В конце августа мы часами сидели у радиоприемника, слушая новости. Настроение было гнетущее. Чай, который мы наливали себе перед прослушиванием, часто оставался нетронутым: кажется, его было так же трудно проглотить, как и сами новости. Приближалась война в Европе. Я понимала, что события будут развиваться стремительно. И так оно и было.
Нелепый пакт о ненападении между Германией и Советским Союзом стал последней каплей. Жозианна с дедушкой как можно скорее отправили меня в Англию, и на этот раз мне дали собрать небольшую сумку. Я тайком положила в нее амулет – обезьянью лапку Ньямы Ньоки из моего детства. Даже если это и была полная чушь, приятно было иметь при себе напоминание о беззаботных днях в Бельгийском Конго. Кто знает, может, он и правда волшебный? Если так, мне не помешала бы божественная защита.
Как и мои родители 18 лет назад, я поднималась на борт пассажирского судна в порту Марселя. Но если они тогда отправлялись в любимую Африку в давно запланированное путешествие, то я была среди толпы людей, которые спешно пытались покинуть Францию последними довоенными рейсами. Мой корабль направлялся в Ливерпуль. И хотя у меня не было никаких связей с Англией, я снова послушалась старших.
На этот раз было сложнее расставаться с дедушкой. Теперь он казался таким старым – я не знала, когда снова его увижу и увижу ли вообще. Когда мы обнимались, он казался очень худым и хрупким, и я вдыхала знакомый запах, надеясь ощутить его еще раз в будущем.
«С тобой все будет хорошо, моя девочка, иди. Не беспокойся обо мне», – сказал он. Его настрой придавал мне сил, но все равно я чувствовала тревогу, когда махала ему на прощание в Париже.
Мое расставание с Жозианной в Марселе после долгой поездки на поезде тоже далось мне нелегко. Она говорила с оптимизмом: «Нам очень повезло, что мы смогли найти для тебя местечко на корабле, Пиппа. Это судьба». Затем она крепко меня обняла и поцеловала в лоб, как мать маленького ребенка, – хотя мы обе были взрослыми женщинами. Когда она заплакала, я тоже почувствовала, как к глазам подступают слезы.
«Иди – уже пора подниматься на борт», – наказала она мне, указывая на трап. Я пробиралась по нему вместе с толпой людей, стремившихся прочь от надвигающейся войны, и решила не оглядываться, чтобы не стало еще тяжелее. Другие все же оборачивались, и вскоре я оказалась окружена рыдающими женщинами и детьми.
Путешествие из Марселя началось в спокойных водах Средиземного моря в теплую погоду, продолжилось борьбой с сильными приливными течениями Гибралтарского пролива между Марокко и Пиренейским полуостровом – всего 14 километров в самой узкой точке – и завершилось типично мрачной английской погодой в Ливерпуле. Предполагалось, что дорога займет всего несколько дней, но в какой-то момент путешествия нам пришлось ненадолго зайти в порт: сообщили, что поблизости подлодка. Тревога оказалась ложной, но ситуация хорошо демонстрировала, в каком стрессе все тогда находились.
В Англии я сначала остановилась у семьи Уайли в Портсмуте, морском порту на юге Англии. Именно оттуда была семья Эрика, мужа тети Ады. Гарольд, старший брат дяди Эрика (которого я вскоре буду называть дядей Гарольдом), встретил меня в порту, и мы сели на поезд в Портсмут. Он был старшим из девяти детей известного художника-мариниста Уильяма Лайонела Уайли, чьи работы до сих пор хранятся в престижных галереях по всему миру. Уайли-старший умер примерно за восемь лет до моего приезда. Он провел последние годы жизни в Тауэр-хаусе – доме на самом краю гавани, в котором мне предстояло остановиться. Это был дом с прекрасным видом – идеальное место для художника-мариниста и вполне подходящее временное пристанище, чтобы пожить несколько недель, пока решалось мое будущее.
