Новая жизнь в Париже была совершенно непохожа на жизнь в Кении. Монпарнас, где моя крестная мать Жозианна управляла L’école des Jeunes Filles (Школой юных леди), представлял собой довольно богемный район в XIV округе Парижа на левом берегу Сены. В 1920-х и 1930-х годах он прославился как сердце интеллектуальной и художественной жизни города и потому идеально подходил Жозианне для ее миссии – воспитывать образованных юных леди.

Кроме меня – девушки из Африки, крестницы хозяйки школы – там училось несколько англичанок, а остальные 12 учениц были швейцарками. Основным языком в Швейцарии тогда был немецкий, и поэтому семьи, которые считали владение французским важным навыком, отправляли дочерей в Париж – завершить образование в пансионе благородных девиц. В роли учебного кабинета выступала гостиная, и мы собирались там, чтобы изучать разные предметы – историю, географию, искусство – и шлифовать наш (парижский) французский. Также нам давали уроки этикета и хороших манер. Было весьма занятно ходить по комнате с книгой на голове.

Свои четырехдневные выходные я проводила с отцом Жозианны, Андре Доманом, которого называла дедушкой. Конечно, он не был мне дедушкой, но Жозианна говорила, что так лучше, ведь он и правда станет для меня как дедушка. Так оно и вышло. Он сразу мне понравился. Думаю, он был вдовцом и, возможно, одиноким человеком – а я стала его новым «проектом». Дедушка взял на себя обязательство продолжить мое образование в те дни, когда я жила у него: вместе мы посещали множество красивых мест в Париже. Мы регулярно ходили в Лувр и другие музеи. И если папа́, Ада, дедушка и Жозианна планировали сделать из меня леди и закончить мое образование «как следует», выпустив в жизнь с приятным парижским акцентом, то все шло по плану. Ну, разве что с парижским акцентом не сложилось. Как бы Жозианна ни пыталась научить меня правильно произносить звук «р», у нее мало что получалось. Я продолжала говорить по-французски с фламандским акцентом, как в детстве.

В 1937 году, в начале моего пребывания в Париже, дедушка жил в районе авеню Фош, недалеко от Триумфальной арки. Тогда мы не могли себе представить, что всего через несколько лет, в период нацистской оккупации, авеню Фош станет таким пугающим местом. В частности, дом номер 84 на авеню Фош: это здание превратилось в штаб-квартиру гестапо, в место пыток для захваченных агентов, таких как Виолетта Сабо из УСО и члены французского Сопротивления. Теперь, оглядываясь назад, я думаю о том, что мне будто подарили возможность увидеть Париж до того, как все изменилось. Но беда была уже близко. Гитлер стремился дестабилизировать ситуацию в Европе, чтобы добиться господства на континенте. В 1933 году в Германии к власти пришли нацисты, и страна почти сразу приступила к перевооружению – что было запрещено Версальским договором, подписанным после Первой мировой войны, – а в 1936 году Рейнская область на границе с Францией уже была ремилитаризована. Это изменило баланс европейских сил: он стал смещаться от Франции и ее союзников в сторону Германии.

Хотя я ощущала растущее напряжение, лично я, конечно, ничего не могла с этим поделать. Действительно, мне нравилось жить и учиться в Париже после всех тягот Кенийской средней школы. Перед окончанием моего первого учебного года дедушка переехал на Монпарнас, чтобы быть ближе к своей дочери, что для меня означало меньше поездок. Одним из моих самых любимых занятий стали прогулки с ним по Люксембургскому саду, который был совсем неподалеку.

После Первой мировой войны Париж стал свидетелем беспрецедентного расцвета искусства. В нем царила атмосфера праздника, и, хотя Великая депрессия вновь окрасила жизнь в серые тона, район Монпарнаса все еще был пропитан духом богемы. Он чувствовался в кафе и питейных заведениях района, особенно в некоторых из самых известных, таких как знаменитый ресторан La Coupole на бульваре Монпарнас в XIV округе. Открывшись с большой помпой в 1927 году, в ревущие 20-е, этот ресторан сразу стал модным местом, где собирались художники, скульпторы, актеры и журналисты. Он был воплощением стиля ар-деко 1930-х буквально во всем. Здесь чувствовалась квинтэссенция богемной жизни Парижа.

