Туманный шквал закончился, но на улице Слив все еще тут и там над мостовой и тротуаром висели белые «войлочные» клочья.

Покачиваясь на неровной брусчатке, проехал угрюмый фургон крысоловов. Зазвенели стекла, и к станции «Старая аптека» подошел трамвай. Проглотив пару джентльменов и полную даму с корзинкой, он пополз дальше.

У парковой ограды мистер Тромпер, как и незадолго перед шквалом, сражался с газетной тумбой. К своим распрям с ящиком он привлек почтальона, который неодобрительно глядел на то, как констебль пинает несчастную тумбу. Сжимая кулаки, мистер Тромпер громогласно требовал от почтальона «разобраться уже наконец с этим непотребством», на что тот лишь пожимал плечами.

Редкие прохожие напоминали сонных мух, потревоженных громким хлопком двери. Они казались потерянными, словно на ходу пытались вспомнить, куда направлялись и что хотели сделать.

Улица Слив еще не до конца очнулась после непогоды, как, впрочем, и аптека «Горькая Пилюля Лемони». Несмотря на то что после кошмарных событий на чердаке прошло уже два дня, те, кто жил в доме из зеленого кирпича, по-прежнему пребывали в вязком оцепенении.

Теща аптекаря редко покидала свою комнату и во время встреч в коридоре или на лестнице не отвечала на приветствия Джеймса, старательно делая вид, будто к ней никто не обращается. Она злилась, и на этот раз ее злость была вполне оправданна, ведь именно приехавший из Рабберота родственник стал причиной всего, что произошло. Джеймс ожидал криков и требований немедленно выгнать его, но мадам Клопп не сказала по этому поводу ни слова. Даже закономерного «Я предупреждала!».

Лемюэль вывесил на двери аптеки табличку «Закрыто» и все время пропадал в провизорской, видимо работая над своими сыворотками. С памятной ночи он показывался всего трижды – чтобы проверить самочувствие Хелен. Впрочем, все его походы на третий этаж заканчивались одинаково – какое-то время он топтался у двери комнаты супруги и молчаливо кивал на раздающийся из-за нее крик: «Если ты пришел не для того, чтобы выпустить меня, убирайся, Лемюэль!»

Лучше Хелен не становилось. В последний раз Джеймс ее видел, когда Лемюэль уносил ее с чердака. Доктор Доу не приходил, а на все вопросы о самочувствии супруги кузен отвечал резко, раздраженно: «Я не знаю, почему приступ начался столь внезапно и почему он длится так долго!», «Я не знаю, когда он закончится!»

При этом ни Лемюэль, ни мадам Клопп произошедшее не обсуждали, как будто ничего не случилось.

В отличие от них, Джеймс никак не мог выкинуть из головы весь тот кошмар и то, что говорил Лазарус Лемони. Его не оставляло ощущение, что была совершена чудовищная ошибка. И это ощущение неправильности потихоньку поедало Джеймса.

Он все думал о словах Лазаруса – о том, что его подставили, а Лемюэлем управляют. Кого же он имел в виду? Поначалу Джеймс решил, что речь шла о Хорошем сыне, но что-то не складывалось: Хороший сын не мог подставить Лазаруса, ведь он, напротив, хотел его вернуть. Более того, если верить Лемюэлю, он появился лишь после того, как кузен прервал отцовский эксперимент. Тогда кто же это мог быть?

Лазарус ведь еще что-то об этом говорил… «Ты не задавался вопросом, почему аптека называется „Горькая Пилюля“?» Джеймс не представлял, как все это связано.

«Горькие пилюли… – думал он. – Они то и дело всплывают тут и там. Лемюэль говорил, что отец еще в детстве в наказание заставлял его пить Горькие пилюли. Потом я обнаружил такую пилюлю в рамочке на каминной полке в комнате кузена, а Лазарус писал в своем дневнике, что, как только проведет эксперимент, уничтожит все Горькие пилюли… Это одни и те же пилюли?..»

Ответов не было, да и расспрашивать обо всем этом Лемюэля не имело смысла. Джеймс попытался завести разговор с кузеном о его отце, но тот отказался что-либо обсуждать, лишь ограничившись коротким: «Оставьте это, Джеймс. Займитесь лучше своими делами!»

Беда в том, что дел у Джеймса особо не было. Кроме того дела, ради которого он, собственно, и пришел в аптеку, вот только хоть сколько-то продвинуться по нему не удавалось. Признаться, он и не особо думал о «Секретных прописях»: после того, что случилось, все его мысли вертелись лишь вокруг грязных семейных тайн Лемони, в которых он увяз по самую шею, будто в трясине…

Впрочем, вскоре дела сами его нашли.

Этим утром Лемюэль разбудил его и сказал, что сегодня наконец откроет аптеку. А затем, примерно за полчаса до открытия, до него донесся крик мадам Клопп:

– Лемюэ-э-эль! Сколько я буду ждать?!

Джеймс вышел в коридор и уткнулся в разъяренный взгляд старухи. Теща аптекаря выглядывала из своей комнаты, слегка приоткрыв дверь.

– Где Лемюэль? – сморщившись, спросила она.

– Не знаю, мадам. Должно быть, в провизорской.

– Позовите его! Немедленно! Я уже час его жду – он должен был подготовить все для моих процедур, но снова забыл! В последнее время с ним творится что-то странное.

– Да, мадам.

Дверь захлопнулась, и Джеймс направился к лестнице.

Мадам Клопп была права: после случившегося на чердаке с Лемюэлем действительно происходили очень подозрительные вещи. Трагедия явно оставила на нем свой отпечаток, что, в общем-то, было неудивительно. Он стал невероятно рассеянным и то и дело попадал в неприятные ситуации: один раз на него рухнул шкаф с лекарствами, в другой он порезал руки ножом, когда разделял пилюли, и залил кровью провизорскую, а прошлой ночью споткнулся и упал с лестницы. Повезло, что отделался кузен лишь ушибами, но Джеймс опасался, что глубокая задумчивость, в которую Лемюэль погрузился, может привести к куда более печальным последствиям.

И тут, будто в подтверждение его опасений, внезапно произошло еще кое-что…

Джеймс уже почти спустился, как неожиданно где-то внизу, – должно быть, в провизорской – прогремел взрыв.

Здание дрогнуло, звякнули баночки на полках шкафов в зале, и зазвенели стекла в витринах.

Джеймс потрясенно распахнул рот. Пару мгновений он пытался понять, что произошло, а затем ринулся вниз.

Войти в провизорскую он, впрочем, не успел.

Дверь распахнулась.

Из тучи черного дыма, судорожно кашляя, выбрался Лемюэль. Волосы его растрепались, а лицо почернело от копоти, на щеке алела царапина, фартук был покрыт буро-зеленой слизью и сажей.

– Лемюэль! – воскликнул Джеймс, бросившись к нему. – Вы целы?! Что произошло?!

Отмахивая одной рукой дым, кузен поднял на лоб потрескавшиеся защитные очки.

– Я… я в порядке, – сбивчиво ответил он. – Перегонный аппарат взорвался. Наверное, я не рассчитал давление.

– Вам нужна помощь?

– Мне нужно умыться и проветрить провизорскую. Два подопытных гремлина мертвы, но не это отвратительнее всего! Версия сыворотки, над которой я работал, уничтожена, а я возлагал на нее большие надежды! Теперь все начинать заново! Проклятье!

Джеймс вспомнил, зачем спускался.

– Вас зовет мадам Клопп, – сказал он. – Она говорила что-то о своих процедурах.

Лемюэль глянул на него раздраженно.

– Мне сейчас не до мадам Клопп и ее глупых процедур. Я должен привести себя в надлежащий вид и прибраться в провизорской до того, как аптека откроется. Думаю, мадам Клопп придется обождать до вечера.

Сказав это, он пошагал вверх по лестнице. Вскоре Джеймс услышал, как хлопнула дверь его комнаты…

…В аптеке кипела своя привычная жизнь. Звенел колокольчик, болезненные посетители приносили с собой кашель, чихание и шморганье носом.

Джеймс угрюмо глядел на заходящих в аптеку джентльменов и дам. Они переминались с ноги на ногу у стойки, бубнили что-то, оплачивали лекарства и исчезали на улице.

