Как оказалось, путь в УСО был не самым простым. В начале 1943 года мне предложили новую работу – либо водителем, либо бортмехаником. Я не могла представить себя тем, кто развозит офицеров (что, как выяснилось позже, было ошибкой: я бы выучилась на автомеханика и имела бы профессию после войны), поэтому выбрала должность бортмеханика, и меня командировали в Сент-Атан в Южном Уэльсе. Обучение заняло семь или восемь месяцев, после чего я сдала все экзамены. Мое следующее назначение в ноябре 1943 года привело меня в Лондон. Мне это показалось странным, ведь там не было аэродрома, но мне объяснили, что я должна пройти несколько собеседований перед новым назначением. Что я и сделала.
Мужчина лет 30, Альберт Уиллис, встретил меня у поезда. Его сопровождала женщина в форме Корпуса сестер милосердия – она подхватила мою сумку, пока мы с Альбертом знакомились.
– Кто эта женщина? – спросила я.
– Наш водитель, – ответил он. «Ах да, – подумала я, – именно на эту работу мне следовало согласиться».
– Хотите есть? – спросил он. Я призналась, что умираю от голода.
Нас отвезли прямо ко входу в чайную Lyons на Пикадилли, в очень приятной части города. В то время на слуху были заведения Lyons Corner Houses, и это была их флагманская точка, битком набитая посетителями. Даже бомбардировки не могли помешать людям наслаждаться едой. Если трапезу прерывали сирены, как это часто тогда случалось, можно было либо забрать блюда с собой, либо получить карточку, которая позволяла вернуться и доесть все позже, после выхода из бомбоубежища.
Еда в Lyons была отменной, и мы завершили трапезу чашкой какао. Тогда ни кофе, ни чая не было – все пили какао. За обедом я узнала немного больше об Альберте и о том, что меня ждет.
– После обеда мы отправимся в место под названием «Орчард Корт». Они хотят обсудить с вами языки, на которых вы говорите, и посмотреть, есть ли подходящая для вас работа.
«Наконец-то!» – подумала я и дала понять, что мне это интересно.
– Я познакомлю вас с майором Джепсоном, – продолжил Альберт. – Он очень приятный мужчина, и вы немного расскажете ему о себе. Там будет еще несколько человек, с которыми стоит познакомиться.
Альберт объяснил, что если я соглашусь на эту работу, то он станет моим куратором на время обучения. Он недавно вернулся из Франции, но «в его годы» был уже слишком стар, чтобы туда возвращаться. Теперь его задача заключалась в том, чтобы оставаться в Англии и помогать таким, как я.
«Орчард Корт» находился в южном конце Бейкер-стрит. Это был жилой многоквартирный дом посреди улицы, где в основном располагались магазины и офисные здания. После недолгого ожидания в коридоре меня пригласили в комнату, где сидели три армейских офицера. На погонах у каждого красовались по три звездочки – все они были капитанами, в то время как у меня, бортмеханика, было только изображение однолопастного пропеллера на рукаве. Я очень гордилась этим пропеллером и любила носить синюю униформу.
Примерно 10 минут меня расспрашивали о моем детстве в Африке, о языках, на которых я говорила, и о моей военной службе. Сама я ничего не спрашивала – мне показалось, что вопросы тут были бы неуместны. К тому же подробности всегда можно было узнать позже у Альберта.
По акценту одного из капитанов я догадалась, что он с Маврикия. Там характерно раскатисто произносят звук «р» – так произносила моя мать, которая тоже оттуда родом. Я говорю по-фламандски, поэтому моя «р» не раскатистая, а гортанная. Капитана представили мне как Клода де Бессака. Он недавно вернулся из Франции. После первоначального обмена любезностями он неторопливо подошел к столу позади меня, наполнил кружку какао и принес мне.
– О, – сказала я, – большое спасибо, но я только что из Lyons, где уже выпила какао. Поставьте, пожалуйста, его здесь, – и указала на место рядом со мной. Я увидела, как он поджал губы.
Он медленно и демонстративно поставил кружку на стол, затем повернулся и ушел в другую часть комнаты. Я явно оскорбила его и тут же поняла, о чем он, должно быть, подумал. Вот я, какая-то соплячка без всякого звания, отдаю приказ ему, человеку с погонами. Без вопросов колониальной политики здесь тоже не обошлось. Я была белая, он – нет. Наверное, ему казалось, что я смотрю на него свысока, но это было не так. Мне совсем не хотелось, чтобы он решил, будто я отдаю приказы. Просто я физически не могла выпить вторую чашку какао.