La Coupole был любимым местом дедушки, и он нередко водил меня туда. Все это было частью моего парижского образования. Я очень быстро стала общаться на «ты» с человеком, который им управлял, – Иваном. Фамилии я так и не узнала; для меня он был просто Иван. Обычно они разговаривали с дедушкой, а иногда и с другими посетителями обо всем на свете – от местных событий до более глобальных вопросов. Я просто сидела и впитывала все это.

Когда началась война, La Coupole стал местом встреч участников французского Сопротивления и известным убежищем для УСО в Париже. Но тогда, в 1937 году, в мирном Париже я, 16-летний подросток, сидя там с моим приемным дедушкой, и представить не могла, что всего через несколько лет начнется война – и что именно это здание будет значить для меня так много, когда я стану секретным агентом УСО.

* * *

1938 год сильно отличался от 1937-го: по Европе уже пронеслись ветры перемен. В марте Гитлер аннексировал Австрию, и во время регулярных визитов дедушки в школу я слышала его с Жозианной оживленные обсуждения гитлеровской агрессии. Дедушка был ветераном Первой мировой войны – генералом, не меньше, – поэтому остро чувствовал хрупкость мира. «Жозианна, помяни мои слова, Чехословакия будет следующей, – предупреждал он. – Мы должны быть готовы».

Я не знала наверняка, что на самом деле означает эта «подготовка», но, когда дедушка махнул мне рукой, чтобы я покинула комнату, предположила, что как раз об этом они с Жозианной и говорили. Отныне дедушка выглядел обеспокоенным. Наши беззаботные поездки в Лувр, прогулки по паркам и веселье в La Coupole казались теперь лишь далеким воспоминанием.

Дедушка не любил говорить о Первой мировой, и я никогда сама не поднимала эту тему. Но, приняв участие в войне около 20 лет назад, он явно не мог оставаться равнодушным к нестабильности в Европе. Гитлер произносил зажигательные речи о необходимости воссоединения немцев в Чехословакии со своей родиной[2]. Я часто слышала, как дедушка говорил со своей дочерью о тяжело давшихся победах Великой войны и о том, что такое не должно повториться.

«Чехословакия – независимая страна, – настаивал он. – Так сложилось по итогам войны; мы не можем вернуться назад. Мы обещали, что поможем им, если потребуется, а теперь говорим, что не станем этого делать».

Жозианна воодушевленно кивала головой, добавляя при этом свои комментарии, которые привели меня к мысли, что война неизбежна. «Папа, – говорила она с ноткой смирения в голосе, – мы должны готовиться к худшему, если помощь не придет».

Я задавалась вопросом, какая «помощь» может прийти в Чехословакию, если она вообще придет. Газеты были полны предположений о том, кто именно, Франция или Великобритания, встанет на защиту страны. Но оба государства теперь считали, что не обязаны вмешиваться. Воспоминания о Великой войне были слишком свежи; никто не хотел новой конфронтации с Германией. Я поймала себя на мысли, что дедушку могут призвать в армию, если начнется Вторая мировая, учитывая его высокий офицерский ранг во время прошлой войны. Я горячо надеялась, что его сочтут слишком старым и что все успокоится. Но, увы, этого не произошло.

Речи Гитлера печатались в газетах, и по мере того, как шел 1938 год, дедушка углублялся в каждую из них, зачитывая отрывки Жозианне, а затем отступал от лежащей на столе бумаги, как будто физическое расстояние могло сделать слова менее тревожными. Когда Гитлер предъявил претензии на Судетскую область – регион Чехословакии с большим числом этнических немцев, мир в Европе оказался под угрозой.