«Никто из них даже не догадывается о том, что здесь произошло, – думал он. – Хотя с чего бы им догадываться?»

Лемюэль с виду вел себя как всегда. Традиционно приветствовал посетителей, с наигранным интересом выслушивал их жалобы и отпускал лекарства. И все же Джеймс чувствовал: что-то происходит.

Время от времени он отмечал брошенные на часы под потолком взгляды кузена – тот будто чего-то ждал. А еще, полагая, что Джеймс не видит, он то и дело косился в темные углы аптеки, выглядывал кого-то на лестнице и едва заметно вздрагивал, когда фигура за размытым стеклом двери слишком долго задерживалась там, прежде чем войти.

«Он боится чего-то», – догадался Джеймс, но время шло, две стрелки на аптечных часах постепенно меняли положение, а третья, как и всегда, стояла на месте. Ничего страшного или хотя бы неоднозначного все не случалось.

В обед мадам Клопп спустилась и, забрав газету, которую принес почтальон, отправилась обратно, не упустив случая по пути отвесить Лемюэлю злобный взгляд. Тот, казалось, этого даже не заметил.

После обеда за сиропом от кашля зашел мистер Грызлобич. Он снова попытался завести разговор о черепе, но на этот раз Лемюэль отвечал ему резко – в голосе аптекаря прозвучали обычно не свойственные ему угрожающие нотки, и назойливый посетитель счел за лучшее отложить свои причуды на потом.

Работа за стойкой шла своим чередом, под звяканье колокольчика над дверью в аптеку заходили все более скучные и унылые личности. Незадолго перед закрытием снова пришел почтальон – он вручил аптекарю небольшой сверток и удалился.

Когда часы пробили шесть вечера, Лемюэль коротко бросил: «Закрываемся».

Джеймс задвинул засов и повернул табличку на веревочке надписью «Закрыто» к двери. Глянув на заклеенный газетой сегмент окошка над ручкой, он нахмурился – в памяти тут же всплыло то, как он его разбил, и все, что этому предшествовало: пробуждение прошлого хозяина аптеки и путь через туманный шквал.

Кузен между тем взялся за рутинные дела: занес все проданные лекарства в книгу учета, на специальном листке составил список того, что нужно заказать и что – смешать, после чего отправился помогать мадам Клопп с ее процедурами.

Окинув тяжким взглядом аптечный зал, Джеймс снял фартук, повесил его на крючок и пошел к себе.

Бутылки и их содержимое. Не всегда то, что в них налито, соответствует тому, что указано на этикетке. Вот и в темно-коричневой бутылке с этикеткой «Коффер. Кофейная настойка», которая хранилась в чемодане Джеймса, плескалась вовсе не кофейная настойка.

Джеймс сделал глоток и поморщился. Вкус был терпким, от содержимого бутылки чесалось нёбо, а горло скребло, как будто он проглотил горсть мелких колючих крошек.

Выпил свою не-кофейную настойку он не по расписанию и больше от злости и из духа противоречия – как некий вызов кузену. После его слов.

Лемюэль заглянул к нему в комнату несколько минут назад – сразу, как вышел от мадам Клопп. Он принес ужин: старуха использовала очередной отвратительный рецепт своей матушки и приготовила паучье рагу – среди овощей в вязком буром соусе проглядывали их длинные тонкие ноги.

Поставив поднос на комод, кузен повернулся к Джеймсу – выражение лица Лемюэля намекало и на то, что к ужину прилагается пересоленная порция ворчанья.

– Я слышал бормотание из вашей комнаты, – сказал он. – Уже не впервые, Джеймс. Вы разговариваете со своим чучелом?

– Мы, Лемони, – очень странные люди, – ответил Джеймс с досадой. – Кто-то из нас считает себя вороном, кто-то одержим механикой, а у кого-то есть воплощенное чувство вины, которое подбрасывает крыс в суп или портит шланг пневмоуборщика.

– И тем не менее. Меня беспокоит то, что вы беседуете с мертвой собакой.

– Вас это беспокоит? Что ж, вот такой я безумный Лемони – идеально вписываюсь в семейное древо.

Лемюэль покачал головой.

– Я полагаю, это не безумие и даже не чудачество. Насколько я понял, ваша собака вам отвечает. Вы ведь не так давно начали слышать ее голос, я прав?

Джеймс не хотел отвечать, но все же кивнул. Лемюэль продолжил:

– Неожиданно начать слышать голос друга – это побочный эффект.

– Еще один?

– Верно: еще один. Другой – это вислоухость. И я знаю, к какому лекарственному средству они прилагаются.

– Неужели?

– Да. И я не советовал бы вам злоупотреблять этим средством – оно довольно ядовито. Не уверен, что тот, кто вам его вручил, сообщил вам это.

Не прибавив ни слова, Лемюэль развернулся и вышел из комнаты, хотя Джеймс ожидал, что он начнет расспрашивать, зачем ему понадобилось это средство.

– Видимо, он считает себя самым умным, Пуговка, – проворчал Джеймс и, достав из чемодана бутылку, вытащил пробку. – «Оно довольно ядовито…»

Тем не менее Лемюэль был прав: тот, кто вручил ему это средство, как-то позабыл упомянуть о его ядовитости.

Джеймс отхлебнул из бутылки. Уши его на миг слегка распрямились, а потом снова провисли. Но при этом слух почти сразу же многократно усилился: Джеймс услышал, как скребется наверху Хелен, как ворчит мадам Клопп, как скрипят половицы в комнате Лемюэля.

Тот, кто вручил Джеймсу микстуру для улучшения слуха, считал, что она поможет ему подслушивать. Этот человек еще кое-что ему вручил.

Джеймс бросил взгляд на семейный фотоальбом Лемони. Он не раз задавался вопросом, где Толстяк его достал. И все равно изучил его от корки до корки – вместе с прилагавшимся описанием некоторых предыдущих хозяев «Горькой Пилюли». Толстяк полагал, что это поможет Джеймсу проникнуть в аптеку, – в этом он был прав. Хотя Лемюэль даже не устроил ему настоящий допрос, Джеймс чувствовал себя здесь, благодаря своим знаниям, намного увереннее.

«Со всеми этими тайнами я забыл, зачем на самом деле сюда проник…»

Джеймс достал из кармана три мятые прямоугольные бумажки, похожие на железнодорожные билеты. Они были сплошь черные, на каждой стоял герб: ворон с золотой монетой в клюве; в центре располагалась надпись, пропечатанная белыми чернилами: «Горемычный фунтовый билет „Ригсберг-банка“, выданный безнадеге 17-18-10-5-13-10».

Когда Джеймс сказал Лемюэлю, что у него нет денег, он почти не солгал. Толстяк выдал ему на расходы небольшую сумму, но в обычное время ему приходилось расплачиваться этими банковскими билетами – «горефунтами». Подобное было невероятно унизительно: стоило ему достать из кармана «горефунт», выражение лиц лавочников тут же менялось, на них появлялись презрение, осуждение, уничижение.

Эти отвратительные бумажки присутствовали в жизни Джеймса с самого детства – сперва ими расплачивались родители, а теперь и он. Джеймс мечтал однажды избавиться от «горефунтов» навсегда, и сейчас он был как никогда к этому близок. Хотелось так думать…

А для этого требовалось довести начатое до конца. Беда в том, что у него не было ни малейшей идеи, как найти прописи.

Вооружившись вилкой, Джеймс взялся за ужин, вылавливая из рагу лишь овощи и брезгливо отодвигая сушеных пауков на край тарелки.

Из комнаты наверху раздались стоны. Джеймс вздохнул: Хелен и правда была больна – после того, что он видел, сомнений в этом не осталось, а значит, она не лгала тогда на кухне. Возникал вопрос: зачем же она лгала, когда просила выпустить ее из комнаты?

«Больные часто отрицают, что больны, – напомнил себе Джеймс. – Мама тоже говорила, что с ней все в порядке, несмотря на кашель и на то, что с каждым днем увядала все сильнее…»

Почувствовав горечь, которую неизменно приносили воспоминания о матери, он заставил себя вернуться к мыслям о прописях.

Джеймс глянул на чучело, стоявшее на подоконнике.

