кузен в лаборатории прадедушки. – Лемюэль хочет покончить с собой! Я должен его остановить!

Джеймс быстро надел туфли и, борясь с головокружением, направился к двери. Распахнув ее, он сделал шаг за порог и замер.

В коридоре стоял Лемюэль. Кузен разглядывал один из портретов на стене.

– Что вы знаете о троюродном кузене Лаймоне Лемони, Джеймс? – спросил он, не поворачивая головы.

Вопрос был таким странным и неожиданным, что Джеймс мгновенно позабыл обо всем, что собирался сказать или сделать.

– Что?

– Лаймон Лемони. Подойдите…

Джеймс приблизился. Лемюэль выглядел как оживший покойник: лицо совершенно белое, черные круги под глазами углубились, а щеки, казалось, еще сильнее запали.

На портрете, у которого он стоял, был изображен молодой джентльмен с узким лицом, поджатыми губами и коротким носом. Из-за очков с толстыми стеклами его глаза казались громадными.

Джеймс мысленно перелистнул семейный фотоальбом и нашел нужную страницу – вот его знания и пригодились.

– Я знаю о нем немного. Дядюшка Людвиг рассказывал, что кузен Лаймон отправился в путешествие за редкими ингредиентами для каких-то лекарств, но по пути его дирижабль попал в бурю и потерпел крушение. Его тело так и не нашли. Считается, что он погиб.

– Нет, он не погиб. Он чудом выжил во время крушения, долгое время провел в диких местах, но все-таки смог выбраться и однажды вернулся в Габен. Отойдя от потрясения и восстановив силы, кузен Лаймон продолжил свое обучение, чтобы стать аптекарем. Я обучал его.

– Прямо как меня?

– Верно.

– Но зачем вы мне все это рассказываете? – недоуменно спросил Джеймс. – Почему вдруг вспомнили про кузена Лаймона?

– Его история похожа на вашу.

– Я, конечно, очень рад, Лемюэль, но вообще-то мне нужно с вами поговорить. Зачем вы меня усыпили? Вы что-то подмешали мне в чай?

– Видимо, это семейная традиция Лемони – подмешивать снотворное родственникам в чай, – со значением сказал Лемюэль, и Джеймс потупился: очевидно, кузен имел в виду случай с мадам Клопп. – В любом случае хорошо, что вы проснулись, Джеймс. Я уже собирался вас будить. Нужно открывать аптеку – нельзя заставлять посетителей ждать.

– Лемюэль, о чем вы говорите?! – воскликнул Джеймс. – Какие еще посетители?! Вы собрались… – Он понизил голос: – Вы хотите умереть.

– О, не драматизируйте, кузен, – ответил Лемюэль. – Я не хочу умирать. Мне придется, и только. Все рано или поздно умирают – мое время пришло.

Он сказал это так буднично – едва ли не равнодушно, – что Джеймс по-настоящему разозлился, но Лемюэль предвосхитил уже готовую сорваться с его языка гневную тираду:

– Я знаю, что вас мучают вопросы, и я все вам расскажу. Но не сейчас. После закрытия аптеки. Вам предстоит важный день, кузен. Мы устроим вам проверку: сегодня именно вы встанете за стойку. Поглядим, готовы вы или нет.

Джеймс опешил.

– Вы спятили! Я не готов!

– Если вы внимательно меня слушали, то готовы, – убежденно сказал Лемюэль. – Вы ведь все еще хотите стать аптекарем «Полезных Ядов Лемони» в Раббероте? Если мне не изменяет память, именно за этим вы и приехали сюда. Дядюшке Людвигу нужен надежный помощник – он слишком стар и уже не справляется…

Джеймс ничего не понимал.

– О чем вы говорите, Лемюэль? Дядюшка Людвиг ведь умер.

Лемюэль поглядел на него так, будто не узнал: кажется, он сейчас был мыслями где-то далеко. На его губах появилась странная отстраненная улыбка.

– Не трусьте, Джеймс. Это всего лишь работа за стойкой. Посетители не кусаются. Если, конечно, не брать в расчет миссис Пурвинкль. И мистера Клауха. И близнецов Джиггс с улицы Пчел. И младенца четы Беркли…

Лемюэль развернулся и направился в сторону лестницы, продолжая перечислять кусающихся посетителей:

– И мисс Пикок. И мистера Бреннерли. И Уолтера, племянника мадам Сноркли. И старого ветерана Враньего полка Гарбишема, хотя у него почти не осталось зубов. И миссис Лепшер. И…

Когда он скрылся на лестнице, а его голос стих, Джеймс возмущенно глянул на портрет кузена Лаймона.

– Этот безжалостный человек над вами тоже измывался? Или это он на меня за что-то взъелся?

Лаймон Лемони многозначительно промолчал.

– Аптекарь не на месте! – воскликнула дама в годах, судорожно прижимая к груди мятый бумажный пакет. – Что за времена! Этот город обречен!

Джеймс вздохнул.

– Мадам, но я ведь выдал вам ваши лекарства.

– Это ничего не меняет! Я привыкла к мистеру Лемони. Где он?

«Готовится к собственной скоропостижной кончине», – подумал Джеймс, но вместо этого сказал:

– У него возникли неотложные дела. А я… Я ведь тоже мистер Лемони.

– Вы – не настоящий мистер Лемони! Вы даже не сказали: «Добро пожаловать в „Горькую Пилюлю“»!

Джеймс и правда не озвучил традиционное приветствие – забыл. И неудивительно, учитывая, сколько в одночасье на него свалилось дел.

Вот она – настоящая работа аптекаря!

Обслуживая посетителей за стойкой, Джеймс переживал свои худшие мгновения. Будь его воля, он бы предпочел снова спуститься в клоаку или выйти в туманный шквал. Он и вовсе с легкой ностальгией вспоминал сжимающие его горло пальцы Хорошего сына – даже тогда все не выглядело настолько беспросветно.

Голова шла кругом и едва ли не дымилась. Он весь взмок, лицо и руки были перепачканы мелом, фартук покрывали липкие пятна (Джеймс то и дело что-то на себя проливал). С всклокоченными волосами, красный и запыхавшийся, он метался от стойки к шкафам. Под ногами хрустели разбитые склянки: выражение «Все валится из рук» сейчас образным не являлось.