Далее состоялась встреча с двумя бельгийками, которые подробно расспрашивали меня о языках, на которых я говорю, особенно о французском. Сначала меня испытали на знание французского, затем одна из женщин проверила мой валлонский – язык, который в ходу на границе с Бельгией и очень похож на французский, но все-таки от него отличается. Другая женщина проверила мой фламандский – разновидность голландского языка, на котором говорят в Северной Бельгии. А затем они сказали – и я это знала, – что на всех языках я говорю с фламандским акцентом.
Затем мне устроили собеседование с полковником Морисом Бакмастером, который, как я выяснила позднее, был главой французской (F) секции УСО. Всех претенденток в Секцию F оценивали в «Орчард Корт», так что к этому времени он повидал их уже немало. Полковник Бакмастер рассказал мне о важности сбора французской разведывательной информации, особенно на текущем этапе войны. Он сразу мне понравился. В конце короткой беседы он представил меня своей личной помощнице Вере Аткинс – элегантной женщине лет 35 в хорошо сшитом гражданском костюме. Она как будто знала обо мне довольно много, и мы с ней говорили о моем детстве в Бельгийском Конго. Опять же, это показалось мне несколько странным, учитывая должность разведчика/переводчика, которая, как я думала, мне предлагалась. Лишь позже я узнала, что Вера была не просто помощницей Бакмастера: она курировала всех женщин из Секции F и заботилась о них даже после окончания войны.
Наконец меня вызвали на собеседование с майором Джепсоном. Альберт сказал мне, что некоторые выводы уже были сделаны и теперь Джепсон должен был вынести окончательное решение. Селвин Джепсон действительно был «хорошим парнем», как и говорил Альберт. Опять же, в то время я этого не знала, но Джепсон был основной движущей силой вербовки женщин в УСО – и нередко сталкивался с серьезным сопротивлением. В одном из послевоенных интервью он прямо объяснил, почему, по его мнению, женщины подходят для этой работы гораздо лучше мужчин: «Женщины способны на большее хладнокровие и смелость в одиночестве, чем мужчины, которые обычно хотят работать в паре. Мужчины не работают в одиночку; их жизнь, как правило, всегда проходит в компании других мужчин. Женщины же чаще полагаются на себя». Он верил, что женщины хорошо справятся с этой работой, и даже смог убедить в этом Черчилля.
Майор Джепсон представился специалистом по профотбору. Хотя наш разговор касался во многом того же, чего и предыдущие собеседования, он также расспрашивал меня об отношении к Германии. Недавняя смерть Жозианны и дедушки, естественно, не выходила у меня из головы, поэтому я без колебаний говорила о своей ненависти к нацистскому режиму. Джепсон также интересовался моим кочевым детством, когда я счастливо жила без строгих правил. Под конец он сказал, что моя работа потребует вступления в Корпус сестер милосердия.
– Вам было бы это интересно? – спросил он.
Я все еще гадала, что за «работа» мне предстоит, но ответила, что счастлива, поскольку меня рассматривают на эту позицию. Никто так и не рассказал мне, о чем идет речь. Я решила, что, вероятно, буду выступать переводчиком на встречах с людьми, прибывающими из Франции с разведывательными данными.
Вскоре Альберт сказал, что собеседования закончились. Я прошла отбор и должна немедленно приступить к новой роли. Я остановлюсь в отеле на ночь, а затем Альберт заберет меня, чтобы отвезти за город для начала обучения. Это будет моя первая и последняя ночь в отеле. Я буду жить в номере с сослуживицей, а также получу свою форму как сестра милосердия, поскольку новая должность требует новой униформы.
Большой отель Regent Palace находился недалеко от площади Пикадилли в самом сердце Лондона. Когда мы вошли внутрь, стало ясно, что Альберт хорошо знает это место: он поприветствовал швейцара по имени. С ключом в руке я направилась в указанный номер, размышляя о том, какой необычный день мне довелось пережить, и гадая, чем он закончится. Может быть, моя соседка знает о предстоящей службе больше меня?
Дверь открыла приятная на вид молодая женщина с приветливым выражением лица. Она мне сразу понравилась.