Вскоре меня записали в школу стенографии и машинописи. Я терпеть не могла машинопись. Нам приходилось печатать под музыку – а это было совсем не мое. Я сняла комнату в Ассоциации молодых христианок (YWCA) в пригороде Портсмута Саутси. К этому прилагались завтрак и полдник, которые стоили два шиллинга и шесть пенсов за две недели, и это был мой первый шаг к независимой взрослой жизни. Одежды у меня было мало, и выглядела я неброско, поэтому я купила несколько вещей в местном магазине Армии спасения, чтобы хоть немного привести себя в порядок.
Через несколько месяцев война начала стремительно набирать обороты. Портсмутская гавань была оцеплена, чтобы остановить подводные лодки, и ходили разговоры, что сам Портсмут может стать целью бомбардировок. Немецкая армия быстро продвигалась сквозь Люксембург, Нидерланды, Бельгию и Францию. К концу мая 1940 года преимущественно британские, а также многие французские и некоторые бельгийские солдаты оказались в оцеплении в районе Дюнкерка на севере Франции. Спастись можно было только по морю, и задача казалась почти невыполнимой.
Однако операция «Динамо», проходившая с 26 мая по 4 июня, обернулась настоящим чудом. В спасательной операции десантных войск использовались самые разнообразные суда – от крупных военных кораблей до крошечных гражданских лодок. Под непрерывными атаками немцев десятки тысяч человек удалось переправить в Англию. Британская армия смогла перегруппироваться для новых сражений.
Париж был взят 14 июня 1940 года, и к 22-му числу французы капитулировали. По условиям капитуляции южная часть Франции оставалась под французской гражданской администрацией, а новое французское правительство (по сути, марионеточный режим под руководством Германии) базировалось в городе Виши в Центральной Франции. Северная Франция была оккупирована немцами. (К концу 1942 года немцы и итальянцы займут уже всю Францию, но в июне 1940 года была проведена демаркационная линия между оккупированными и «свободными» зонами.)
Отказавшись принять капитуляцию своего правительства, генерал Шарль де Голль бежал в Англию и призвал французов продолжать борьбу. Уинстон Черчилль, к тому времени уже премьер-министр Великобритании, столкнулся с мучительной дилеммой. Он мог либо поверить обещанию французского правительства не передавать свой флот Гитлеру, либо уничтожить его собственными силами. В начале июля 1940 года он принял решение: корабли французского флота, которые не укрылись в английских портах, были затоплены 3 июля у берегов Северной Африки в ходе операции «Катапульта». Позже Черчилль писал: «Ни одно решение не было для меня столь ненавистным, столь неестественным и столь мучительным».
К концу июня 1940 года мы с дядей Гарольдом оба знали, что война теперь была особенно близко и только Ла-Манш отделял нас от врага. У дяди Гарольда были связи во флоте, и, поскольку Адмиралтейство переносило свои службы на север, в Шотландию, он считал, что там для меня будет гораздо безопаснее, чем в Портсмуте. Так началась еще одна глава моей жизни.
Операция Адмиралтейства проходила в замке Арденкапл на реке Клайд недалеко от Хеленсбурга, к северу от Глазго. Это изящное старое здание было реквизировано Королевским флотом. В то время я работала под руководством британского ученого Генри Хьюма, тогдашнего главы Департамента размагничивания: он искал способы препятствовать прилипанию магнитных мин к металлическим корпусам кораблей. Я работала в архиве – своего рода библиотеке. Я должна была знать местоположение каждого корабля и сообщать эти сведения, когда меня об этом просили. Эта работа требовала умственного напряжения, но я испытывала облегчение после опыта машинописи. Отдел архивов работал 24 часа в сутки, в три смены. Я работала пять дней в неделю и два дня отдыхала, с разным графиком. И я почти не спала. В свободное время начала собирать пазлы, что мне очень нравилось. Это занятие подходило моему мышлению, обожавшему приводить все в порядок.
Смены были тяжелыми. Нас оставляли в одной комнате в охраняемом подземном комплексе, туда же приносили еду. Мне могли поручить, например, вычислить тоннаж корабля, чтобы сверить с расчетами, – как способ дополнительной проверки. Я всегда была лучшей по математике в школе и любила решать задачи, так что это было как раз по моей части.