В то время появилось радио – новейшая форма коммуникации. Слышать, как сам Гитлер произносит свои речи, было еще более шокирующим опытом, чем видеть их в печати. Дедушка и Жозианна сидели рядом с радиоприемником, вслушиваясь в каждое слово и пытаясь понять, что это значит.

Речь Гитлера 26 сентября 1938 года, в которой он заявил права на Судеты, наконец пролила свет на темные страхи, которые мучили дедушку:

Нам не нужны чехи. Наше требование в отношении судетских немцев неизменно. Герр Бенеш [Эдвард Бенеш, президент Чехословакии] может выбрать мир или войну. Либо он примет мои требования, либо я пойду освобождать немцев. И сейчас я марширую перед своим народом как первый из его солдат. И пусть мир узнает, что это уже не тот народ, что в 1918-м.

Текущее положение дел также стало частью наших повседневных разговоров в школе. Его было трудно игнорировать. Жозианна продолжала сохранять спокойный вид перед учениками, но все мы знали, что ее это беспокоило.

Всего несколько дней спустя дедушка и Жозианна снова слушали радио. Я чувствовала, что должна держаться на расстоянии, чтобы дать отцу и дочери переварить следующую мрачную главу этой истории, но на этот раз в эфире звучали голоса ликующей толпы. Не спрашивая разрешения, я присоединилась к ним в гостиной, где они склонились над радиоприемником.

«Войны можно избежать, – сказал дедушка, улыбнувшись. – Знаешь, я думаю, что надежда еще есть, они собрались в Мюнхене, чтобы найти выход». Он похлопал по сиденью рядом с собой, приглашая меня сесть и послушать, о чем пойдет речь.

Премьер-министр Великобритании Невилл Чемберлен выступал перед собравшимися журналистами. Сразу после встречи с Гитлером, относительно новым премьер-министром Франции Эдуардом Даладье и итальянским диктатором Бенито Муссолини он зачитывал достигнутые ими договоренности:

Мы рассматриваем подписанное вчера вечером соглашение и англо-германское морское соглашение как символизирующие желание наших двух народов никогда больше не воевать друг с другом.

Мы приняли твердое решение, чтобы метод консультаций стал методом, принятым для рассмотрения всех других вопросов, которые могут касаться наших двух стран, и мы полны решимости продолжать наши усилия по устранению возможных источников разногласий и таким образом содействовать обеспечению мира в Европе.

Это было знаменитое Мюнхенское соглашение, позволившее нацистской Германии аннексировать Судетскую область. Европейские лидеры надеялись, что это дипломатическое решение остановит более масштабную войну в Европе. Позже в тот же день у дома 10 по Даунинг-стрит Чемберлен с гордостью сообщил присутствующим, что он вернулся из Германии, принеся мир. «Я верю, что это мир для нашего времени», – сказал он, прежде чем предложить людям «идти домой и спать спокойно».

В 17 лет это казалось мне судьбоносным моментом, но я посмотрела на дедушку – мудрого, уставшего от войны и войны опасающегося, – чтобы увидеть его реакцию. Трудно было понять, что написано у него на лице, и я задавалась вопросом, не слишком ли он боится и потому не верит в реальную возможность предотвращения войны. Пережить ужасы Первой мировой и теперь оказаться на грани второго мирового конфликта – это, конечно же, было тяжело осознать.

Сомневался не только дедушка. Человек, чье имя я впоследствии слишком хорошо знала, вскоре занял противоположную позицию. Член парламента Великобритании от консервативной партии Уинстон Черчилль осудил мирное соглашение Чемберлена с Гитлером, заявив, что ему был предоставлен выбор между войной и бесчестьем: «Вы выбрали бесчестье, и теперь вы получите войну».

К сожалению, он оказался прав; но, возможно, в тот момент, в тот день на Монпарнасе мы решили не думать о такой тревожной перспективе.