– Я Лилиан, – представилась она, протягивая мне руку. – Лилиан Рольф.
– Я Пиппа, Пиппа Латур, – ответила я, и она быстро провела меня в комнату и закрыла дверь.
Очевидно, нам обеим дали одно и то же задание – не делиться друг с другом никакой информацией, особенно о личной жизни. Это не сработало. Мы сели на кровати и немного рассказали друг другу о себе. Я узнала, что у нее есть сестра-близнец, она выросла во Франции, провела немного времени в Англии, а до недавнего времени жила в Бразилии. Я вкратце рассказала о своих путешествиях, прежде чем мы быстро добрались до сути – на что мы подписались.
– Как думаешь, чем мы должны будем заниматься? – спросила я.
– Наверное, собирать разведданные с использованием французского, – предположила она.
Я согласилась и добавила: раз мы обе служили в Женских вспомогательных военно-воздушных силах WAAF, возможно, нас отправят на аэродромы в Англии, чтобы разговаривать с репатриантами. Было облегчением наконец-то поговорить с кем-то о том необычном положении, в котором мы обе оказались. Лилиан выглядела немного смущенной, когда призналась:
– Знаю, что мне не следовало никому говорить, но я рассказала об этом своему папе.
– Что он думает? – спросила я, любопытствуя, как это выглядит со стороны.
– Он думает, что работа будет безопасной и нас не отправят за границу. Он, кажется, очень обрадовался.
Через некоторое время мы спустились вниз и выпили чаю – было несколько сюрреалистично дважды за день обедать в таких шикарных местах. Вскоре после того, как мы вернулись в номер, в дверь постучали: это была Вера Аткинс с нашей формой сестер милосердия.
– Добрый вечер, дамы, – сказала она. – Я рада, что вы познакомились. Теперь давайте оденем вас так, как полагается по вашей новой роли.
Она не стала раскрывать подробностей, лишь заметила, что утром нас по отдельности заберут наши офицеры-кураторы для начала обучения. Вера выглядела безупречно: ее элегантный костюм подчеркивал фигуру, и было видно, что она гордится своим видом. После того как мы переоделись, она осмотрела нас с ног до головы в нашей новой форме, убедилась, что та хорошо сидит, и, сделав шаг назад, тихо произнесла: «Добро пожаловать в Корпус сестер милосердия, дамы». Она забрала нашу форму WAAF с собой, но я попросила оставить себе синее нижнее белье – никакого хаки. Хоть меня официально уволили из WAAF, в душе я всегда оставалась его частью – и всегда носила свои синие трусы.
На следующее утро первой забрали Лилиан. Прощаясь с ней у двери, я задумалась: пересекутся ли когда-нибудь наши пути? Альберт приехал за мной с тем же водителем из Корпуса сестер милосердия. Чтобы выбраться из Лондона, нам потребовалось гораздо больше времени, чем обычно: дважды начинались налеты, и нам приходилось бросать машину и со всех ног бежать в убежище. Мы гадали, что бомбят на этот раз, слышали взрывы и надеялись, что эти звуки останутся где-то вдалеке.
По дороге Альберт рассказал, что в течение следующих нескольких месяцев я должна посетить несколько учебных заведений в разных частях страны.
В конце концов мы подъехали к прекрасному загородному поместью, где я должна была остановиться на некоторое время. Винтерфолд-хаус, неподалеку от Крэнли в графстве Суррей, служил базой Совета по оценке студентов – именно здесь будущие агенты проходили первичную подготовку, длившуюся около четырех недель. Для меня она заняла весь ноябрь. Это был процесс сортировки: тех, кого считали неподходящими, тут же отсеивали.
Позже я узнала, что среди своих ходила шутка о том, что УСО (англ. SOE) якобы расшифровывалось как «Величественные дома Англии» (англ. Stately ’omes of England). Имелись в виду изящные загородные поместья, которые организация реквизировала для обучения. После приятного ужина в компании нескольких человек меня провели во внушительную спальню с кроватью с балдахином, и я уснула, размышляя о том, что же меня ждет дальше.