Джеймс даже не знал, сколько времени все это продолжается: не было возможности просто обернуться и взглянуть на часы. Посетители сменялись посетителями, раздражение сменялось раздражением, ну а «ненастоящему мистеру Лемони» доставались все новые порции ворчанья и упреков.

Лемюэль будто вытолкнул его на цирковой манеж с табличкой «Мясо» на шее, после чего открыл клетку с голодными львами. Последовательность действий, которую он ему озвучил, оказалась простой только на словах.

1. Узнать, что посетителю нужно.

2. Найти лекарство. В случае надобности отмерить требуемое количество.

3. Завернуть.

4. Проверить по книге цен, сколько лекарство стоит.

5. Принять оплату и выдать сдачу (если потребуется).

6. Положить оплату в кассовый аппарат.

7. Занести проданное лекарство в книгу учета.

Трудности начинались уже на втором пункте. И ладно, когда дело касалось простых пилюль от головной боли, сиропа от кашля или снотворного, но что-то хоть чуточку более серьезное приходилось искать, как закопанный клад, не имея ни карты, ни указаний, где этот клад может быть. Джеймс принимался выдвигать ящички, открывал дверцы шкафов и искал на полках, но этих ящичков, дверец и полок здесь было, казалось, бессчетное количество.

Наблюдая за его суетливыми поисками, посетители сопели, фыркали и велели ему поторапливаться. В итоге чаще всего вместо заказа им выдавалось скорбное: «Простите, кажется, ваше лекарство закончилось», когда Джеймс понимал, что попросту не найдет те или иные пилюли, глоссеты или пиннетки. И тогда посетитель, не забывая отвесить парочку ругательств, в ярости удалялся.

Как ни странно, почти не было мороки с посетителями, которые сами не знали, что им требуется, и просили совета. Для таких у Джеймса имелась заготовленная фраза: «Кажется, я знаю, что вам поможет». Лемюэль показал ему ящик с толченым мелом, и Джеймс без зазрения совести набирал в пакетики это вовсе-не-лекарство. Передавая посетителю очередной пакетик, он неизменно добавлял: «Если не поможет, приходите завтра, и мы подыщем что-нибудь другое». Оставалось надеяться, что завтра Лемюэль вернется за стойку, а уж он знает, чего и сколько клиенту нужно.

Но сейчас его здесь не было, и Джеймс вынужденно страдал в одиночку. В частности, с тем, чтобы отмерить нужное количество лекарства. С весами и гирьками-разновесами он даже не стал связываться и кое-как справлялся с ложечками и мерными наперстками, а вот что касается разделения…

«И как Лемюэлю удается разрезать пилюли? Это же решительно невозможно!»

Орудуя ножом, Джеймс хмурил брови и морщил нос, но сосредоточенное выражение лица никак не помогало. В итоге, спустя дюжину испорченных или улетевших куда-то пилюль, он оставил это гиблое дело…

Во время работы выяснилось, что будущий аптекарь не умеет обращаться не только с весами и ножом, но и с ножницами.

Порой посетителям требовался бинт. Джеймс видел, как Лемюэль крутит установленную на стойке бобину с бинтом, разматывает его, а потом отрезает нужное количество ножницами. Беда в том, что у его помощника не было достаточно развитого глазомера, чтобы определить, сколько футов бинта отделить. Еще и ножницы постоянно цеплялись за марлю и подгибались, делали неаккуратные дыры и запутывались…

Отдельным кошмаром была упаковка. Наблюдая все предыдущие дни за тем, как Лемюэль ловко и быстро управляется с упаковочной бумагой, Джеймс и представить не мог, что заворачивание, формирование конвертиков и повязывание аптечных твидовых лент на баночки – это настоящее искусство. Все, что выходило из-под его рук, было скомканным, мятым и рваным…

Кое-как справившись с упаковкой, Джеймс брался за книгу цен. Отыскав строку с нужным лекарством, он начинал высчитывать, а это тоже было непросто.

Когда числа все же складывались, наступал черед кассового аппарата. Джеймс обращался с этой древней ржавой рухлядью очень медленно: одним пальцем нажимал клавишу, потом искал следующую, нажимал ее и таким образом со скоростью улитки набирал цену, после чего ждал, когда лоток откроется, вспоминал, что тот не откроется, если не дернуть рычаг, дергал его и складывал оплату внутрь.

Но худшим бедствием оказались вовсе не лекарства, упаковка или даже кассовый аппарат. Им оказался мистер Грызлобич. К несчастью Джеймса, у местного злодея был выходной, и он отчего-то решил провести его в аптеке.

Узнав, что Лемюэль Лемони отсутствует, этот тип пару раз пытался стащить череп прадедушки, а потом, оскорбившись из-за того, что в него швырнули пачкой ваты, принялся мелочно гадить. Хотя, учитывая «размах» его злодейского «гения», правильнее будет сказать: подгаживать. Он раз за разом открывал-закрывал дверь, дергая колокольчик, чем вызывал раздражение, то и дело вставал в очередь и «засыпал» в ней, заваливаясь на кого-то и тем самым провоцируя склоки, а когда Джеймс слишком долго возился или что-то путал, обслуживая очередного посетителя, выкрикивал, прячась в толпе: «У них есть жалобная книга! Требуйте жалобную книгу!»

Когда часы пробили полдень, спустилась мадам Клопп. Стоило ей появиться, Грызлобича как ветром сдуло.

Теща аптекаря поморщилась, увидев беспорядок, который устроил Джеймс, и забралась на свой стул с газетой. Настроение у нее было вроде как обычным, но она отчего-то решила сжалиться и время от времени подсказывала Джеймсу, где стоит нужное ему лекарство: «Шкаф справа!», «Третья полка, второй ряд!», «Полка над варителем!», «У трубы пневмопочты!»

Порой появлялся Лемюэль. Вынырнув из провизорской, кузен заглядывал в зал и говорил: «Превосходно справляетесь, Джеймс!» – после чего отправлялся наверх. Через какое-то время он спускался, что-то отсылал пневмопочтой и затем снова исчезал в провизорской.

Джеймс пытался поймать его и осадить вопросами, но кузен отнекивался: «Все потом! Потом! Я очень занят!»

– Чем это он таким занят? – спросил Джеймс в один из таких моментов у тещи аптекаря. – Вы знаете, мадам Клопп?

Из-за разворота «Сплетни» последовал ответ:

– Занимается враньем, чтобы подготовить ложь и сделать увертку.

– Что?