Если кому-то был нужен документ, из отдела направляли курьера. У нас работала надежная система защиты: сначала загорался желтый свет и звучал сигнал, сообщая мне, что курьер уже в пути. Когда я находила документ и проделывала с ним все необходимое, то нажимала на кнопку, и уже на их конце загорался свет, давая понять, что курьер отправился обратно. Помню, как однажды курьер опоздал на три минуты и все еще не добрался до меня. Тогда я сделала то, что должна была, то есть нажала на кнопку тревоги. Это всех испугало: здание было заблокировано. Но это было правильное решение. Если бы курьера действительно перехватили, у врага оказались бы наши данные. Курьера вскоре нашли мертвым, но он умер от сердечного приступа, а не от чьих-то рук.
Во время работы в архиве я познакомилась с Генри Хьюмом. Он был женат на Мэрион, и у них была дочь Джульет, которой к тому времени исполнилось два года. В 1940 году мы не знали, что позже оба иммигрируем в Новую Зеландию, чтобы начать новую жизнь на другом конце света. Я там и осталась, а Генри уехал в 1954 году – после того как Джульет, будучи подростком, была осуждена за убийство матери своей подруги. Мы поддерживали связь на протяжении многих лет, и я помню, как мы говорили с ним об этом деле. В свое время оно потрясло Новую Зеландию. После освобождения Джульет стала британской писательницей Энн Перри, автором исторических детективов.
Год, который я провела, работая в Адмиралтействе в Шотландии, был периодом, когда война стала неотъемлемой частью повседневной жизни британцев. Теперь она шла непосредственно на их земле, и это была борьба за выживание. Битва за Британию – противостояние Королевских ВВС и люфтваффе в воздухе – началась в июле 1940 года. За ней последовали крупномасштабные ночные налеты на города и поселки, которые продолжались до мая 1941 года (операция «Блиц»). Люфтваффе сперва били по прибрежным судоходным конвоям и портам, затем попытались уничтожить Командование истребительной авиации в воздухе и на земле, а после этого перешли к массированным бомбардировкам мирного населения и объектов, имеющих политическое значение.
С начала сентября 1940 года Лондон систематически обстреливали днем и ночью; удары наносились и по другим городам. Осталось мало районов, которых не коснулись авианалеты. Картины разрушений, которые мы видели в ежедневных газетах, были душераздирающими: здания превратились в руины, дома были полуразрушены, взгляду прохожих открывались личные вещи и мебель жильцов. Обеденные столы стояли накрытые, словно ожидая хозяев. Пожары, уничтоженные исторические памятники, целые кварталы, обращенные в руины; и неизменно толпы бездомных, осиротевших, растерянных людей. Часто можно было увидеть, как они отчаянно ищут что-то в обломках – иногда ценные вещи, иногда близких. Глядя на эти снимки, я спрашивала себя: как, черт возьми, эти места и люди когда-нибудь вообще смогут оправиться от катастрофы? К тому времени, когда Гитлер перебросил силы люфтваффе на Россию, в июне 1941 года, в Великобритании было убито более 43 500 мирных жителей.
Даже королевская семья не была застрахована от налетов – жертвами немецких атак едва не стали король Георг VI и его жена королева Елизавета. Они решили остаться в Букингемском дворце в знак солидарности с теми, кто жил под бомбежками, что сблизило их с обычными мужчинами и женщинами, пытающимися уцелеть среди хаоса войны. Сообщали, что после бомбардировки дворца королева сказала: «Я рада, что нас бомбили. Теперь мы можем посмотреть жителям Ист-Энда[5] в глаза». Это была демонстрация стойкости британского народа. Он не собирался сдаваться Гитлеру.
В этот период я несколько раз бывала в Лондоне благодаря моей постепенно крепнущей дружбе с Барбарой Кокс – ученой, работавшей в Адмиралтействе. Сопровождая ее во время визитов в семейный дом в Норт-Уэмбли, я привыкла укрываться в подземных бомбоубежищах. С Барбарой и ее семьей я проводила все свои отпуска на протяжении многих лет, в том числе и после того, как ушла из Адмиралтейства. Они стали моей семьей на время войны и были для меня очень важны. Барбара была единственным человеком, которому я доверилась, когда узнала, что отправляюсь во Францию в качестве агента УСО. Как настоящий друг, она надежно хранила мою тайну, и ее семья узнала об этом только после войны.