– Я в тупике, Пуговка. Я был на чердаке, в комнате прадедушки, обыскал комнату Лемюэля, но все указывает на то, что книги не существует. Что? Разумеется, она существует – не из головы же Лемюэль берет рецепты чудодейственных сывороток…

Джеймс едва не выронил вилку – внезапно все сошлось! Подцепив паука с тарелки, он задумчиво уставился на него.

– Кое-кто, помимо Лемюэля, мадам Клопп, Хелен и меня, точно есть в аптеке. И как я мог о нем забыть?! Лемюэль сказал мистеру Фишу, что ему помогут сделать сыворотку. А еще… Ты помнишь письма доктора Хоггарта, Пуговка? Я тебе о них рассказывал: в одном письме упоминалось, что Лемюэль противится лечению, потому что это как-то связано с его работой. С его работой, понимаешь?! Вовсе не Лемюэль готовит чудодейственные сыворотки! Их делает Хороший сын! «Секретные прописи» у него! Теперь понятно, почему Лемюэль не хочет от него избавляться.

Джеймс отложил вилку и решительно поднялся на ноги.

– Я поговорю с ним. С Лемюэлем. Попробую разузнать что-то о Хорошем сыне и о том, как происходит процесс создания сывороток. Может, он проговорится… Да, я знаю, что рискую разоблачением, но что мне еще остается? Жди здесь…

Джеймс вышел в коридор. Из комнаты мадам Клопп негромко звучал радиофор – диктор невероятно заунывным голосом сообщал о последствиях туманного шквала: за время непогоды в одном только Тремпл-Толл во мгле сгинуло восемь человек, а кухарка мадам По из квартала Странные Окна не досчиталась двух котов.

– Давайте же, – бормотала мадам Клопп, и в первый миг Джеймсу показалось, что говорит она с радиофором. – Пейте… пейте кровь… угощайтесь…

Джеймс подкрался к двери старухи и заглянул в замочную скважину.

Мадам Клопп сидела на кровати, задрав юбки чуть выше колен. Ноги ее стояли в большой миске, заполненной – Джеймс не сдержался и поморщился – пиявками. Извивающиеся черные твари ползали и копошились в миске, несколько облепили бледную сухую кожу старухи – пиявки пульсировали, наполняясь кровью. Мадам Клопп боли, казалось, не чувствовала: запрокинув голову и сложив руки на коленях, она смотрела в потолок и улыбалась.

Насилу оторвав взгляд от этого омерзительного зрелища, Джеймс развернулся и шагнул к комнате Лемюэля…

…Из комнаты кузена раздавались странные звуки. Хрипы, бульканье и… скрип.

Что бы там ни происходило, Джеймс отступать от своего решения был не намерен. Он постучал. Ответа не последовало, но хрипы будто бы зазвучали громче… Отчаяннее?

– Лемюэль! – позвал Джеймс. Не дожидаясь приглашения, он повернул ручку и открыл дверь. – Мне нужно с вами поговорить. Я не уйду, пока…

Слова застряли где-то в горле, когда Джеймс увидел, что происходит.

На полу в центре комнаты лежал перевернутый стул.

Лемюэль повесился!

Веревка была закреплена за крюк под потолком. Ноги кузена не доставали до ковра какой-то дюйм. Пытаясь дотянуться до пола, он сжимал побелевшими пальцами обвившую его шею петлю и хрипел. Безумный взгляд налитых кровью глаз метался, багровое лицо исказилось в судороге.

– Лемюэль!

Джеймс бросился к кузену и быстро поставил стул на пол. Обхватив ноги Лемюэля, он установил их на стул. После чего, вскарабкавшись туда же, попытался послабить узел, но тот был затянут так крепко, что ничего не выходило.

В отчаянии оглядев комнату, Джеймс увидел, что крышка бюро откинута. На ней стояла тарелка с недоеденным ужином. Там же были вилка и…

– Я сейчас! – крикнул Джеймс и, спрыгнув на пол, ринулся за ножом.

Схватив его, он заскрипел зубами: нож этот был слишком туп и мог разрезать разве что отбивную, да и то с трудом. Джеймс осмотрел бюро. Нож для бумаги? Тот, как ни странно, был острее. Стоило попробовать…

Он снова вскарабкался на стул и принялся резать веревку над узлом.

Нож для бумаги также не особо подходил для того, что пытался сделать Джеймс, и все же лезвие потихоньку углублялось в веревку.

Наконец раздался треск, и она лопнула. Это произошло так неожиданно, что Джеймс не смог удержать равновесие, когда стул качнулся, и они с Лемюэлем рухнули на пол.

Джеймс ударился локтем, но почти даже не обратил на это внимания. Поднявшись, он склонился над Лемюэлем и, растянув петлю, стащил ее с головы кузена.

Лемюэль судорожно раскрывал рот, кожа на его шее была содрана – уродливая алая борозда проходила под подбородком. Кузен неосознанно хватался за горло, пытаясь сорвать петлю, которой там уже не было. Он хрипел и кашлял, но его взгляд постепенно становился все более осмысленным…

Джеймс поспешно развязал выбившийся галстук и расстегнул воротник рубашки Лемюэля, после чего усадил его. Взяв с бюро чашку, он нырнул за ширму и набрал воды.

Когда он отнес чашку кузену, тот дрожащими руками обхватил ее и попытался сделать глоток, но тут же расплескал едва ли не половину. Вторая попытка была успешнее.

Глядя на него, Джеймс вытер рукавом взмокшее от пота лицо.

– Вы живы! – сказал он, гневно сведя брови. – Хорошо, что я успел вовремя! Что вы наделали?! Зачем?!

Лемюэль хотел ответить, но издал лишь очередные хрипы.

– Принести что-нибудь? Какое-то лекарство? Существуют вообще лекарства от повешения? Может, «Чистый воздух Лемони» поможет?

Лемюэль покачал головой и сделал глоток. И хоть лицо кузена все еще было слегка красным, руки тряслись, а грудь тяжело вздымалась, он приходил в себя.

Опустошив чашку, Лемюэль указал на кровать, и Джеймс помог ему лечь.

– Мне позвать мадам Клопп?

– Нет! – Глаза Лемюэля наполнились ужасом.

– Хорошо-хорошо.

Джеймс направился к двери.

– К-куда… кхе… куда вы? – сбивчиво спросил Лемюэль.

Закрыв дверь, Джеймс взял стул и, поставив его у кровати, уселся.

– Я буду здесь, Лемюэль, – сказал он, – пока вы мне не расскажете, зачем это сделали.

– Я… ниче-кхе-хе… ничего… не делал.

– Не несите чушь! – возмущенно ответил Джеймс. – Я только что вытащил вас из петли. Почему вы решили свести счеты с жизнью?

– Я и не думал…

– Хватит! Говорите правду, Лемюэль, или я…

– Что вы… Что вы сделаете, Джеймс?!

– Я позову констебля и вызову сюда доктора Хоггарта. Я не могу допустить, чтобы вы попытались снова.

Лемюэль закашлялся и сел, опершись на подушку.

– Говорю вам, я ничего не делал, – сказал он и, прежде чем Джеймс успел вставить хоть слово, добавил: – Это был Хороший сын.

Джеймс вытаращил глаза.

– «Хороший сын»?

Лемюэль отвернулся.

– Принесите мне еще чашку воды, прошу вас.

Джеймс исполнил просьбу и вновь опустился на стул, ожидая объяснений.

Отпив немного, Лемюэль кашлянул и, достав из жилетного кармашка носовой платок, вытер губы.

– Я ведь говорил вам, что болен. Хороший сын…

– Да-да, ваш Темный Спутник.

– Попутчик, – уточнил Лемюэль. – Он всегда со мной. Вы помните, что он такое?

– Ваше чувство вины.

Лемюэль кивнул.

– С момента, как Хороший сын появился много лет назад, он строил козни, творил всяческие подлости, как мог пытался испортить мне жизнь. Но все стало намного хуже после…

Джеймс все понял и закончил за кузена:

– После того, что произошло на чердаке.

Лемюэль угрюмо отвел взгляд в сторону.