– Мне лень придумывать отговорку, Джеймс. Можете сами подставить под «вранье», «ложь» и «увертку» то, что вам понравится. Но на вашем месте я бы не стала отвлекаться: займитесь лучше делом…

…Несмотря ни на что, Джеймс и сам не заметил, как пообвыкся и в какой-то момент прекратил метаться. Нужные лекарства и записи в книге цен обнаруживались намного быстрее, да и посетителей стало меньше, а вопрос «Чем я могу вам помочь?», адресованный подходящим к стойке джентльменам и дамам, уже не вызывал столько страха.

Примерно через час после того, как в зал спустилась мадам Клопп, в аптеку вошел тощий долговязый мистер с фотографическим аппаратом. Лекарств он не попросил, а вместо этого как ни в чем не бывало расставил треногу и, подняв повыше ручку с желобком для вспышки, дернул тросик. Раздался щелчок, загорелся магний – и на миг зал залило белым светом. После чего этот тип, ничего не говоря, сложил треногу и покинул аптеку.

– Что это было? – удивленно спросил Джеймс.

Мадам Клопп выглянула из-за газеты.

– А что было?

– Ни-ничего…

Все это казалось очень странным и – Джеймс чувствовал – было как-то связано с непонятными делами Лемюэля…

Когда часы пробили три раза, порог аптеки, сжимая под мышкой черную коробку, переступил очень мрачный джентльмен в цилиндре и угольном костюме в тонкую белую полоску. В глаз его был вправлен монокль, а на губах застыла тонкая ехидная улыбочка. Приподняв цилиндр, джентльмен поздоровался с черепом в шкафу и подошел к стойке.

– Добро пожаловать в «Горькую Пилюлю Лемони», – сказал Джеймс. – Чем я могу вам помочь?

Джентльмен подмигнул ему, поставил коробку на стойку и, задрав голову, поприветствовал старуху:

– Добрый день, мадам Клопп! Как ваше самочувствие? Я вас все жду не дождусь в гости.

Глаза мадам Клопп над газетой исказились в гневе.

– Не дождетесь, доктор Горрин! У меня прекрасное самочувствие!

Джеймс нахмурился: он знал, что доктор Горрин – городской коронер и аутопсист.

– У меня посылка с того света для мистера Лемони, – сказал аутопсист.

– Он ее ждал, – ответила мадам Клопп. – Джеймс, второй колокольчик.

Ничего не понимая, Джеймс дернул за струну сонетки указанного колокольчика. Не прошло и минуты, как из провизорской появился Лемюэль.

– О, доктор Горрин! Рад вас видеть!

– Прекрасно выглядите, мистер Лемони. Замечательный цвет кожи. Вас на днях выловили из канала?

Лемюэль проигнорировал шутку.

– Здесь всё? – спросил он, кивнув на коробку.

– Всё, что вы просили. Знаете, мистер Лемони, в обмен на книгу, которую я так давно мечтаю заполучить, я с удовольствием предоставил бы вам его целиком.

– Этого мне хватит, благодарю. Ваша книга…

Лемюэль протянул доктору Горрину отцовский «Механико-анатомический справочник», и тот взял его осторожно, кончиками пальцев, как какое-то сокровище.

– Наконец, – прошептал аутопсист. – Я так долго этого ждал… Единственный экземпляр… – Он поднял взгляд на аптекаря. – Не беспокойтесь, мистер Лемони, книга вашего великолепного отца попала в хорошие руки. Очень холодные хорошие руки. Обязуюсь как следует отмывать их от крови, прежде чем читать ее.

– Безмерно рад это слышать, – лишенным эмоций голосом ответил Лемюэль. – Хорошего дня, доктор Горрин.

Взяв черную коробку, он удалился. Доктор же спрятал книгу под пальто и с улыбкой глянул на старуху.

– Мадам Клопп, я тут недавно изобрел новый бальзамирующий раствор. Он изумительный, а как пахнет! Если вы вдруг все-таки заглянете ко мне, не беспокойтесь: этот раствор поможет сохранить вашу несравненную… хм… красоту. Никто не заметит разницы.

– Доктор Горрин! – в ярости процедила мадам Клопп. – Если вы не хотите стать первым аутопсистом, которому придется вскрывать себя же…

– Мы сегодня явно не в духе, – усмехнулся доктор Горрин и снова подмигнул Джеймсу. – К сожалению, мне пора: в морг доставили жертв экипажной катастрофы – столкнулись два кеба и один омнибус, еще поди разбери, где чья нога или рука. Мое почтение!

Развернувшись на каблуках, доктор Горрин направился к выходу. По пути он попрощался с черепом прадедушки, после чего вышел за дверь.

– «Никто не заметит разницы», тоже мне! – фыркнула мадам Клопп и вернулась к чтению…

Еще через час в аптеку пришел джентльмен в темно-сером пальто и цилиндре, с холодными вкрадчивыми глазами, каштановыми нафабренными бакенбардами и тяжелым клювоподобным носом. В руках он держал трость и портфель для бумаг.

Увидев его, мадам Клопп так оживилась, что едва не свалилась со стула. Скомкав газету и отшвырнув ее прочь, она спустилась быстрее пожарного, соскальзывающего по шесту.

– О, мистер Гришем! – залепетала старуха, подскочив к стойке и отодвинув удивленного переменой в ее настроении Джеймса. – Лемюэль говорил, что вы зайдете. Счастлива вас лицезреть в нашей аптеке.

– Мое почтение, мадам Клопп. В контору пришло письмо от мистера Лемони. Насколько я могу судить, дело срочное.

– Еще бы! – раздалось с лестницы, и в зал спустился Лемюэль. Кузен был в коричневом клетчатом пальто, на голову он натянул котелок, вокруг шеи намотал шарф.

– Вы уходите, Лемюэль? – спросил Джеймс, хотя ответ и так был очевиден.

Лемюэль кивнул.

– У меня кое-какие дела в городе. Нужно зайти в банк, на почту, в мастерскую Винкля и…

– В банк? – испуганно произнес Джеймс и подумал: «Что за дела у него могут быть в банке? Это как-то связано со мной? Он знает?»

– Не беспокойтесь, я вернусь еще до закрытия аптеки, кузен.

– Кузен? – спросил посетитель. – Вы о нем мне писали, мистер Лемони?

Джеймс натурально похолодел. Ему очень не понравилось то, что здесь происходило.