Однажды зимой сестра Барбары попросила меня помочь ей при обходе пациентов. Там была одна старушка, которую следовало навестить. Она вбила себе в голову, что должна запереть свою входную дверь, чтобы ни один человек, лишившийся жилья из-за бомбардировок, не мог вломиться внутрь и что-нибудь украсть. Старушка продолжала укреплять баррикады. Первые несколько дней она была в порядке, но вскоре у нее не осталось ни еды, ни угля, и она не могла выбраться наружу. Она умудрилась сделать себя пленницей в собственном доме.
Осмотрев дом, я увидела наверху крошечное окошко. Подниматься оказалось делом тяжелым: пришлось протискиваться в узкий проем, но я справилась. Я нашла старушку, съежившуюся в кровати в темноте, замерзшую и совершенно беспомощную. Мне потребовалось некоторое время, чтобы расчистить входную дверь от мусора, а затем разобраться, как убрать ее импровизированную систему баррикад, чтобы я могла позвать кого-то на помощь. Это был не последний раз, когда я карабкалась по стенам и пыталась найти способ попасть в места, в которых мне не следовало находиться.
В мае 1941 года произошло событие, которое по-настоящему заставило меня почувствовать, что идет война. Меня попросили достать документы на линейный крейсер британского флота «Худ». Корабль подвергся нападению и впечатляющим образом взорвался, затонув всего за несколько минут. Из команды в 1418 человек выжили только трое, и это стало сенсацией в новостях.
Со многими моряками линкора я подружилась еще до его отплытия. Теперь почти все они оказались на дне океана. Это уже касалось лично меня. Я не могла больше заниматься административной работой и хотела уйти. Чувствовала, что могу быть полезнее, делая что-то большее, а не копаясь в военно-морском архиве в Шотландии.
Я слышала, что в Глазго идет набор на военную службу, и в один из выходных поехала туда, чтобы все разузнать. В анкете, которую мне дали там заполнить, спрашивалось, какая работа мне нравится или не нравится. Меня интересует административная работа? Нет. Меня интересует работа на открытом воздухе? Поездки за границу? «Да», – ответила я, а затем добавила слово «очень», чтобы подчеркнуть серьезность своих намерений. Проведя последний год взаперти в одной комнате, я хотела вдохнуть свежего воздуха и сменить обстановку.
Также я рассказала рекрутерам о своих лингвистических способностях и еще раз подчеркнула, что не хочу заниматься административными вопросами. «Не офисная работа любого рода, а активная деятельность, связанная с обязанностями переводчика, чтобы мое знание языков не пропадало даром». И хотя на первой работе, на которую меня направили, мои языковые навыки не пригодились, их, безусловно, отметили и учли в будущем.
Я приняла решение записаться волонтером в RAF, Королевские военно-воздушные силы Великобритании (правда, знаменитой хаки-униформы мне не полагалось). Пришлось сообщить Генри Хьюму о своем решении.
«Очень жаль, что ты уходишь, – сказал он. – Но понимаю, что тебе надоела жизнь в подземельях».
В ноябре я вступила в Женские вспомогательные военно-воздушные силы, известные как WAAF. Их цель заключалась в том, чтобы заменить, где это возможно, военнослужащих RAF женщинами, а мужчин освободить для других оперативных задач. С начала войны пошли служить добровольно десятки тысяч женщин; воинскую повинность для них ввели только в декабре 1941 года – через месяц после того, как туда пришла я.
Меня командировали в дивизию аэростатов, располагавшуюся около Эджбастона в Бирмингеме – там я прослужила весь 1942, а также 1943 год. Заградительными аэростатами назывались большие воздушные шары, которые летали над городами и стратегическими объектами, помогая обеспечивать противовоздушную оборону. Когда я говорю «большие» – это не преувеличение: они были около 17 метров в длину и около семи метров в диаметре и привязывались к земле огромными стальными тросами. Их можно было увидеть в небе над городами, промышленными районами, портами и гаванями: они мешали низколетящим вражеским самолетам, заставляя их подниматься выше, где их ждали истребители Королевских ВВС и зенитная артиллерия. Аэростаты трудно было заметить во время ночных бомбардировок или в тумане, так что они затрудняли для противника атаку наземных целей. Если низколетящий самолет все же к ним приближался, то срабатывали ловушки на стальных тросах. Когда вражеский бомбардировщик цеплял трос, специальный механизм вырывал секцию с парашютами на обоих концах. Под действием веса и воздушного сопротивления самолет тянуло вниз. Именно с такими ловушками была связана моя работа, и моему математическому складу ума такое импонировало.