– Я убил отца, – едва слышно проговорил он. – Убил его. У меня не было выбора, и… Хороший сын не простил мне этого. После того, что произошло на чердаке, он пытался отомстить – пытался убить меня в отместку за то, что я сделал с отцом.

– Все эти «несчастные случаи», которые вы объясняли рассеянностью, – это был он? Включая утренний взрыв в провизорской?

Лемюэль промолчал, но и так все было ясно.

– А сейчас он решил вас повесить, – продолжил Джеймс. – Но ведь… – Он осекся. – Если вас не станет, исчезнет и он сам, верно?

– Ему плевать. Он жаждет мести.

– Вы понимаете, что так продолжаться не может, Лемюэль? – хмуро спросил Джеймс. – А если бы я не зашел к вам? Или зашел чуть позже? Что ему помешает снова попытаться? И кто знает, чем все обернется в следующий раз? Вы не сможете постоянно подавлять его вашим лекарством.

Лемюэль закрыл глаза и потер веки пальцами.

– Вы правы, Джеймс. Я не смогу его подавлять вечно, уже не могу… А изгнать его навсегда, вылечиться… Нет, это выше моих сил.

Джеймс закусил губу.

– Безумие не лечится пилюлями, – сказал он. – Если бы в аптеке было лекарство от вашего безумия! Как жаль, что его не существует…

Лемюэль не ответил, и в его взгляде появилось нечто недоброе.

– Что? – Джеймс догадался, что таит в себе этот взгляд. – Лекарство от безумия существует?

– Существует.

– Но это же значит, что…

– Нет.

– Вы могли бы вылечиться!

– Я не могу.

– Но почему?!

Лемюэль тяжело вздохнул.

Соединив руки на груди, Джеймс произнес:

– Лемюэль, расскажите мне, что происходит. Без уверток. Все как есть. Вы передо мной в долгу.

– Еще воды, прошу вас.

Джеймс покачал головой.

– Обойдетесь. Я не встану с этого стула, пока вы все мне не расскажете.

Лемюэль пронзил его яростным взглядом, но Джеймс даже не моргнул.

– Что ж. Видимо, скрывать это и правда не имеет смысла. Как вы верно заметили, я перед вами в долгу. Вы ведь знаете, Джеймс, что я много лет ищу лекарство.

– Чтобы вылечить Хелен.

– Верно. Но также я искал и другое – чтобы вылечить себя. Годы я потратил на то, чтобы подобрать ингредиенты, но в итоге смог изобрести лишь намордник, чтобы Хороший сын не кусался. Я всегда знал, что это сугубо временная мера: его клыки отрастают и он грызет намордник, медленно точит его. Я много лет провел за исследованиями и однажды нашел. Нет, это был не какой-нибудь медицинский трактат и не работа прославленного доктора или аптекаря. Я нашел там, где не ожидал, – в научном журнале географического общества «Записки путешественника». В одном из номеров была опубликована статья, собранная из выдержек походного дневника некоего профессора Гиблинга из ГНОПМ. В ней описывались верования диких туземных племен, обитающих в джунглях Кейкута. Профессор утверждал, что племя Анураби-ши-ши поклоняется мрачной силе, живущей в глубине джунглей, – Черному Мотыльку. Этот Мотылек, согласно статье профессора Гиблинга, обладает жуткими надприродными силами и способен вызывать безумие. При этом туземцы каким-то невероятным способом научились бороться с этим безумием. Без особой надежды получить ответы я отправился в ГНОПМ и встретился с профессором Гиблингом. Он подтвердил все написанное в научном журнале и сказал, что своими глазами видел ритуал, во время которого безумцев в племени излечивали. Их привязывали к дереву, проводили вокруг многочасовые танцы с огнем, наносили на кожу отмеченного безумием человека узоры мякотью плодов фибуа и поили светящимся раствором. По словам профессора, этот раствор изготавливали из светлячков редкого вида, который можно обнаружить в джунглях. Это было уже что-то, и я решил во что бы то ни стало заполучить этого светлячка. Именно он, как я понял, и был лекарством, в то время как все остальное, вроде танцев с огнем и нательных узоров, представляло собой не более чем традиционные части ритуала.

Джеймс кивнул:

– И вы отправили за светлячком мистера Блохха.

Лемюэль удивленно округлил глаза.

– Откуда вы знаете?!

Джеймс мысленно обругал себя за болтливость, но все же вынужденно признался:

– Я видел блоху, Лемюэль. И слышал содержание письма, которое она вам принесла. Но я подумал, что недостающий ингредиент нужен для лекарства Хелен. И я не знаю, кто такой этот мистер Блохх.

Лемюэль прищурился.

– О, мистер Блохх… Этот господин занимается тем, что решает затруднительные ситуации, которые, как кажется, невозможно решить. Отправиться в дикие джунгли на другом краю света и отыскать там требуемого светлячка – это что-то из разряда того самого невозможного. Но он справился. Добыл его! И более того, во время своей экспедиции он изучил состав и действие отвара из светящихся лантернов светлячка и подтвердил, что этот отвар работает.

– Значит, у мистера Блохха есть лекарство! Но ведь в письме говорилось, что он отдаст вам светлячка, только когда вы сделаете для его человека сыворотки.

– Я написал ему сегодня. Сообщил о том, что не могу ждать и что обстоятельства изменились: если он не хочет, чтобы Хороший сын покончил со мной, если хочет, чтобы сыворотки были сделаны, ему следует передать мне светлячка незамедлительно. И он согласился. Перед закрытием аптеки я получил светлячка, а полчаса назад сделал на его основе лекарство.

– Вы сделали его?! Оно у вас есть?! Но отчего вы его тогда сразу же не приняли?

– Я не могу…

– Не можете?

– Нет.

Джеймс молчал. Кажется, его догадки были верны: если чудодейственные сыворотки делает Хороший сын, то, лишившись его, Лемюэль лишится и рецептов.

– Почему вы не хотите навсегда изгнать Хорошего сына? – осторожно спросил Джеймс.

Лемюэль так крепко сжал пустую чашку, что казалось, она вот-вот треснет. Джеймс почувствовал, что сейчас наконец тот расскажет о рецептах, но то, что кузен озвучил далее, было явно не тем, что он ожидал услышать.

– Все дело в зеленых очках.

– Что? В каких еще очках?

– В зеленых очках прадедушки, Джеймс.

– Я не понимаю…

– Вы не спрашивали себя, где похоронен прадедушка? Его череп хранится в аптеке, но где… гм… все остальное?

– На кладбище? Меня удивило то, что вы храните череп, но… Как с этим связаны зеленые очки?

– Прадедушка погребен вовсе не на кладбище. Согласно традиции, аптекарей Лемони хоронили в фамильном склепе, который находится где-то здесь, в этом доме.

Джеймса передернуло: здесь есть еще и склеп, кто бы сомневался!

– Где-то? – тем не менее спросил он. – Вы не знаете, где именно?

– Нет. Это тайна, которую мой отец унес на тот свет. Деда не стало, когда я был совсем маленьким, а после этого габенские Лемони при мне не умирали. Я знаю лишь, что склеп существует и что проход в него открывает какой-то скрытый механизм.

– Допустим. Но зачем вам этот склеп? Вы хотите перенести туда отца?

– Нет. Не только… В этом склепе, – вернее, там, где он находится, – также располагается лаборатория прадедушки, именно в ней он создавал свои невероятные лекарства и там…

– Хранятся его прописи? – взволнованно добавил Джеймс.

– Прописи, да… Я считаю, Джеймс, что в тех прописях есть рецепт. Нужный мне рецепт, чтобы вылечить Хелен.

– Но я все еще не понимаю, при чем здесь зеленые очки.

– Прадедушку похоронили вместе с его личными вещами: его костюм, часы, трость и очки – все в фамильном склепе.

Лемюэль замолчал, пристально глядя на Джеймса, будто бы позволяя ему самому догадаться. Тот задумчиво почесал ухо, и вдруг до него дошло.

– Хороший сын знает, где находится фамильный склеп Лемони!

Лемюэль коротко кивнул.

– Однажды, во время одного из моих… как бы это назвать… в общем, после того, как за штурвалом, образно выражаясь, сидел Хороший сын, после того, как я снова стал собой, Хелен спросила меня, что это за причудливые зеленые очки, в которых я якобы накануне расхаживал по аптеке. И тогда я все понял.