Полноценное питание и сон, которыми я наслаждалась здесь в последующие дни, не были нормой в то время. С декабря 1943 года по март 1944-го я побывала еще в нескольких «величественных домах», где в небольших группах нас учили всему, что только можно себе представить. Это были изнурительные курсы коммандос: лазанье по канату и бег с полным снаряжением. Помимо физической подготовки, нас учили обращаться с оружием. Мне это нравилось: стрелять я начала еще в юном возрасте – и у меня довольно хорошо получалось. В зависимости от того, в какой роли мог понадобиться агент – радист, курьер, диверсант, – приходилось осваивать разные навыки: обращение с гранатами, множеством взрывчатых веществ и целым арсеналом ножей и кинжалов – мы должны были научиться использовать все, чтобы ранить или убить. Некоторые из взрывчатых веществ могли замаскировать – например, в сигаретах или коровьем навозе. Были ножи и даже пистолеты, которые запрятывали в рукаве, а для дам служили кинжалы в виде шляпных булавок. Для прокалывания шин или ранения пехотинцев использовалось старинное устройство «чеснок». Мы учились собирать и разбирать пистолет-пулемет STEN даже в темноте. Еще одним из навыков, который следовало освоить, было бесшумное убийство.
Кроме того, нас обучали пользоваться радиомаяком «Эврика»: он указывал самолетам точку для того, чтобы доставлять припасы или подбирать агентов; а также двусторонней УКВ-радиостанцией S-Phone – для связи с самолетами.
Кроме того, была и работа с людьми – организация групп для встречи прибывающих и сбора грузов, сбрасываемых на территорию Франции; связь с Сопротивлением и маки[6] (партизанами, которые работали в более изолированных районах); ускоренный курс по разным политическим фракциям на местах и структуре немецкой армии. Нас учили секретным приемам: как обращаться с разными крепежными деталями, например болтами и шурупами, которые можно было раскрутить, чтобы в них спрятать сообщение; как общаться на виду у других; как подмечать необычное в своем окружении – и все в таком духе. Еще одним пунктом подготовки было умение слиться с местными: не снимай берет в помещении, не смотри направо, когда переходишь дорогу, не наливай молоко до того, как нальешь чай.
Довольно быстро я поняла: речь шла вовсе не о переводах для английской разведки. На самом деле я проходила интенсивную программу подготовки секретных агентов, которых готовили к заброске за линию фронта во Франции.
Думаю, что глаза у меня начали открываться после посещения второго поместья на северо-западе Шотландии. Это была школа STS 22 в Рубана-лодж в Мораре, недалеко от Маллая. Моя военная подготовка проходила там. Было нелегко. Я не могла понять, пытались ли они нас убить или что-то в этом роде, но нашу группу из четырех человек высаживали в неизвестном месте, и мы должны были найти дорогу обратно в контрольную точку, избегая деревень и населенных пунктов. Идти было тяжело, особенно если учесть, что наступила уже середина зимы и требовалось быть всегда начеку – а когда мы возвращались, то даже не получали ужина. Однажды нам объявили, что повар заболел. В гостиной я заметила несколько пазлов и, поскольку всегда любила их собирать, решила посвятить этому вечер, вместо того чтобы переживать из-за отсутствия еды – как трое мужчин, с которыми я выполняла задание.
На следующее утро нас всех разбудили очень рано, и, конечно, завтрак нам не полагался – повар все еще болел. Нам предстоял часовой марш-бросок. Даже это было испытанием: нас заставляли то бегать, то ходить, то делать определенные шаги в разное время – все это для того, чтобы нас проверить. Когда мы вернулись, завтрака все еще не было. К этому моменту мы не ели целые сутки. Нам сказали, что повар ушел и кто-то другой придет на его замену. Мы снова легли спать, а два часа спустя, около девяти утра, нас разбудили для практического занятия по азбуке Морзе. И есть по-прежнему было нечего. Только около двух часов дня мы наконец поели.
Нормально спать там было невозможно. Нас часто будили около трех часов ночи и высаживали в отдаленном месте, чтобы мы нашли дорогу домой. Еду мы получали лишь периодически. Все происходило совершенно непредсказуемо, и мы привыкли ждать непредвиденного.
Сломить нас пытались и другими способами. Там был один шотландец, который говорил с французским акцентом и был очень придирчивым. Просто настоящий мерзавец. Ему всегда все было не так. Что бы мы ни делали, он обязательно придирался и заставлял все переделывать. То мы не в том порядке шли или бежали, то слишком близко подходили к деревне, когда искали дорогу обратно, – и надо было начинать сначала, тратя еще почти три часа. В следующий раз он придумывал что-то другое.