* * *

Прошел еще один год, зима осталась позади; с приближением конца учебного года я замечала, что чувство тревоги у Жозианны растет. Теперь ее беспокойство стало очевидным. И это касалось не только ее – ту же тревогу я видела на лицах людей на улицах Парижа, слышала ее в разговорах в La Coupole. Близилось лето, но воздух оставался холодным – и не только из-за погоды. В мае 1939 года тревожность усилилась после подписания «Договора о союзе и дружбе»[3] между Германией и Италией. Гитлер и Муссолини теперь официально шли в ногу друг с другом. Это внушало немалые опасения и поднимало вопрос о том, что же будет дальше.

И вот однажды в июне вместо обычных разговоров о les grandes vacances, летних каникулах, которые вскоре нас ждали, Жозианна объявила, что должна сообщить нам что-то очень важное: «Девушки, мы видели падение Австрии, аннексию Судетской области, падение Чехословакии и угрозы в адрес Польши. Следующей может оказаться Франция. Эта школа больше не будет для вас островком безопасности».

Мы, девочки, уже читали между строк – перемены были очевидны, поэтому закрытие школы из-за надвигающейся войны не стало для нас неожиданностью. Предполагалось, что мы завершим учебный год в ближайшие несколько недель, как и планировалось, но осенью занятия не возобновятся.

Большинство девочек вернулись домой в (нейтральную) Швейцарию, как только удалось закончить все приготовления к поездке; в конце концов осталась только я. Интересно, что будет со мной дальше? Придется ли мне вернуться в Африку? Может быть, эта космополитичная парижская жизнь вскоре сменится открытыми равнинами Серенгети, которые я так любила? Или я отправлюсь в Англию? Я знала, что в ближайшие дни дедушка и Жозианна обсудят следующую главу моей жизни. Меня это не пугало. Я уже привыкла к переменам.

После семейного совещания план был готов. Жозианна усадила меня и прямо его изложила: «Мы с дедушкой думали, как будет лучше всего тебя обезопасить. Мы поговорили с твоей семьей в Африке и решили, что тебе следует отправиться в Испанию».

Должно быть, я несколько удивилась, но прежде, чем я успела что-либо сказать, она пояснила: «Испания нейтральна и граничит с Гибралтаром – британской территорией. Так что, если Испания вступит в войну, ты сможешь перебраться на юг, в Гибралтар, а оттуда – в Англию».

Взрослые, которые хотели для меня лучшего, уже все продумали. Кто я такая, чтобы подвергать сомнению их мудрость? Я просто приняла этот план. Кроме того, мне не очень-то хотелось отправляться в Англию. Англичане, по правде говоря, мне не особенно нравились, и к тому же Англия, как и Франция, вполне могла оказаться на линии огня, поэтому я понимала, почему Испания была более безопасным вариантом. Единственная загвоздка: я никого там не знала.

Через несколько дней моя жизнь снова пришла в движение – в буквальном смысле. Я собирала в дорогу небольшую сумку для путешествий, когда в мою комнату вошла Жозианна.

«Тебе не понадобится сумка, – сказала она. – Ты пойдешь в Испанию пешком, а это значит, что ничего с собой не возьмешь».

Видимо, она прочла замешательство и тревогу на моем лице и продолжила: «Это только на время, пока ты доберешься туда. Так будет проще. У тебя будут деньги на одежду и все остальное, что понадобится, когда ты перейдешь через горы».

Никакой одежды, никакого знания испанского языка, а еще предстоял переход через Пиренеи. Все это, казалось, мало волновало близких мне людей. Возможно, их сомнения остались невысказанными, но в любом случае я не чувствовала, что имею право голоса. Я знала, что смогу достаточно легко выучить испанский, поскольку, как и французский, он принадлежал к семье романских языков, так что вскоре я уже буду знать его на достаточном уровне. Я не сомневалась, что смогу начать свободно говорить за месяц-другой.