– Он был там, в склепе! Но откуда он узнал, как туда попасть?

– Хороший вопрос, Джеймс. У меня есть одна догадка, но это сейчас совершенно не важно.

Джеймс нервно сцепил пальцы.

– Вы не можете избавиться от Хорошего сына, – подытожил он, – пока не узнаете, где находится фамильный склеп Лемони. Ведь если не попадете в лабораторию прадедушки, не узнаете рецепт лекарства для Хелен и не сможете ее вылечить.

– Я собирался вам об этом рассказать, Джеймс. Просто не знал, могу ли вам доверять. Вы не случайно оказались в моей аптеке, дорогой кузен.

Джеймс вздрогнул: «Он знает?!»

– Не случайно?

– Само провидение послало вас сюда, – сказал Лемюэль, и Джеймс с облегчением вздохнул. – Мне нужна ваша помощь.

– Моя? Но в чем? Я ведь не знаю, где находится склеп, и… Постойте-ка! У вас есть план?

Очередное порванное на кусочки письмо вдруг сложилось, и Джеймс продолжил:

– Именно поэтому вы разрешили мне остаться? Вы уже тогда рассчитывали на мою помощь?

– Я надеялся. Я наблюдал за вами. Вы – достойный Лемони, Джеймс. Вы храбры и честны. Вы спасли нас всех, отправившись в туманный шквал. И вы спасли меня только что.

Джеймс угрюмо скрипнул зубами. Он не считал себя храбрым и уж тем более честным. Само его пребывание в аптеке было обманом. И тем не менее…

– Я помогу вам, Лемюэль, – сказал он. – Помогу отыскать эту лабораторию и найти прописи, чтобы вылечить Хелен. Что от меня требуется?

Лемюэль вытянул руку и указал на бюро.

– Первым делом я напишу письмо.

– Кому?

– Доктору Хоггарту.

– А дальше?

Лемюэль осторожно прикоснулся к алой борозде на шее.

– Дальше вам предстоит столкнуться с Хорошим сыном.

Ручка выскользнула из разжавшихся пальцев и упала на пол. С пера потекли чернила, оставляя на старых досках фиолетовые пятна.

– Гадость. Мерзость. Дохлый мозгляк. – Хороший сын открыл глаза. – Что здесь творится?!

Он был в своей комнате, сидел на стуле у откинутой крышки бюро. С потолочного крюка свисала обрезанная веревка, на полу под ней лежала петля.

– Мозгляк не такой уж и дохлый, нужно отметить, – яростно скрежеща зубами, процедил Хороший сын. Горло болело, из него вырвался рваный кашель.

Хороший сын прикоснулся к шее. Последнее, что он помнил, – это как встал на стул, продел голову в петлю, затянул ее и шагнул в пустоту, а затем…

– И как он смог спастись? – задумчиво проговорил Хороший сын. – Ему помогла старуха? Или этот настырный мальчишка? – Он прервал себя: – Неважно! Нужно наконец прикончить неблагодарного мерзавца! И на этот раз сделать все так, чтобы он уже не смог вывернуться… Где нож для бумаги?

Хороший сын уже склонился было над столешницей бюро в поисках ножа, но тут кое-что заметил. Прямо перед ним лежал лист бумаги.

«Видимо, Плохой сын писал письмо прямо перед тем, как я пришел в себя», – подумал он.

– Хм…

Поднеся письмо к лампе, он прочитал:

«Дорогой доктор Хоггарт!

Вынужден признать, что вы были правы – бесконечно правы! – утверждая, что мое нежелание вылечиться и избавиться от мучающего меня Хорошего сына – ошибка.

С прискорбием сообщаю, что с недавних пор мой Темный Попутчик перешел к более решительным действиям. Он вознамерился убить меня и для этого уже предпринял несколько попыток, последняя из которых лишь чудом не увенчалась успехом.

Далее так продолжаться не может. Если я не остановлю Хорошего сына прямо сейчас, он получит то, чего желает. Я пытался… Вы единственный знаете, как я пытался отрицать это, полагая, что смогу подавить его при помощи своих пилюль. Опасаясь, что с потерей Хорошего сына я утрачу важную часть себя, я откладывал неизбежное и потворствовал ухудшению своего состояния. Больше я не могу лгать самому себе. Время пришло…

Я обнаружил место, которое искал и о котором вам говорил. Мои надежды оправдались: я нашел рецепт, а с ним и недостающий ингредиент для лекарства моей дражайшей Хелен! Лекарство почти готово!

Есть вероятность, что я не успею попасть туда снова и Хороший сын убьет меня прежде, но это уже не важно. Вы знаете, что главной целью его существования было вредить мне, но на этот раз у него ничего не выйдет – я его переиграл! В тайной лаборатории прадедушки я оставил то, что воплотит мой план в жизнь. То, о чем я мечтал все эти годы, там, и Хороший сын об этом не узнает.

Он может попытаться забраться на крышу аптеки и спрыгнуть, может выпить яд, может перерезать мне (и себе) горло, но ему невдомек, что разрушить то, к чему я шел с момента, как Хелен заболела, ему уже не удастся. Он не остановит меня, даже убив. Разумеется, он может попытаться проникнуть в лабораторию и уничтожить лекарство, но откуда ему о нем знать? Если со мной что-то случится, мой кузен Джеймс возьмет лекарство в лаборатории и даст его Хелен. Но все же я попытаюсь успеть – время еще есть.

Я отправлюсь за лекарством сразу, как отошлю вам письмо, – к этому моменту оно уже будет готово. Даже если это мое последнее послание, знайте, что я достиг цели, а Хороший сын проиграл.

С неизмеримой благодарностью за все, что вы для меня сделали,

Письмо обрывалось на подписи.

Дочитав, Хороший сын в ярости скомкал его, потом распрямил и порвал на мелкие кусочки.

– Думаешь, ты победил? – прорычал он. – Как бы не так! Мы еще поглядим! Поглядим! Я убью тебя, но сперва уничтожу лекарство!

Вскочив со стула, Хороший сын бросился к выходу из комнаты. Открыл дверь, прислушался…

Старуха спала – ее храп разносился по коридору. Из комнаты сопляка Джеймса, будто подыгрывая этой карге, также доносился храп.

«Превосходно! – подумал он. – Все спят! Может, свернуть Джеймсу шею, пока он там дрыхнет? Тогда он не сможет… Нет! Лекарство! Я должен его уничтожить – и весь план Плохого сына рассыпется пылью!»

Выскользнув из комнаты, Хороший сын шмыгнул к лестнице и пошагал вниз.

В аптечном зале было темно, и он зажег керосиновую лампу, после чего забрался на стул мадам Клопп и, потянув на себя стеклянную крышку часов, открыл ее.

Три стрелки… Подумать только, сколько времени этому болвану понадобилось, чтобы понять, что именно открывает потайной ход.

Хороший сын достал из кармана связку ключей, отыскал там очень старый часовой ключ, но, прежде чем вставить его в замочную скважину, отсоединил от головки стержень: на торце, что прежде скрывался внутри, были четыре крошечных «лепестка» крест-накрест.

Надев головку на ключ с другой стороны, он вставил его в замочную скважину. Поворот… Еще один… И еще… Механизм щелкнул, и черная стрелка ожила – медленно поползла по кругу, а затем вернулась на изначальную отметку XII.

В аптечном зале раздался звон цепей, пришли в движение шестерни, скрытые в одной из стен. Зазвенели склянки на полках. Шкаф за стойкой выдвинулся вперед и отъехал в сторону, открыв невысокую нишу.

Хороший сын достал ключ, вновь соединил его с головкой изначальным образом и закрыл круглую крышку циферблата, после чего, спустившись, взял лампу и шагнул в нишу.

Джеймс осторожно спускался по каменным ступеням тонущей во тьме лестницы. Одной рукой для верности он придерживался за стену и все равно опасался, что вот-вот оступится.

План Лемюэля сработал. Хороший сын прочитал письмо и, поддавшись на уловку, тут же открыл тайный ход. Когда он скрылся в нише, Джеймс решил немного выждать, но стоило минутной стрелке на часах сдвинуться на одно деление, как тут же ожила черная стрелка. Она с негромким шорохом преодолела циферблат и вернулась на отметку XII. В тот же миг потайной ход начал закрываться.