Несмотря на всю серьезность войны, мы всегда старались немного повеселиться. Вскоре к нам прикомандировали мужскую батарею зенитчиков, а это означало для всех новые возможности для общения и досуга. Иногда девушки пытались прокатиться на аэростатах, хватаясь за них, когда их надували, и отпуская на определенной высоте. Однажды нас предупредили, что на аэродром возвращается поврежденный бомбардировщик Королевских ВВС и нам нужно спустить аэростаты. Когда самолет приземлился, мы его дружно приветствовали, а затем шары снова поднялись в воздух.
Иногда я проводила время в Overseas Club, в зарубежном клубе для участниц WAAF, где можно было встретить тех, кто вернулся из Франции. Я всегда стремилась с ними пообщаться, чтобы узнать свежие новости. Однажды речь зашла о последних арестах в Париже, и я услышала имя дедушки. Поговаривали, что его арестовали за то, что он не смог промолчать и высказался о генерале Филиппе Петене, который в июне 1940 года возглавил коллаборационистский режим Виши во Франции. Я была шокирована, но не удивлена: дедушка был человеком принципиальным. Во время Первой мировой войны он был генералом армии под командованием Петена, и они были знакомы. Дедушка был возмущен капитуляцией перед немцами и говорил об этом открыто. Я надеялась, что его посадили ненадолго, просто чтобы припугнуть и заставить замолчать. Поскольку поддерживать с ними связь во время войны было практически невозможно, я в своем воображении продолжала видеть дедушку и Жозианну в безопасности на Монпарнасе, где с ними попрощалась. Мой собеседник предложил раздобыть о дедушке больше информации и передать мне свежие сведения.
Когда я пришла в клуб в следующий раз, я узнала две страшные новости. Во-первых, дедушки больше не было в живых. После ареста его никто не видел. Одни считали, что его казнили немцы, другие – что он умер от сердечного приступа. Он уже перенес два, и стресс от ареста мог легко спровоцировать еще один. Истина была нам недоступна, но факт оставался фактом: его посадили в тюрьму за то, что он высказался против режима Виши в оккупированной Франции.
В тот момент мир для меня рухнул. А дальше было только хуже.
Жозианна покончила с собой. Хотя до конца войны я так и не получила подтверждений этому факту, тогда я поверила тому, что мне рассказали. Ее история была слишком узнаваема. Немцы попросили ее открыть школу для жен немецких офицеров, которые хотели изучать французский язык. Она отказалась и попала в тюрьму. Говорили, что ее поместили в камеру, в которой было то очень жарко, то слишком холодно, давали лишь воду, но не кормили в течение трех дней и ждали, пока она сломается. Наконец она согласилась вновь открыть школу, и тогда ее освободили.
Но моя крестная мать не собиралась преподавать французский язык своим угнетателям – и решилась на самоубийство. Раньше она была медсестрой, поэтому полагаю, что она знала, как именно привести свой замысел в исполнение. Перед смертью она позаботилась о том, чтобы ее школа никогда не досталась врагу. Вскоре после ее гибели – вероятно, по ее собственной подсказке – Сопротивление забросало здание гранатами. Место, которое она с такой любовью создала для воспитания юных девушек, теперь не могло служить для обучения женщин, которые разделяли гитлеровские взгляды.
Я снова лишилась близких родственников при травмирующих обстоятельствах. Я хотела отомстить за их смерть – но не могла этого сделать, пока выполняла роль оператора аэростата в Бирмингеме. Именно желание мести побудило меня отправиться во Францию в качестве агента УСО. Как и у дедушки, а также у его дочери, у меня были моральные принципы, по которым я жила и за которые готова была умереть – ради свободы, которую я отчаянно хотела защитить.