Однажды на тренировке по стрельбе я ужасно разозлилась на него – но не подала виду. Мы занимались в сарае с мишенями – они поочередно появлялись и исчезали. Некоторые были «хорошими», например женщина с коляской, другие – «плохими», в которые нужно было метко стрелять. На некоторых «хороших» мишенях разместили фотографии наших инструкторов. Я была так зла на этого шотландца, что, когда появилась мишень с его изображением, выстрелила ему в пах. Именно тогда он и мои товарищи поняли, что я умею стрелять, причем хорошо. Они были шокированы, поскольку я никогда не пыталась превзойти мужчин; меня приучили к этому с детства.
Позже я узнала, что этот инструктор вел себя так намеренно, чтобы подготовить нас к допросу. Я встретила его после войны, и он оказался очень милым. «Пиппа, – заметил он, – играть роль инструктора было ужасно. Я знал, как сильно вы все меня ненавидите».
Однажды появился человек по имени Грин: он поведал, что отсидел срок за кражу со взломом и теперь его работа – передать нам свои знания. Мы начали работать с веревками и тренировались на лесах, которые имитировали здания; нужно было перепрыгивать с одних лесов на другие, не касаясь земли. Хотя я никогда раньше не использовала веревки, эта тренировка напомнила мне детские игры с обезьянами: когда мне было скучно, я прыгала с ветки на ветку, гоняясь за ними. Было весело, и, конечно, в детстве я ничего не боялась. Грин научил нас забрасывать якорь с одной крыши на другую, перелезать по веревке, а затем ослаблять якорь, чтобы забрать его с собой. В то время как другие боялись высоты, для меня это было буквально детской забавой. Грин с удивлением заметил: «Ты хорошо работаешь с веревками, Пиппа».
Следующее задание заключалось в том, чтобы незаметно проникнуть в многоэтажный дом через верхнее окно. Грин показал нам, как подниматься и спускаться по водосточной трубе, используя колени, и как ползать по крыше, чтобы не было видно силуэта, – на животе, а не на коленях; будто краб. Добравшись до окна, мы учились проникать внутрь и вылезать наружу. Когда я успешно протиснулась внутрь, то вспомнила, как по просьбе сестры Барбары Кокс забралась в дом пожилой женщины в Лондоне, чтобы ее спасти. Грин заявил, что у меня талант, и предложил после войны нанять меня на работу! После войны мы переписывались с ним еще пять или шесть лет. Я называла его «нежным домушником», поскольку он напоминал мне Робин Гуда. Он рассказал историю, как однажды взял что-то из дома, а потом, узнав, что вещь была дорога хозяйке и принадлежала ее покойному мужу, тайком вернул на место. Во время нашего обучения я считала его «хорошим» грабителем.
В наш тренинг также входила подготовка к допросам. Были люди, которые уже побывали во Франции и рассказывали о своем опыте, так что у нас были реальные примеры, на которые можно было опираться. Нас учили, как надо лгать, чтобы как минимум не ухудшать ситуацию. Например, если вас спрашивают, где происходило какое-то событие, лучше не называть конкретное место, например кинотеатр, поскольку тогда вас могут спросить, какой фильм показывали, сколько было времени, о чем фильм и т. д. Лучше давать более общие ответы, например сказать, что вы были на рынке.
Как мой куратор, Альберт участвовал в моей подготовке. Он говорил, что в первую очередь нужно стараться вообще избежать допроса, постоянно напоминая о той опасности, в которой я окажусь во Франции. Во-первых, там много двойных агентов и коллаборационистов, и будет трудно понять, кому можно доверять. Альберт все это рассказывал, имея в виду свой личный опыт: он вернулся в Англию, поскольку его предали во Франции – и ему пришлось срочно бежать. Во-вторых, я не должна полагаться на Женевскую конвенцию, если меня все-таки поймают. Поскольку мы входили в Корпус сестер милосердия и, следовательно, имели право носить оружие, теоретически конвенция должна была защищать нас так же, как и мужчин. На практике же – в соответствии с приказом Гитлера о коммандос – Женевская конвенция не распространялась на сотрудников спецподразделений: их считали шпионами. Если нас поймают, то, скорее всего, будут пытать, а затем казнят без суда.