Джеймс скользнул внутрь – едва успел! Шкаф с лекарствами встал на положенное ему место и замер…

Лестница была неимоверно длинной и вела куда-то не просто под аптеку, а под город, намного ниже, чем даже клоака. Спускаясь по точеным каменным ступеням, Джеймс вслушивался в происходящее внизу – идти туда, в эту кромешную тьму, было страшно.

«Глупый! Глупый план! – думал он. – Вдруг Хороший сын притаился где-то там и поджидает?..»

Джеймс трясся всем телом, – помимо страха, его мучил еще и озноб. Чем ниже он спускался, тем холоднее становилось…

Впереди забрезжил робкий свет, донесся голос – то ли внизу был еще кто-то, то ли Хороший сын говорил сам с собой.

Лестница закончилась и привела Джеймса в небольшой, выложенный каменными плитами подземный зал со сводчатыми потолками.

«Что ж, вот и семейный склеп Лемони…»

Пахло здесь чем-то травянистым, как в одной из аптечных банок с лекарственными листьями, и в этом запахе ощущалось что-то горько-приторное. У входа стояла лампа с витой ножкой в виде змеи, в ее раскрытой пасти горел исходящий зелеными искорками огонь, – вероятно, Хороший сын зажег ее. Самого его видно не было.

Дрожащий свет падал на стены с прямоугольными мраморными табличками, на которых были имена и даты. В центре склепа стоял мраморный постамент, и на нем лежал безголовый скелет в зеленом, расшитом золотыми листьями и цветами камзоле. Прадедушка…

«Он вот-вот шевельнется! – с тревогой подумал Джеймс. – Поднимется и набросится на меня! В „Ужасах-за-пенни“ все так бы и произошло…»

Но скелет и не думал шевелиться, – кажется, все его земные дела, включая изгнание незваных гостей из своего места упокоения, остались в прошлом. Прадедушка не проявлял признаков жизни, и Джеймс осторожно подошел.

Основатель рода Лемони пребывал в величественной позе, – правда, всю величественность сводили на нет пыль и паутина. Его кисти покоились на груди, желтоватые фаланги были сплошь увиты перстнями с изумрудами. Сбоку на постаменте лежала трость-змея, а у бедра, на деревянной подставке, – большая бутылка, в которой хранилась модель корабля. Джеймс провел пальцем по пыльному шильдику на бутылке и прочитал: «Таблеринн».

– Именно на нем ты когда-то и прибыл в Габен, – беззвучно прошептал он. – Интересно, что стало с твоим кораблем…

Скелет не ответил. Да даже пожелай он это сделать, ему было нечем, учитывая, что череп сейчас стоял в шкафу наверху. Хотя скелеты и с черепами не особо разговорчивы.

«Тебе так и не удалось добыть бессмертие, – подумал Джеймс. – Даже такой гений, как ты, не сумел. И вот ты лежишь здесь, превратился в груду костей, покрылся пылью и паутиной…»

Джеймс обратил внимание, что пыль была не везде. На груди, под сложенными руками, она отсутствовала, при этом одна из пуговиц камзола была расстегнута. Сперва Джеймс удивился, но затем его посетила догадка: «Видимо, пуговицу расстегнул Хороший сын. Должно быть, под камзолом внутренний карман, в котором хранились очки. Может, они и сейчас там?»

Джеймс потянулся к груди мертвеца, коснулся края камзола, но сунуть руку под него не успел.

– Проклятье! – раздалось неподалеку.

Подняв голову, Джеймс увидел арку в дальнем конце склепа. В помещении за ней блуждало пятно света – Хороший сын там что-то искал, и Джеймс догадывался, что именно.

Обойдя постамент, Джеймс подкрался к арке и, положив ладонь на холодный камень, заглянул в проем. Второе помещение было меньше первого, но при этом показалось ему намного более жутким.

Лаборатория прадедушки во многом походила на провизорскую наверху: здесь также стояли столы, загроможденные банками различных форм и бронзовыми аптечными механизмами. Но, в отличие от места, где Лемюэль готовил свои лекарства, в этой лаборатории ощущалось нечто по-настоящему злодейское. Начать с того, что здесь был хирургический стол с какими-то останками, – лежавшее на нем существо даже издали не походило на человека: вытянутое тело напоминало большого червя, свисали и стелились по полу длинные щупальца с присосками, разверстая пасть полнилась клыками, в пустоту незряче уставились три глаза! На монстре, судя по всему, проводили какие-то эксперименты: он был весь иссечен, из некоторых надрезов торчали трубки, подведенные к развешанным над столом банкам.

Впрочем, и помимо монстра, в лаборатории хватало жути: ее сердцем была громадная чугунная печь, к которой вели изломанные ржавые трубы, у заслонки лежала груда костей – хотелось думать, что не человеческих. Вдоль стен выстроились большие цилиндрические аквариумы, наполненные густой зеленой жижей. В чудовищном смешении труб примостился шкаф с табличкой «Недуги», его полки были заставлены толстыми книгами в стеклянных футлярах.

«Прописи прадедушки?! Это они?!»

Больше всего на свете Джеймс хотел сейчас изучить содержимое шкафа, но понимал, что вряд ли ему кто-то бы это позволил.

Хороший сын бродил среди столов, перерывая то, что на них лежало, и вздымая в воздух тучи пыли.

– Где же оно? – бормотал он. – Куда ты его спрятал?

Джеймс усмехнулся: Темный Попутчик аптекаря так и не понял, что его провели и что никакого лекарства нет и в помине.

Руки Джеймса что-то коснулось. Он скосил глаза – на его пальцах сидела длинная уродливая сороконожка. Он вскрикнул и тряхнул рукой, сбрасывая ее. Чем себя и выдал.

Хороший сын обернулся, его лицо исказилось в звериной гримасе ярости.

– Гадкий проныра! – рявкнул он и, высоко подняв лампу, двинулся к Джеймсу. – Следишь за мной?!

Вот и настал тот момент, которого Джеймс боялся больше всего. Он вдруг почувствовал, что не справится. На что рассчитывал Лемюэль? Что все пройдет гладко? Что теперь Джеймс – какой-то опытный победитель злодеев? Нет, сейчас он ощущал, что весь план рухнул в одночасье – его заметили! Подкрасться не удалось…

– Не подходите! – воскликнул Джеймс. – Я знаю, кто вы!

– Конечно, знаешь. Я Лемюэль Лемони.

– Нет, вы – Хороший сын.

Хороший сын остановился и расхохотался. Эхо от его смеха прошло по подземелью гулким рокотом.

– Какое глупое прозвище!

Смех стих, а эхо все еще звучало под низкими сводами.

– Где лекарство? – спросил Хороший сын. – Говори!

– Какое лекарство?

– Что он задумал? Я обыскал всю лабораторию. Ничто не указывает на то, что здесь готовили сыворотку.

– Я вас не понимаю. Я просто не мог заснуть, спустился в аптеку за снотворным и увидел потайной ход. Мне стало любопытно…

– Ты лжешь, – прошипел Хороший сын. – Я знаю, что он тебе все рассказал. Ты должен был спуститься сюда и достать лекарство, когда оно будет готово, если он вдруг сам случайно захлебнется кровью.

Джеймс сжал кулаки и бросил с вызовом:

– Я знаю, что вы пытались сделать с Лемюэлем!

– Он убил отца. Все эти годы я терпел этого неудачника и надеялся вернуть отца. Но теперь это утратило смысл… Я разделаюсь с ним! Ему недолго осталось…

– Но ведь если вам удастся, вас тоже не станет.

Хороший сын поставил лампу на ближайший стол и, достав из кармана лимонную пастилку, сунул ее в рот.

– Думаешь, меня это заботит? – спросил он, чавкая. – Этот мерзавец не должен уйти от расплаты. Отец любил его, доверял ему, а он его предал! А потом безжалостно скормил его гремлинам! Я исчезну – ну и пусть. Главное, чтобы он получил по заслугам!

– Лазарус сказал, что его подставили. Лемюэль не виноват: им манипулировали.