Большую часть своей жизни я пребывала в условиях постоянных перемен, поэтому в глубине души знала, что способна принять этот вызов. В любом случае казалось, что выбора у меня нет.

* * *

Расставание было тяжелым. Но за эти годы мне пришлось пережить немало таких прощаний, так что я просто смиренно, насколько могла, подавила в себе всю грусть и волнение. Жозианна и мой любимый дедушка простились со мной на платформе вокзала Монпарнас, передав меня в руки Марселя Люшара, молодого фламандца. Ему поручили доставить в Испанию не только меня, но и еще одну еврейскую пару. Сев в поезд до Тулузы и устроившись рядом с попутчиками, я оглядела их и задумалась: что нас ждет впереди? Я понимала: путь будет трудным и успех вовсе не гарантирован.

В Тулузе мы сели на автобус до небольшого городка в двух часах езды. Несколько минут мы шли за Марселем, пока не оказались рядом с домом на окраине города, где я с благодарностью съела предложенную нам еду и погрузилась в глубокий сон после очень долгого дня.

На следующий день к нашей группе присоединился еще один путник – молодой француз, на вид лет 20. Теперь мы, пешая группа из пяти человек, отправились в путешествие по сельской местности. Когда день подошел к концу, мы остановились у фермерского дома, который выбрал Марсель. Он полез в карман за деньгами и, отсчитав несколько купюр, зашел договориться о еде и ночлеге. Таков был наш повседневный распорядок на протяжении двух-трех недель: мы переходили из города в город, пересекая долины, и ждали весточки о том, что пора попытаться пересечь Пиренеи в сторону Испании.

Иногда нам везло: попадался фермер с лошадью и повозкой, которые ускоряли путь до следующего временного пристанища. Но чем дальше мы шли, тем больше встречали таких же людей, пытавшихся выбраться из Франции, – и конкуренция за ночлег становилась все острее. И хотя мы соперничали за кров и еду, мы всегда обменивались сочувственными взглядами. Все мы были в одной лодке – ждали своего часа, чтобы двинуться в горы и попытаться пересечь границу с Испанией незамеченными. К счастью, дело было в разгар лета, в июле; в холодное время года провернуть это было бы куда проблематичнее.

Но удача от нас отвернулась. Нам так и не довелось остановиться в доме, где парадная дверь вела во Францию, а задняя – в Испанию. В последнем месте, где мы остановились, – совсем рядом с тем участком, который наш гид считал лучшим местом для перехода, – фермер за ужином рассказал нам, что нас может ожидать.

«Граница слишком хорошо охраняется, – сказал он. – Повсюду охранники. И собаки».

Но прохождение границы – это еще полдела. Если даже удастся проскользнуть незамеченными, в Испании нас могут поймать и отправить обратно во Францию. А если повезет еще меньше, можно оказаться в Миранда-де-Эбро – лагере для задержанных.

Конечно, мне никто заранее не объяснял, что может нас ждать в Испании. Планировалось просто решать проблемы по мере их поступления. Жозианна и дедушка, очевидно, искренне верили, что в 18 я вполне способна сама за себя постоять.

Мы переспали с этой новостью и наутро, выйдя из дома, отправились не к горам, а обратно во Францию. Марсель сказал, что это будет разумнее. Как и в случае с другими важными жизненными решениями, принятыми за меня, я согласилась без споров. В глубине души даже почувствовала облегчение.

Он довел нашу группу до городка, где к нам когда-то присоединился молодой француз, а оттуда мы должны были пойти каждый своей дорогой. Но за мной Марсель обещал присмотреть и довести меня до Парижа. Путь пролегал почти по прямой, через долины, не петляя, так что он рассчитывал управиться меньше чем за неделю.

Однако к тому времени у Марселя почти закончились деньги, которые Жозианна (за меня) и остальная часть нашей группы дали ему в оплату услуг проводника. В первом доме, где мы остановились, – в том, в котором уже бывали раньше, – я увидела, что он торгуется с хозяином, но фермер только отмахнулся: клиентов хватало; не было причин снижать цену. Во втором доме история повторилась, но на этот раз Марсель неохотно заплатил ту же сумму, что и в прошлый раз, где-то неделю назад. Нас снова накормили, напоили и предоставили место для сна.