– Верно, – сказал Лемюэль и глянул на Джеймса. – Позвольте представить, кузен: мистер Гришем, эсквайр, из адвокатской конторы «Гришем и Томм» – мой душеприказчик.

«Душеприказчик? Если он затеял что-то с завещанием, все и правда серьезно…»

– Кеб ожидает, мистер Лемони, – сказал адвокат, и Лемюэль кивнул на прощание:

– Прошу вас, мадам Клопп: пока меня нет, не съешьте Джеймса – он нам еще нужен. А вы, кузен, будьте добры, постарайтесь не разрушить мою аптеку.

Поправив шарф, он двинулся к выходу вслед за адвокатом. Миг – и они исчезли за дверью.

Джеймс и мадам Клопп остались в аптечном зале одни. Старуха презрительно бросила:

– Есть родственников? Фу. Если бы Лемони не были такими тощими и костлявыми… Пойду готовить обед. Скоро заглянет миссис Тоун, вдова Филина. Мы на дух друг друга не переносим, так что…

– Филина?! – воскликнул Джеймс. – Того самого? Злодея Золотого Века?

Мадам Клопп сморщила нос.

– Того самого Филина. Будьте с ней настороже.

– Она может учинить что-то… злодейское?

– Миссис Тоун души не чает в этих трех проходимцах, которые вечно норовят проникнуть в аптеку и стащить раствор валерьяны. Глядите в оба, чтобы коты не проникли сюда за ней.

Джеймс с тревогой закусил губу: появление вдовы злодея Золотого Века – этот день просто не мог быть хуже…

– Что-то вспоминается, мэм? – спросил Джеймс, пристально глядя на миссис Тоун.

Женщина свела глаза на кончике короткого скрюченного носа, подняла их к потолку, а потом описала ими пару кругов.

– Пока ничего…

– Мне жаль, мэм.

Вдова Тоун покивала и тяжело вздохнула.

В аптеку она пришла за пилюлями для восстановления памяти: они ей якобы были нужны, чтобы вспомнить, что именно случилось с ее мужем двадцать лет назад. Никто точно не знал, куда именно и в какой момент исчез Филин, – в газетах о нем просто вдруг перестали писать. Говорили, что он умер, но при каких обстоятельствах это произошло, было загадкой. Вдова между тем считала, что все знает, вот только никак не может вспомнить, словно кто-то покопался в ее голове и стер все воспоминания об этом. Она много лет приходила в аптеку, пила свои пилюли, и порой кое-что прояснялось, но крупицы былых событий были слишком разрозненными…

Джеймс ожидал, что вдова Филина окажется чем-то жутким, но, когда она появилась в аптеке, его постигло разочарование. Это была немолодая женщина в старомодном полосатом платье с серебристой брошью-совой на лацкане жакетика. В руках она держала ридикюль, обшитый перьями, выпуск газеты «Мизантрополис» из Старого центра и зонтик.

Как только вдова Тоун переступила порог «Горькой Пилюли Лемони», прочие посетители, не сговариваясь, принялись морщиться и шикать, а потом и вовсе поспешно ретировались на улицу, обходя ее стороной, как прокаженную. Очевидно, все знали, кто она такая.

– Добрый день, Лемюэль, – сказала вдова Тоун подойдя; кажется, она не поняла, что за стойкой стоит вовсе не Лемюэль. – Я пришла за своими лекарствами.

– Разумеется, мэм. – Джеймс протянул женщине приготовленный для нее пакет. Одну пилюлю она предпочла выпить здесь же, на месте. Джеймс дал ей стакан воды.

– Вы ведь знаете, что я пытаюсь вспомнить, Лемюэль, – отстраненно проговорила вдова, безучастно оглядывая полки и шкафы за спиной Джеймса. Джеймс не знал, и она рассказала.

Он ее не перебивал, завороженно глядя на пилюлю, которую она перекатывала между пальцами, словно в нерешительности.

– Ваш отец и мой супруг были очень дружны, – сказала вдова. – Лазарус заменил Эобарду руки на механические, с такими чудесными когтями… В последний раз человека с механическими руками и длинными когтями видели на крыше здания суда Тремпл-Толл. Это было за день до гибели Горемычника и за неделю до ареста Замыкателя. Я тоже была там… на крыше… Ночь, гроза и сирена… Больше я ничего не помню.

– Может, лекарство что-то прояснит?

Вдова Тоун кивнула. Положив в рот пилюлю, сделала глоток воды и закрыла глаза. Она стояла так почти десять минут. Джеймс все порывался спросить у нее что-то, но никак не решался это сделать.

Наконец она открыла глаза и посмотрела на него.

Очередная попытка вспомнить хоть что-то оказалась неутешительной.

Достав из ридикюля маленькую книжечку и самозаполняющуюся чернильную ручку, вдова вывела какую-то фразу.

– Что вы пишете, мэм?

– Это мой дневник воспоминаний. Я записываю сюда все, что всплывает в памяти о той ночи. Но чаще я пишу: «Ничего не вспомнила». Я возлагаю особые надежды на монолог. Вижу, вы не понимаете, о чем я. Те, кого называют злодеями, были склонны к излишней театральности, в их кругах устоялась даже традиция «злодейского монолога», обычно рассказываемого в самый неподходящий момент. Они отвлекались на монологи, и порой из-за этого их ловили. Мой Эобард тоже обожал пускаться в такие монологи, и я надеялась, что вспомню его… – она всхлипнула, – …последний монолог.

Бросив взгляд на часы, вдова поспешно спрятала книжечку и ручку обратно в ридикюль.

– Мне пора, Лемюэль. Меня ждет «Чернильная тайна».

– Простите, что ждет?

– Это книжный клуб, который я возглавляю. Мы собираемся в лавке «Переплет» и обсуждаем книги.

– Понятно. Хорошего дня, мэм.

– Хорошего дня, Лемюэль.

Вдова Тоун вышла из аптеки, а Джеймс все глядел задумчиво на дверь, за которой она скрылась: «Очень странная женщина. Пытается вспомнить, что произошло двадцать лет назад, ведет даже специальный дневник и… Дневник!»

Джеймс сунул руку в карман и достал вырванные страницы дневника прадедушки.

«И как я мог о них забыть?! На этих страницах должно быть записано нечто важное – недаром Хороший сын решил их вырвать…»

Он уже расправил листки, как колокольчик звякнул и вошли двое джентльменов.

«Посетители! Как не вовремя!»