– Неужели? И что, он выслушал отца? Позволил ему все объяснить? Нет, дорогой кузен, ты не знаешь Плохого сына, как знаю его я. Он прекрасно понимал, что делает. Плохой сын мечтал избавиться от отца, хотел заполучить семейную аптеку. Но что важнее, он мечтал самолично завладеть знаниями, которые хранит «Горькая Пилюля».

– Это ложь!

– Ложь? Ты здесь меньше недели, Джеймс, но даже за такое короткое время успел поддаться его интригам. Между тем есть непреложная истина, которую нельзя отрицать: хороший сын ни за что не убил бы своего отца.

– Даже если бы считал отца монстром?

– Монстр… – последовал горький ответ. – Монструозность не появляется из ниоткуда и не исчезает в никуда. Она живет в уме, стучит в груди, течет в крови. И передается следующим поколениям. Как форма носа или цвет глаз. Монстры порождают еще худших монстров. Это наследственное. И от этого нет лекарств.

Джеймс не стал спорить.

– Как вы нашли это место?

– О, мне подсказали, где оно и как сюда попасть.

– Кто подсказал?

– Неверный вопрос. Верный: зачем?

– Зачем?

– Рад, что ты спросил, – осклабился Хороший сын. – Понимаешь ли, дело в справедливости. Плохой сын не просто предал отца – он еще и расхаживал повсюду со своим гадким самодовольством. Он убрал отца в ящик подальше от глаз и забыл о нем. Плохой сын должен был страдать после того, что сделал, его должны были мучить кошмары, любой на его месте свел бы счеты с жизнью, но только не этот ханжа. Он продолжал жить, как будто ничего не случилось. И что самое отвратительное… была она.

– Хелен?

– Они любили друг друга, были близки с самого детства, он уже собирался сделать ей предложение руки и сердца. Фу, мерзость!

– И вы решили разрушить их счастье, – констатировал Джеймс.

– Не их. А только его.

– Хелен сказала, что заболела после того, как Лемюэль приходил к ней на чаепитие. Это были вы? Вы отравили ее?

– Отравил? – презрительно бросил Хороший сын. – Травят ядом, Джеймс. Или протухшей рыбой. Я заразил ее. Есть разница. Боюсь, из тебя не выйдет аптекаря, если ты не понимаешь эту разницу. Именно здесь, – он кивнул на шкаф с недугами, – хранилось то, что должно было мне помочь разрушить счастье Плохого сына. Заразная легочная пыль. Она вызывает ужасную неизлечимую болезнь, сам след которой почти стерли из памяти этого города.

Джеймс почувствовал, как все внутри свернулось от ужаса.

– Гротескиана? Вы… заразили Хелен гротескианой?

Хороший сын усмехнулся.

– Это было несложно. Сложнее было объяснить старику Клоппу, как сделать так, чтобы зараза не разошлась по городу. А еще я дал ему совет: несколько ударов чем-нибудь тяжелым пойдут несчастной больной на пользу.

Джеймс сжал зубы. Он не видел в этом чудовище ничего от Лемюэля и вдруг поймал себя на мысли, что Темный Попутчик даже не особо похож на кузена.

– Но ведь лекарство от этой болезни есть. Прадедушка изобрел его, а Лемюэлю почти удалось восстановить старый рецепт…

– Меня убедили, что он никогда его не восстановит полностью.

– Кто убедил?

Хороший сын прищурился.

– Этого он тебе не рассказал, не так ли? Плохой сын боится, что кто-то узнает. О, как же он боится. Тогда откроется его самая страшная тайна.

– Что еще за тайна?

– Плохой сын скрывает, что он – бездарность, никчемность, пустое место!

– Я не понимаю…

– Монстры, дорогой кузен… Мы ведь говорили о монстрах. Гениальные монстры из прошлого, которые хранят память о великих свершениях. И кое-кто из времен нынешних ею пользуется. Плохой сын ни на что не способен без памяти прошлых поколений. О, я знаю, о чем говорю, ведь я читал дневник прадедушки.

– Это вы вырвали из него страницы!

– Самые важные страницы.

– Где они?

– Я вернул их владельцу.

– Что это значит?

Хороший сын покачал головой.

– Все должно произойти иначе. Убить его было бы слишком просто. Его ждала другая судьба, куда как более плачевная, чем смерть. И я терпеливо ждал, когда он будет готов. Но после того, что он сделал… Нет, я больше не могу ждать. Я разделаюсь с ним, но сперва разделаюсь с тобой, дорогой кузен…

Темный Попутчик аптекаря шагнул к Джеймсу.

«Бежать отсюда! – стучала в голове мысль. – Нужно бежать!»

Джеймс не знал, что будет делать, когда выберется, но это больше не имело значения.

Он попятился, и тут Хороший сын замер. А затем дернулся. Безумный блеск исчез из глаз, в них поселилась пустота. Лицо осунулось, на нем появилась такая знакомая Джеймсу печаль. Он уже видел, как это происходит, – тогда, в коридоре, после того, как Хороший сын пытался задушить рыбу Мередит.

Это снова был Лемюэль.

– Вовремя! – воскликнул Джеймс. – Вы вернулись очень вовремя, кузен!

– Что… Где я? – недоуменно спросил аптекарь. – Джеймс, что происходит? Голова кружится…

Лемюэль сделал шаг и покачнулся. Джеймс бросился к кузену и подхватил его под руку.

– Нам удалось, Лемюэль! Удалось! Мы отыскали лабораторию! И лекарство не потре…

Лицо Лемюэля вдруг исказилось, его губы скривились в усмешке – и Джеймс запоздало понял, что это никакой не Лемюэль.

Хороший сын, отыграв роль, схватил его за горло и принялся душить.

Джеймс захрипел. Он попытался разжать пальцы этого монстра, но тот давил все сильнее. На губах Хорошего сына выступила слюна.

– Ты помог убить моего отца, – прошипел он в самое лицо Джеймса. – Ты за это поплатишься.

Хватая ртом воздух, Джеймс неосознанно вцепился в лицо Хорошего сына, ногти вонзились в кожу, но тот не обращал на это внимания – лишь скалился и исступленно рычал:

– Умирай… умирай… не сопротивляйся… умирай…

И Джеймс перестал сопротивляться. Он сунул руку в карман и выхватил оттуда флакон – с виду обычный флакон с духами… Дрожащими пальцами он со всей силы сжал маленькую резиновую грушу.

Раздалось шипение. Вырвавшееся из флакона облако светящейся желтой микстуры объяло Джеймса и Хорошего сына.

Темный Попутчик аптекаря недоуменно застыл, глядя на висящие в воздухе искорки. В его нос и искаженный рот проникло несколько.

Хороший сын отпустил Джеймса и сплюнул, зажал лицо руками, пытаясь защититься от микстуры, но было поздно.

Лекарство начало действовать почти мгновенно. Хороший сын округлил глаза, а затем застыл, словно его парализовало, и закричал.

Джеймс отпрянул и, потирая горло, в ужасе уставился на него.

Хорошего сына начало корежить. Он жутко задергался, выкидывая в стороны локти, с хрустом согнулся пополам, словно его хребет подломился. А потом резко разогнулся. Голова его заходила ходуном на шее. Скрюченные в судороге пальцы схватились за грудь, будто он пытался разорвать ее. Жилетка треснула, в сторону отлетела пара пуговиц.

И тут он вдруг замер. Искрящееся облако медленно таяло. Эхо от криков угасло.

– Лемюэль? – осторожно спросил Джеймс. – Это уже вы?

Аптекарь не отвечал. Часто моргая, словно пытаясь избавиться от соринок в глазах, он окинул взглядом лабораторию.

Джеймс не решался подходить – вдруг это очередная уловка Хорошего сына.

– Лекарство. Оно подействовало?

Лемюэль поглядел на него. Его взгляд все еще казался отсутствующим, но Джеймс не верил.

– Я… не знаю, – ответил аптекарь.

Джеймс решил проверить:

– Кажется, оно подействовало. Мистер Ххлоб не обманул – он предоставил недостающий ингредиент: светящуюся электриситетную пыль…

Аптекарь поморщился.