«Шесть недель», – повторял нам Альберт. Он имел в виду среднюю продолжительность жизни радиста, которым я должна была вскоре стать. «Хитрость в том, чтобы не попасться», – добавил он, прежде чем рассказать об использовании таблетки L с цианидом, которую по желанию выдавали будущим агентам.
Альберт также объяснил, что сверхсекретный характер работы требует от меня подписать документ, выданный Школой специальной подготовки (STS), в которой я училась. В нем говорилось, что я никогда и никому не должна разглашать какую-либо информацию, полученную во время учебы или в будущем, и что в случае нарушения ко мне будут применены дисциплинарные меры в соответствии с Законом о государственной тайне 1911 года, Законом о предательстве 1940 года и Правилами обороны. Я отнеслась к этой клятве серьезно и не рассказывала об этой части моей жизни до самой старости.
Еще в самом начале обучения меня назначили радисткой. Азбука Морзе входила в программу как неотъемлемая, жизненно важная ее часть. Вначале мы знакомились с основами, и, если у кого-то все хорошо получалось, дальше он буквально жил и дышал азбукой Морзе. Моя детская любовь превратилась в профессию. Птицы, казалось, щебетали на азбуке Морзе, и я как будто даже видела сны на этом языке! Сначала мы отрабатывали точность, а затем – скорость. В одном из последних загородных поместий меня отобрали в состав небольшой группы радистов, которые показывали лучшие результаты, и тренировали отдельно. Но, прежде чем попасть туда, нам всем пришлось научиться прыгать с парашютом.
В середине января 1944 года я переехала в Данэм-хаус, красивый кирпичный особняк недалеко от базы Королевских ВВС Рингвэй (сейчас это аэропорт Манчестера). Данэм-хаус был для меня просто номером, как и все остальные учебные заведения: никому из нас не говорили их названий или местонахождения на случай, если нас схватят и будут допрашивать. Данэм-хаус назывался STS 51.
Мне не нравилось в Рингвэе: прыгать с парашютом я боялась. Нам предстояло выполнить три прыжка с принудительным раскрытием, когда купол раскрывается специальным тросом, а не самим парашютистом. Один прыжок выполнялся из кабины, подвешенной под огромным аэростатом, а два других – с бомбардировщика, один днем и один ночью. Мы прыгали «клином», то есть группой парашютистов, обычно по шесть человек за один раз. Я всегда выходила первой, но приземлялась последней, поскольку была очень легкой.
Прыжок с аэростата прошел идеально – это было хорошим началом, но во время первого (дневного) прыжка с самолета я не смогла справиться с управлением и приземлилась на другого парашютиста. В темноте все казалось еще страшнее, но я все же прыгнула. По окончании курса мне выдали пропуск второго класса. Я спросила, могу ли я попробовать еще раз, – не потому, что мне нравилось прыгать, а потому, что я хотела получить пропуск первого класса. К моему неудовольствию, они отказали: мол, времени на еще одну попытку нет, а моих навыков достаточно, чтобы спрыгнуть с парашютом в оккупированной Франции, если потребуется. Я втайне надеялась, что вместо этого приземлюсь на «Лайсендере».
Следующей остановкой был STS 52 (Тейм-парк в Оксфордшире), где на первый план вышла работа радиста. Хоть от нас и требовали максимальной точности в работе с кодировками и азбукой Морзе, нам сказали, что некоторые ошибки естественны – и даже ожидаемы. Работать приходилось в спешке, чтобы не попасться, и это часто означало, что какие-то буквы могли быть переданы не совсем правильно. Если сообщение приходило совершенно идеальным, это считалось тревожным сигналом: раз у отправителя было время написать его без ошибок, вероятно, оно поддельное. Мы должны были тренировать скорость, поскольку к 1944 году немецкая радиопеленгация значительно усовершенствовалась и немцы методами триангуляции могли найти нас буквально за 20–30 минут. Поэтому сообщения требовалось сокращать, в идеале – до 100 букв, чтобы успеть отправить текст, выключить оборудование и как можно быстрее уйти.
В продвинутую группу, куда меня включили, входили я и трое мужчин, которые также хорошо владели азбукой Морзе. Один был голландцем, с ним мы дружили, а двое других – бельгийцами. Они были вдвое старше меня, им было за сорок; один уже успел побывать во Франции. Нам объявили, что для поездок выбрали нашу группу – большинство других радистов будут работать стационарно с одним передатчиком, а мы должны менять позиции и использовать несколько комплектов оборудования.