Убрав страницы в карман, Джеймс проскрипел сквозь зубы:

– Добро пожаловать в «Горькую Пилюлю». Чем я могу вам помочь?

Влетев в свою комнату, Джеймс запер дверь на ключ и подошел к кровати.

– Да-да, Пуговка, сейчас…

Вытащив чучело из-под одеяла, он поставил его на пол.

– Можешь пока побегать по комнате. Только не лай, мне нужно кое-что прочитать…

Лемюэль так и не вернулся, и до самого закрытия изучить страницы дневника не удалось. Как назло, после ухода вдовы Тоун посетители пошли один за другим. В те редкие моменты, когда никого не было, прочитать записи тоже не представлялось возможным – очень некстати спустилась мадам Клопп. Пока часы не пробили шесть и старуха не сказала: «Закрываемся», Джеймс не мог найти себе места от нетерпения. Ко всему прочему, как будто ожидание его и так недостаточно измучило, теща аптекаря заставила «дорогого кузена из Рабберота» навести порядок в аптечном зале.

Когда наконец все осколки были собраны, пол подметен и вымыт, стойка натерта до блеска, а прошмыгнувшие коты (и как им удалось пробраться?!) изгнаны, ему позволили снять фартук и отправиться к себе. Старуха устроилась у кассового аппарата и начала с удовольствием пересчитывать дневную выручку, а Джеймс бросился вверх по лестнице, бегом преодолел коридор и нырнул в свою комнату…

– Я и сам пока не знаю, что там, Пуговка. Надеюсь, хоть что-то прояснится.

За окном уже стемнело. Джеймс зажег лампу и, устроившись на подоконнике, взялся за чтение.

И сразу же по его коже побежали мурашки. Подумать только: события, описанные на этих страницах, происходили сто двадцать восемь лет назад…

«8 эрвена 1762 года. Габен.

Это случилось! Потрясение мое столь велико, что руки охватывает дрожь, кожу леденит зябь, а сердце колотится, но я должен все занотировать. Только тебе, мой дневник, я могу доверить свои помыслы…

Произошло то, что все изменило. Я нашел! Нашел то, что так долго искал! Хотя не буду кривить душой: искомое само меня нашло в тот момент, как я уже почти утратил надежду.

Все началось с того, что неделю назад в аптеку зашел некий господин. Закутанный в плащ, в треуголке и с тростью. Назвался он доктором Дапертутто и справился, обладаю ли я лекарством от тяжких дум. Признаюсь, я бы даже не обратил на него внимания, если бы не тот, кто его сопровождал.

Подле доктора Дапертутто присутствовала кукла. Ростом с десятилетнего мальчика, она носила костюмчик, похожий на хозяйский, и такую же треуголку. Улыбчивый деревянный юнец вертелся, приплясывал от нетерпения и тоненьким голоском любопытствовал: „Ну когда, когда мы уже отправимся на ярмарку, Хозяин?!“ Доктор то и дело одергивал своего маленького спутника и велел ему вести себя прилично.

Разумеется, я был весьма удивлен, ведь подобного не видал ни разу за всю свою долгую жизнь.

– Но где же нити? – спросил я у странного доктора. – Как вы управляете вашей марионеткой? В чем здесь трюк?

– Трюк в том, господин аптекарь, – ответил Дапертутто, – что это не марионетка. Никаких нитей нет и в помине.

Я не поверил ему:

– Неужто вы хотите убедить меня в том, будто кукла сама все это вытворяет? Вы хотите сказать, что она… живая?

Доктор кивнул и вручил мне контрамарку, на которой было выведено: „Поразительное представление живых кукол доктора кукольных наук Дапертутто. Тарабар“.

– Приходите на наше представление – и ваше любопытство будет удовлетворено, – сказал доктор, забрал лекарство, и они покинули аптеку.

Я был заинтригован и все не мог выбросить причудливую куклу из головы…

На следующее же утро, оставив за старшего какого-то из моих наследников (я их вечно путаю), я отправился в Тарабар. Дорога была долгой, но этот Дапертутто заставил меня удивиться, а это чего-то да стоило. Впрочем, расхваленное доктором представление, к моему глубочайшему разочарованию, нисколько не удовлетворило мое любопытство.

Я увидел кукол. Их было около дюжины. Они пели, плясали и отвратительно, бездарно актерствовали. Секрет их так и не раскрылся – мне предстал обыкновенный балаган, чей кукловод всего лишь изобрел какой-то хитроумный трюк, дабы выманивать денежки у наивных зрителей.

Спектакль окончился, куклы отвесили поклон и спрятались в своих комнатках-ящиках, устроенных в стенах кособокого дома на колесах. Дапертутто простился с публикой и скрылся за ширмой, деревянную сцену подняли, и она вновь стала стенкой фургончика.

Зрители начали расходиться, восхищенно переговариваясь и обсуждая представление, но больше – чудесных живых кукол. А я клокотал от обиды и гнева. Он провел меня! Заставил волочиться в такую даль зазря!

Стоило преподать ему урок.

Дождавшись, когда стемнеет, я прокрался в фургончик, намереваясь отравить этого фигляра, но то, что я там увидел…

Доктор кукольных наук „творил“. Надев фартук и перчатки, он склонился над стулом, к которому был привязан какой-то бродяга. Доктор, видимо, его подпоил, так как тот спал. Не проснулся бродяга, даже когда Дапертутто засунул ему в рот кляп и надел на голову какое-то весьма причудливого вида механическое устройство. Закрепив устройство ремнями, он вложил в него граненый смоляной камень со сливу размером, несколько раз провернул заводной ключ на уровне лба подопытного и отошел.

Устройство загудело, из него повалил пар, а затем несколько тонких игл вонзились в голову бродяги. По его лбу и волосам потекла кровь.

Бродяга дернулся и распахнул глаза, исторг отчаянный стон, но пытка только началась. Иглы погружались всё глубже в его голову, а после замерли, и по прикрепленным к ним трубкам потекло нечто мутное, серое.

Пленник доктора потерял сознание и провис в своих путах, а непонятная мне процедура все продолжалась. Серая жидкость постепенно наполняла стеклянную колбу в сердце устройства. Но лишь она доползла до какой-то, ведомой одному Дапертутто, отметки, раздалось шипение и в воздух поднялся едкий черный дым – камень, что был помещен в устройство, расплавился, и вязкая чернильная жижа, в которую он превратился, потекла по толстой трубке в ту же колбу; та мгновенно начала вращаться, перемешивая обе жидкости.