– Не говорите ерунды, Джеймс. Человека, который предоставил мне недостающий ингредиент, зовут мистер Блохх, и он прислал мне лантерны светлячка из джунглей Кейкута.

Джеймс вздохнул с облегчением.

– Это вы. Он исчез? Хороший сын исчез?

– Я не знаю. Его нет… Я не могу понять…

– Как вы себя чувствуете?

Лемюэль поднял руку и коснулся царапин на лице, с удивлением уставился на свои пальцы – они были в крови.

– Пустота. Я чувствую пустоту… Как будто кто-то близкий ушел… Ушел навсегда и…

Он вдруг резко поглядел на Джеймса.

– Что? – спросил тот.

– Вина…

– Да о чем вы говорите?!

– Моя вина… – Лемюэль прислонился к столу и потер виски. – Я виноват в том, что не позволил отцу все рассказать, что не выслушал его. Но сейчас я понимаю – нет, я знаю! – что не мог поступить иначе. Он бы не остановился. Мне горько. И больно. Отца больше нет. Верно: это я с ним сделал. Но мной вертели, я был лишь орудием в чужих руках. В руках худшего из злодеев Золотого Века.

– Злодеев Золотого Века? Вы говорите о Замыкателе или?..

Лемюэль тряхнул головой.

– Мы справились, Джеймс. Вы справились. Я чувствую, что Хороший сын ушел. Это ощущение свободы… странное… слишком похожее на одиночество и потерю. Пустота, как в колодце, и там, на дне…

Лемюэль замолчал, по его щекам текли слезы. Джеймс боялся что-либо сказать, ему стало невероятно грустно. Именно в этот момент он будто впервые увидел кузена. Настоящего. Не скрытного аптекаря, утомленного посетителями, не фанатичного исследователя и даже не безумца с расколотой личностью. Простого человека, похожего на обгоревшее письмо с подпаленными, тлеющими уголками. Избитого и изувеченного жизнью. Несчастного…

Лемюэль вновь заговорил:

– Я не позволял себе думать об отце, запер себя в стеклянную банку вместе с чувством вины, пожиравшим меня все эти годы. И теперь банка разбита. Мое чувство вины изменило форму. Я думал, что знаю. Думал, понимаю, что произошло на чердаке двадцать лет назад, но я ошибался. Теперь я знаю по-настоящему. Я чувствую прикосновение рук, которые меня подтолкнули… – Лемюэль вытер слезы. Его взгляд обрел твердость и решимость. – Вина превратилась в скорбь и в чувство утраты по отцу. Думаю, доктор Хоггарт сказал бы, что это нормальные, ожидаемые чувства и эмоции, учитывая произошедшее. Я никогда не забуду того, что сделал, никогда себя не прощу, и мне с этим жить. Но сейчас не время предаваться унынию и скорби. Я должен спасти свою жену. Должен, понимаете, Джеймс?

Оцепенение, вызванное случившимся и признанием кузена, спало. Джеймс кивнул, и Лемюэль, подойдя к шкафу с прописями, принялся водить пальцем по стеклянным футлярам книг, выискивая нужный.

– Да! «Пандемические поветрия»! Гротескиана должна быть описана здесь!

Вытащив один из футляров, он подошел к столу и, раскрыв его, достал книгу. А затем резко обернулся.

– Очки! Мне нужны очки прадедушки! Вы же нашли их?!

– Нет, Лемюэль… Очков не было.

Кузен в отчаянии возопил и принялся рыскать по столам в поисках очков.

Наблюдая за ним, Джеймс задумчиво почесал подбородок.

– А что, если они у… – пробормотал он. – Кажется, я догадываюсь, где они…

Джеймс развернулся и ринулся к арке, ведущей в склеп. Оказавшись у постамента, он не раздумывая сунул руку под камзол скелета и что-то нащупал. Там и правда был внутренний карман, в нем что-то лежало.

Вытащив свою находку, Джеймс нахмурился: это были отнюдь не очки. В руках он держал несколько сложенных листков и, развернув их, сразу же узнал почерк.

– Вырванные страницы из дневника… Так вот что ты подразумевал, когда сказал, что вернул их владельцу…

Из лаборатории донеслось радостное восклицание:

– Нашел! Я нашел очки! Джеймс, где вы там?!

Машинально сложив странички и сунув их в карман, Джеймс бросился обратно в лабораторию.

Лемюэль стоял у стола, склонившись над книгой, и поспешно перелистывал ее. На его носу сидели очки в круглой оправе с зелеными стеклами, и Джеймс невольно поежился: до полного сходства с изображением прадедушки из фотоальбома не хватало только подкрученных бакенбард и парика.

– Где они были?

– Лежали на хирургическом столе у трупа шарраха, – не поднимая головы, ответил Лемюэль.

– Шарраха?

– Это трехглазый паразит из Ворбурга. Не представляю, как прадедушка его изловил.

– Из… Ворбурга?

Джеймс покачнулся. В легких, казалось, закончился весь воздух. Он был наслышан о том, что такое Ворбург, хоть прежде и старался не задумываться об этом кошмарном месте. Если там водятся такие твари, то все слухи о нем не только правдивы, но и значительно преуменьшены.

– Не беспокойтесь, Джеймс, – сказал Лемюэль, листая страницы. – Тварь давно мертва и не оживет, если не произнести в ее присутствии некое слово.

– То есть это может еще и ожить? И… что за слово?

Лемюэль на миг оторвался от книги и наделил кузена снисходительным взглядом.

– Неужели вы думаете, что я его произнесу? Это было бы невероятно глупо с моей стороны.

Джеймс кивнул, и Лемюэль вернулся к поиску. Тот, впрочем, длился недолго.

– «Гротескиана»! – воскликнул кузен. – Нашел! – И забормотал, переворачивая страницы: – Описание мне без надобности, как и симптомы, как и протекание болезни. Я со всем этим и так хорошо знаком… Рецепт! Да! Ты записал его, записал!

Палец Лемюэля скользнул по странице, а потом замер. Кузен шумно выпустил воздух через ноздри и в гневе ударил кулаком по книге, отчего все, что стояло на столе, подпрыгнуло и отдалось звоном.

– Что? – испуганно спросил Джеймс. – Что там?

Лемюэль устало опустился на стул, который стоял тут же, у стола, и в отчаянии запустил руки в волосы.

Джеймс подошел и заглянул в книгу. Страница была пуста. Он перевернул ее – и на другой то же самое. Перелистав на пару страниц назад, он недоуменно округлил глаза: все страницы были пусты…

– Но здесь ничего нет!

Лемюэль без слов сорвал с носа очки и протянул их Джеймсу. Тот поспешно надел их, повернулся к книге и распахнул рот. Страницы были сплошь покрыты изумрудными записями – размашистый почерк принадлежал прадедушке. Для проверки Джеймс поднял на миг очки – ничего нет.

Вернув их на место, он нашел рецепт лекарства от гротескианы. Это был список каких-то незнакомых названий, рядом стояли цифры, видимо пропорции.

Как и кузен до этого, Джеймс провел по списку пальцем. В самом низу под пунктом 32 было всего лишь два слова: «Тайный ингредиент». И нигде никаких пояснений: ни сносок, ни заметок на полях, раскрывающих, что это за тайный ингредиент.

Джеймс повернул голову к кузену.

– Все было напрасно? Мы искали эту книгу зря?

Лемюэль не двигался, уставившись в пустоту перед собой. Его губы шевельнулись:

– Старый негодяй… Он все учел…

– Лемюэль?

– Он знал, что рано или поздно я отыщу его лабораторию. Или еще кто-то отыщет. Он не хотел, чтобы рецепт узнали. Ведь это его – именно его! – изобретение!

– Лемюэль… – Джеймс подошел к кузену и положил ладонь ему на плечо. – Мне жаль. Мне так жаль.

Лемюэль поднял взгляд.

– У меня не осталось выбора, Джеймс. Я дам ему то, что он хочет.

– Кому?

– Он получит то, чего добивался так много лет, а я… исчезну навсегда – растворюсь и растаю. Ради Хелен. Я поклялся, что однажды вылечу ее, и я это сделаю.

– Что сделаете?

Лемюэль закрыл глаза и прошептал:

– Я умру. Сегодня в полночь. Ради Хелен.