На следующее утро Марсель, должно быть, встал очень рано: я видела, как он возвращался в дом, когда я уже была готова отправиться в путь.

«Нам нужно уходить», – сказал он, и я поняла почему. У него под пальто был спрятан мешок с едой, а в кармане – туго скрученные купюры; должно быть, он обчистил соседей. В тот день мы шли долго, как и на следующий. Сомнительный поступок Марселя позволил нам запастись силами для очередного длинного дня и тяжелого путешествия.

Я и не подозревала, что спустя всего пять лет многодневные пешие переходы без нормальной еды и крыши над головой станут для меня привычным делом уже в другой части Франции. Это была лишь облегченная версия того, что меня ждало впереди, но в то время я чувствовала легкое беспокойство. Конечно же, я была рада добраться до Тулузы и сесть с Марселем на поезд в Париж. Месяц странствий подошел к концу.

* * *

Вернуться на Монпарнас было все равно что надеть любимую удобную пару обуви. Жозианна встретила меня с радостью; думаю, что срыв нашего наспех придуманного плана был благословением и для нее с дедушкой. Но я понимала, что это лишь временная передышка. Франция жила в ожидании взрыва – вот-вот разразится война. Но будет новый план; я просто еще не знала, какой именно. Через несколько дней после моего возвращения домой, в конце августа 1939 года, я услышала, как Жозианна разговаривает с кем-то о новостях, которые они оба прочитали накануне.

– Что вы об этом думаете? – спросила она серьезным тоном.

– Это невероятно. Это неправда. Или, может быть, дает нам надежду? – ответил он.

Но ни в его, ни в ее лице не было ни тени надежды. Год назад Гитлер обещал ограничиться Судетами, но несколько месяцев спустя он аннексировал и оставшуюся часть Чехословакии[4]. Его обещания ничего не стоили, поэтому очередное объявление о мирном пути было встречено без энтузиазма.

Накануне дедушка, как обычно, зашел к Жозианне. Мне нравилось, что они снова стали частью моей жизни. Я сидела с ними, пока они пили чай и слушали радио. В голосе диктора, читавшего новости, я уловила необычный тон, которого раньше не замечала, и прислушалась внимательнее.

«Германия и Советский Союз заключили пакт о ненападении. Неожиданное заявление было сделано в Берлине вчера вечером официальным немецким информационным агентством. Сегодня рано утром советское агентство ТАСС опубликовало аналогичное заявление».

Дедушка и Жозианна были ошеломлены. Пакт между Гитлером и Сталиным, которые ненавидели друг друга, казался совершенно невозможным. Гитлер всегда называл Советский Союз своим врагом, утверждая, что там правят еврейские коммунисты и недочеловеки – славяне. Еще более невероятно, что этот пакт о ненападении, подписанный 23 августа 1939 года, обязывал их не воевать друг с другом в течение 10 лет! Разумеется, это было слишком хорошо, чтобы быть правдой. История показала: не прошло и двух лет, как в июне 1941 года Гитлер начал вторжение в Советский Союз в ходе операции «Барбаросса». Этому человеку нельзя было доверять.

Пакт стал катастрофой для Польши. Секретные части соглашения позволили Германии вторгнуться в эту страну – что и произошло всего через неделю, 1 сентября. Это стало началом Второй мировой войны. Франция и Великобритания объявили войну два дня спустя, но им потребовались месяцы, чтобы полностью мобилизовать свои армии. 17 сентября Польша оказалась в состоянии войны на два фронта, когда с востока в нее вошли советские войска.

28 сентября, после усиленных обстрелов и бомбардировок Варшава капитулировала, а уже на следующий день Германия и СССР, следуя секретным договоренностям, разделили страну между собой.