Вскоре ключ замер. Процесс извлечения был завершен.

Отсоединив колбу от устройства, Дапертутто приблизился к сидящей рядом, на верстаке, кукле и залил получившуюся смесь через воронку в ее голову. Почти сразу же, как он извлек воронку и заткнул отверстие пробкой, кукла ожила. Повернув голову, она уставилась на доктора.

– Здравствуй, Фенни-попрыгун. Я твой хозяин, доктор Дапертутто, – сказал он, а затем вытянул руку и указал в другой конец фургончика. – Отправляйся к остальным. Они выдадут тебе роль и всему научат…

Кукла послушно кивнула и сползла со стола. Ломаной походкой, покачиваясь и пошатываясь, она двинулась, куда было велено.

Доктор меж тем склонился над бродягой и, отсоединив устройство, спрятал его в сундук. Отвязав своего пленника, он обтер ветошью его голову, а затем поднес к его носу флакон нюхательной соли. Бродяга пришел в себя и задергался.

Он тут же засыпал доктора вопросами:

– Где я? Что здесь творится? Вы кто?

Дапертутто представился и „напомнил“ бродяге, что тот пришел на кукольное представление.

– Видать, спектакль вас уморил, дражайший сэр, – добавил этот лжец. – Прочие зрители разошлись, а, когда стемнело, вас осадили тарабарские слепни – эти безжалостные создания впились в вашу голову. Я отогнал их, занес вас в фургон и привел в чувство.

Бродяга с недоверием глядел на улыбающегося кукольника, но все его сомнения тут же развеялись, когда доктор „прописал ему для улучшения самочувствия“ бутылочку „Угольщика“, которую тут же и вручил. После чего бродяга был отпущен, а довольный доктор отправился спать…»

Джеймс отложил прочитанную страницу.

«Куклы? Дапертутто? Что за странность?»

Он так погрузился в записи, что не заметил, как из-за афишной тумбы выглянул констебль Тромпер и поднес к глазам свой бинокль, направив его на окно Хелен Лемони, как к входу в здание аптеки подъехал кеб, как из него кто-то вышел…

«В смятенных чувствах я выбрался из фургончика и отправился на станцию. Почти не помню того, как приобрел билет и сел на дилижанс до Габена.

Моими попутчиками были тревожные мысли об увиденном. Что именно произошло в фургончике Дапертутто? Что это было за устройство? Что доктор выкачал из бродяги? И как, будь он проклят, ему удалось оживить свою куклу?!

Я понял, что выводы мои были преждевременны: Дапертутто оказался вовсе не шарлатаном – то, что он провернул, меня заинтересовало настолько, что я ни о чем другом и думать не мог…

Всю ночь по возвращении в Габен я провел, глубоко уйдя в свои помыслы. А затем, намереваясь выяснить все, что только возможно, я взял несколько лекарств собственного изобретения и еще до рассвета покинул аптеку: мой путь снова лежал в Тарабар.

Дапертутто обнаружился в балаганчике: он пьянствовал, играл в кости и учинил свару с неким весьма устрашающего вида бородачом – дело едва не дошло до дуэли на шпагах. Воспользовавшись тем, что доктор отвлекся, я незаметно подмешал ему в вино одно из лекарств.

Бородач перевернул стол, разбросав кости, сплюнул в презрительности и удалился в свой фургончик, а Дапертутто, ничего не подозревая, взял бутылку.

Оставалось дождаться, когда он сделает глоток и моя сыворотка возымеет эффект. Главенствующие свойства самого лекарства были неважны, но вот постороннее, или, как их зовет мой внук, побочное действие… Именно благодаря ему я должен был войти в доверие к Дапертутто – еще бы, ведь упомянутое побочное действие данного лекарства убеждает принявшего сыворотку в том, что первый, кого он встретит, – его наилучший друг.

Так и вышло. Дапертутто поверил в то, что знает „нечаянно натолкнувшегося“ на него аптекаря всю жизнь, и мы отправились „отметить столь удачную встречу“ в тамошнюю харчевню „Три Пескаря“.

Я исподволь начал выпытывать, старательно подсыпая доктору в еду „правдивый порошок“, и в какой-то момент он поддался и раскрыл свою тайну.

Дапертутто и правда был человеком науки. Более тридцати лет он практиковал кукольную машинерию, пытаясь заставить свои игрушки не просто притворяться живыми, но жить по-настоящему. Он много чего перепробовал, вот только затея, которую сам он именовал трагически грандиозной, с каждым новым экспериментом все более мнилась ему обреченной. Уж я-то – я! – понимал его как никто другой.

В своих изысканиях он объездил весь известный мир, общался с подлинными гениями, вызнавал их секреты и однажды понял, что подходит к своему затруднению с неверного конца. Куклам кое-чего недоставало, в то время как у людей это „кое-что“ имелось в наличии. Душа. Все дело было в ней. Оставалось понять, как похитить эту душу или хотя бы часть ее, чтобы затем вживить ее кукле.

Я слушал его рассказ, борясь с недоверием. „Что за бредни? – не отпускала меня мысль. – Все это какая-то ненаучная чепуха. Душа? Души не существует, есть лишь личность!“ Но то, что я видел накануне в фургончике, заставило меня на время отложить все сомнения.

Дапертутто выудил сведения о том, где именно в человеческом теле обитает душа, у некоего доктора Ферро, о котором – я это особо отметил – он не хотел говорить, невзирая даже на мой порошок. У этого же доктора он подсмотрел и метод извлечения. А затем создал устройство, что позволяет забрать у человека частичку его души. Эта частичка, согласно его словам, хранит в себе отголосок памяти о жизни человека до момента извлечения.

Впрочем, одной души было мало, и ему по-прежнему требовалось найти способ, как дать жизнь мертвому дереву. С этим было сложнее… Однажды поиски завели его в Ворбург…»

Страница закончилась.

Погрузившись в воспоминания прадедушки Лемони, Джеймс чувствовал, что его собственная душа не на месте, но, когда всплыло это название, «Ворбург», он понял, что не хочет дальше читать.

И все же, будто против воли, он взялся за следующую страницу. Что за ужасы будут на ней описаны?

«О, Ворбург… Это проклятое место…

Еще там, в балаганном фургончике, я уяснил, что оно неким образом связано с экспериментами Дапертутто.