В какой-то момент меня отделили от группы и обучали отдельно, поскольку я работала быстрее мужчин и инструкторы хотели проверить мои навыки. Я испытала новый телеграфный ключ, и мне он очень понравился. Больше никто им, похоже, не заинтересовался. Он был намного меньше обычных и управлялся с помощью боковой клавиши – привыкнуть было непросто, но мне нравилось решать такие задачи. Запястье оставалось неподвижным, двигались только пальцы. Я стащила этот ключ в конце обучения и не вернула. Никто не знал, что он остался у меня, и, насколько мне известно, я единственный радист, который пользовался таким ключом во время войны.
Наша подготовка по радиоделу проходила основательно. Нам объясняли устройство радиостанции и принципы ее работы, рассказывали о деталях, которые часто требовали замены, в частности о клапанах, и о крайне важных портативных кварцевых кристаллах, с помощью которых мы настраивались на правильную частоту для связи с базой. Эти кристаллы также время от времени нуждались в замене, и нас обучали основам диагностики и ремонта. Запасные детали регулярно сбрасывали с воздуха, и курьер должен был доставлять их туда, где они были необходимы.
Несмотря на то что в течение дня у нас было запланированное для связи время, в Корпусе сестер милосердия всегда были наготове и могли принимать наши сообщения 24 часа в сутки. У нас были «истинный» и «ложный» коды, с помощью которых база могла узнать, что мы попали в беду. Шифрование представляло собой сложную дисциплину – оно держалось в строжайшем секрете. Меня попросили выбрать стихотворение, которое я без труда запомню; на базе также была его копия, закрепленная за мной. Я выбрала фламандское стихотворение о regendropje (каплях дождя), которое выучила наизусть еще маленькой девочкой в школе в Бельгийском Конго. Я отправляла четыре буквы из своего стихотворения, чтобы подтвердить свою личность. Они должны были идти подряд, но порядок мог быть как прямым, так и обратным. Коды, которые я использовала для шифрования своих сообщений, были напечатаны на небольшом куске шелка, который нужно было носить при себе. Если все правила соблюдались, система была абсолютно надежной. Каждый код можно было использовать только один раз, после чего его следовало уничтожить.
Так моя любовь к математике, азбуке Морзе и головоломкам превратились в работу, связанную с решением задач. После долгой практики шифровка, отправка и дешифровка стали моей второй натурой. Но одно дело – заниматься этим в тишине в учебном центре в Англии, а другое – в полевых условиях во Франции. Я была полна решимости стать настолько искусной в этом мастерстве, насколько это возможно.
К концу нашего обучения радистов парами выбрасывали с парашютом для практических заданий. Мы совершали прыжки в любую погоду (включая снег), в самых разных местах, чтобы отточить свои навыки. Мне снова удалось ненадолго повидаться с Лилиан Рольф – она тоже стала радисткой. Было приятно видеть ее улыбку, когда однажды нас поставили в пару. Перед расставанием мы с Лилиан договорились после войны встретиться на Трафальгарской площади в Лондоне в определенную дату и время. Это была странная и довольно романтическая идея, но мне нравилось хранить ее как маленькую надежду.
В следующий раз мы уже работали не в паре. Нас держали в напряжении, не раскрывая, кто еще находится в этих загородных поместьях. Я встретила другую женщину-радиста, которая мне тоже понравилась. Дениз Блох была года на два моложе Лилиан, то есть всего на пять лет старше меня. Мне нравилось проводить время с Дениз в период нашей подготовки: мы, женщины 20 с небольшим лет, сразу почувствовали близость друг к другу.
Последней остановкой для меня была STS 35 – Болье, еще один особняк в живописном большом поместье; на этот раз в Нью-Форесте, национальном парке на юге Англии. Известная как Школа-пансион УСО, она предназначалась для того, чтобы мы совершенствовали свои навыки и ждали вызова. Я рассчитывала провести здесь довольно много времени, но судьба распорядилась иначе. Вскоре Альберт сказал мне, что у «нерегулярных войск Бейкер-стрит» (такое прозвище получили сотрудники УСО) есть для меня срочное задание во Франции. Мы должны вернуться в Лондон, чтобы подготовиться.