И теперь он открыл мне, что именно смоляной камень был той самой „искрой жизни“, но более того – что это вовсе не камень, а засушенная частичка вурмскадлинга – ворбургского чужеяда (или, как их нынче зовут, паразита). О вурмскадлингах я был осведомлен и до того: странствуя по известному миру, мне самому несколько раз довелось с ними столкнуться. Эти твари обладают уникальной способностью захватывать не только тела живых существ, но и некоторые предметы. Ты же помнишь, мой дневник, я как-то писал, что однажды подобная тварь захватила мой „Таблеринн“. Избавить от нее судно было непростой задачей…

Но я отвлекся. Именно описанную мной способность паразита Дапертутто и решил использовать в своих целях.

Я спросил его:

– И пусть вы обладаете и фрагментом похищенной души, и паразитом, любезный Дапертутто, но как вам удалось сделать так, чтобы они могли сосуществовать и вурмскадлинг полностью не поглотил отголосок личности?

– О, недурной вопрос, друг мой, – ответил доктор. – Я также им задавался, и разгадка стала последним требуемым мне ключом. Вурмскадлинг – наиболее агрессивный из паразитов. В Ворбурге обитает множество других тварей, и, если бы у них не было от него защиты, он давно захватил бы их всех. Мне требовалось найти и заполучить эту защиту.

– Вы изловили одну из ворбургских тварей? – спросил я, уже зная ответ.

Дапертутто подтвердил мои догадки. Он знал, где найти такую тварь, и ради нее ему даже не пришлось вновь отправляться в Ворбург. Кунсткамера „Диковинные необычности и странные чудовинки Горака“, в ней в виде одного из уродцев содержался клохх – тварь из низших, слабейших обитателей Ворбурга. Неудивительно, что Горак ее поймал. Ну а Дапертутто удалось похитить эту тварь у него. Из желез клохха он выцедил то, что ограничивало влияние вурмскадлинга. Доктор назвал эту эссенцию „Лилак“.

Спустя множество затраченных на эксперименты месяцев ему удалось подобрать нужное количество „Лилака“, чтобы позволять вурмскадлингу жить, но при этом подавить его почти полностью. Таким образом у доктора появилось средство оживления для его мертвого дерева…

Я внимал Дапертутто, едва удерживая ярость внутри. Столько усилий – и все ради кукол?! Столько исследований и экспериментов ради этих бессмысленных ничтожных игрушек?! Как можно было растрачивать такие знания, подобный потенциал на столь незначительные вещи?!

Но доктора волновали лишь его болванчики – он был помешан на них. Получив механизм оживления, этот нелепый человек принялся создавать кукол, а из похищенных личностей затем лепил амплуа для своего театра. Он говорил, что процесс перевоспитания и создания новой личности весьма сложен и долог, он может занять годы, но эту часть его рассказа я не особо внимательно слушал: лепка новых личностей меня не заботила. Как, впрочем, и оживление дерева с помощью вурмскадлинга. Заражать себя же паразитом, хоть и подавленным, в мои планы не входило…

Извлечение души! Вот о чем я хотел узнать как можно больше. По сути, меня интересовали всего два вопроса: что происходит с человеком, у которого похитили частичку души, и что произойдет с любым другим человеком, если ввести ему это „вещество изъятой личности“.

На первый вопрос доктор ответил, что обычно последствий никаких нет, по крайней мере он о них не знал. Второй же вопрос по-настоящему испугал Дапертутто.

– Это слишком темные эксперименты даже для меня, – сказал он. – Я их не проводил. Это опасно и сопряжено с риском, последствия предугадать возможным не представляется. Но осмелюсь предположить, что изъятая частичка личности может осесть и поселиться в сознании такого несчастного. Быть может, новая личность и вовсе способна заместить старую…

Я боялся поверить: неужели?! Неужели, это было именно то, что я так долго искал?..»

С окончанием очередной страницы Джеймс вдруг поймал себя на том, что почти не дышит, волосы на затылке шевелились. Кошмар! Это был овеществленный кошмар! Куда там «Ужасам-за-пенни»!

Оставалось всего две страницы. Джеймс боялся их читать, но глаза сами уткнулись в зеленые чернильные строки.

«С горечью Дапертутто признался, что, хоть у него и оставался неплохой запас сушеных частичек вурмскадлинга, „Лилак“ был на исходе – похищенный клохх давно отдал все и умер. Того „Лилака“, что имелся в наличии у доктора, хватило бы разве что еще на двух кукол.

Его слова навели меня на мысль, что нужно делать.

– Я раздобуду вам еще „Лилак“, друг мой Дапертутто, – сказал я. – Я знаю того, кто с этим поможет. – И, предвосхищая вопросы, добавил: – Но мне потребуется кое-что взамен…

Не оставалось сомнений, что этот человек пойдет на любые условия, но даже он не ожидал того, что я от него попрошу.

– Вы желаете воспользоваться моим извлекателем? – спросил он. – Но зачем вам это?

Я уклончиво ответил, что у меня есть свои цели. Дапертутто поинтересовался, каким образом я планирую предоставить ему „Лилак“, ведь для этого понадобится живая ворбургская тварь.

Пообещав, что напишу ему, как все будет готово, я оставил Дапертутто и отправился в Габен…

Уже какое-то время мне было известно, где обитает тот, кто мог дать Дапертутто требуемое. Разоблачив тварь, я полагал, что с ее помощью смогу как-нибудь отомстить этому неблагодарному городу, но все никак не мог придумать для нее применения…

В конце моей улицы стоит цирюльня „Завиток и Локон“. Ее владелец, господин Жоббр, раз в неделю заходил в аптеку за средством от каштановой лихорадки, вот только я знал, что никакая лихорадка его не терзает. Цирюльника интересовало побочное действие от лекарства, а именно то, что принявший его не слышит боя часов.

Боязнь боя часов – весьма характерная черта, и именно это навело меня на мысль обратить особое внимание на цирюльника Жоббра. За время, что он посещал аптеку, я отметил и другие, неявные, симптомы, хотя правильнее будет сказать „особенности“ этого господина. Так я узнал его тайну.

Никто из посетителей цирюльни и представить не мог, что их бреет, что за их шевелюрой ухаживает вовсе не почтенный джентльмен, а паразит, однажды захвативший его тело. Как вскоре выяснилось, о том, что в нем сидит Некто, не ведал и сам господин Жоббр.

Заманить цирюльника труда не составило. Я написал ему, что изобрел лекарство, которое избавит его от „болезни“, но особо отметил, что оно обладает изъяном: побочное действие столь сильно, что навсегда отбирает у человека способность слышать бой часов.

Он пришел той же ночью, взволнованный и заинтригованный. Я провел его в свою лабораторию, где уже была готова ловушка. В один момент спрятанные по всей лаборатории часы начали отбивать полночь – и паразит явил себя: цирюльник исчез и его место занял шаррах. Мерзкая трехглазая тварь сбросила личину и попыталась напасть, но была сбита с толку боем часов, и мне удалось сперва ослепить, а затем и усыпить ее…

Дапертутто прибыл на следующее утро, и вместе мы начали выкачивать из шарраха „Лилак“. Доктор был вне себя от радости, но я напомнил ему о данном обещании. Он сомневался, пытался меня отговаривать, но я был непреклонен, и тогда мы произвели „извлечение“.

Ощущения, стоит признать, были весьма болезненными, но в итоге я получил эссенцию своей души.

Дапертутто вернулся в Тарабар, а я взялся за изучение эссенции. Меня ждало много работы…»

Джеймс дрожал. Дочитав предпоследнюю страницу, он какое-то время сидел, уставившись в одну точку.

«У него ведь не вышло! – думал он. – Я видел его череп, видел его скелет! Эксперимент провалился… Не мог не провалиться…»

Что же произошло дальше?

Он опустил взгляд на последнюю страницу. Судя по дате, записи на ней были сделаны спустя долгое время после предыдущих.

«30 угленна 1816 года. Габен.

Лукард скончался. Как до него скончались Лиам, Льюис и Лестер.

Мои наследники умирали один за другим, не выдерживая эффекта замещенной души. Концентрация была слишком сильна, и Горькие пилюли, которые я сделал из эссенции, отравляли их, приводя к скорому, но мучительному исходу.

Пилюли не работали… Хотя нет, они работали слишком хорошо! В этом не могло быть сомнений: я разговаривал с собой в теле сперва моего сына, следом внука, а после и правнука. Моя личность замещала личности моих наследников, но затем все шло прахом: их кожа зеленела, на губах выступала пена и они падали замертво.

Еще после Лиама я понял, что нужно делать: требовалось снизить концентрацию, добавить в состав Горькой пилюли больше вспомогательного вещества и уменьшить количество вещества действующего. Этим я и занялся – поиском необходимого сочетания. К сожалению, поиск достаточного количества действующего вещества занял много лет, а подопытные… С ними приходилось обращаться очень осторожно: они не должны были заподозрить, что участвуют в моем эксперименте.

И вот, Лукард принял Горькую пилюлю. Он вскоре умер. Мой праправнук продержался дольше прочих, но именно он дал мне понимание итогового, как я надеюсь, состава. Уверен, мои опыты завершатся на его сыне, Леонарде. Я близок…

25 уиндинга 1830 года. Габен.

Удалось, мой дорогой дневник! Удалось! План сработал…

Прошли годы, я постарел и чувствую, что мой конец в этом теле близок, но бессмертие уже практически можно пощупать.

Я смог убедить Леонарда, что он получит то, на что надеялись все мои наследники: мою аптеку, мои знания и мою память. Я готовил его с детства: давал ему Горькую пилюлю, и он постепенно привыкал к ее действию. Леонард считал, что раз эффект быстро проходит, то он в любой момент сможет отказаться от пилюль. Вот только он не знал, что его ждет в итоге: Самая горькая пилюля – концентрат, который уничтожит его личность и заместит ее навсегда. Скоро он будет готов принять его, и тогда замещение произойдет…

Выверенный и точный рецепт давно готов. Но его было мало. Девять лет я потратил на то, чтобы изобрести способ, как сотворить поистине невозможное: сделать так, чтобы эффект от приемов пилюль накапливался, чтобы память между живущими в пилюлях осколками личности копилась, чтобы Он – то есть я в чужом теле – запоминал.

Дапертутто… Кукольник давно мертв, но его знания помогли мне. Он говорил, что личность помнит себя на момент извлечения, но мне требовалось большее. Я должен был помнить, о чем говорил с Леонардом, должен был знать обо всем, что происходит в аптеке, чтобы вести моего наследника за руку к Самой горькой пилюле…

И я добился этого. Еще одно гениальное изобретение… Последнее в этом теле…

Леонард – не лучший выбор, но он – все, что у меня есть. Жаль, что он пока так и не обзавелся наследником.

Я скоро умру, мое тело отнесут в семейный склеп, но я останусь здесь, им от меня не избавиться. Самая горькая пилюля ждет своего часа. Уже скоро…»

Джеймс сидел на подоконнике в оцепенении. То, что он прочитал… Весь этот кошмар…

Теперь он знал, что это за «самая страшная тайна» Лемюэля. Его дед, его отец и он сам принимали Горькую пилюлю, помещая в себя отголосок памяти и души этого монстра. «Прадедушка Лемони – настоящий гений», – сказал Лемюэль тогда в провизорской.

Это был он! Именно прадедушка помогал ему в работе. Именно он подсказывал своему наследнику те или иные рецепты для чудодейственных сывороток. «Секретных прописей» не существовало…

– Все было напрасно, – прошептал Джеймс. – Я не знаю… Просто не знаю, что делать дальше. Я проник в аптеку зря. Мне не найти то, что я искал, потому что этого нет и…

В дверь постучали. От неожиданности Джеймс дернулся и выронил страницу. Подобрав ее, он быстро сложил желтоватые листы, покрытые изумрудными чернилами и кошмарными воспоминаниями, спрятал их в карман и открыл дверь.

За ней никого не было, но у порога стояла черная коробка – та самая коробка, которую принес днем доктор Горрин. На ней лежал конверт.

Пытаясь понять, что происходит, Джеймс окинул подозрительным взглядом пустой коридор, после чего взял конверт и коробку и занес их в комнату. Первым делом он открыл конверт. Внутри было письмо, адресованное…

Джеймс похолодел. Это имя! Почему там стоит это имя?! Он бросился к стоявшей на подоконнике лампе и принялся читать.

С каждой строкой ему становилось все страшнее, а еще он не верил в то, о чем говорилось в письме. Ложь! Обман! Это какая-то подделка! Всего этого просто не могло быть…

Дочитав, Джеймс бросил потрясенный взгляд на Пуговку.

– Нас раскрыли, Пуговка! Он знает! Он все знает! Нужно бежать!