Когда я приехала в свой новый дом в Бельгийском Конго, было решено, что я буду называть Альдо «папа́», а Жаннин – «тетя»; правда, по-французски, tante. У них было трое сыновей, которые к тому времени уже повзрослели и жили вдали от дома из-за школы, университета или работы. В их доме уже очень давно не было четырехлетнего ребенка. Насколько я помню, Густаву было 16, Марселю – 19, а Леону – 22. Я считала их своими старшими братьями, и мне очень нравилось быть частью их семьи, которая вскоре стала и моей. Они же, в свою очередь, считали меня своей младшей сестренкой. Я любила своих названых братьев и пронесла эту любовь через всю жизнь.
Мальчики часто уезжали – кто в университет, кто на работу, но я всегда виделась с ними, когда они возвращались навестить родителей. Помню, как впервые встретила Густава. Я жила там всего месяц или около того. Все братья носили бороды, но у него она была рыжая. Он поднял меня, крепко обнял и поцеловал, а я не могла оторвать глаз от его бороды – раньше я никогда не видела рыжих бород. Густав учился на ветеринара. Марсель изучал медицину и стал врачом общей практики в Южной Родезии. Леон тоже был врачом: специализировался на тропической медицине; но, к сожалению, во время Второй мировой войны его обезглавили японцы.
Зайнабу и Пизу, конечно, тоже были частью семьи. У них не было детей, и я часто думала об этом, поскольку в то время это казалось необычным. Однако мне это шло на пользу: они стали моими вторыми родителями после Альдо и Жаннин. Хотя в моей жизни уже дважды случалась трагедия, я росла и развивалась в стабильной и любящей обстановке. Рядом всегда были взрослые, которые заботились обо мне, – в этом мне повезло.
Также рядом была и моя семья в лице тети Ады, которая после развода переехала из Южной Африки в Бельгийское Конго, чтобы быть ближе ко мне. Когда мне исполнилось восемь, Ада встретила своего последнего мужа Эрика Уилли. Они были замечательной парой, и он стал для меня отличным дядей. Эрик работал пилотом в одной из компаний по добыче меди и брал меня с собой в короткие поездки на самолете от рудника до рудника, когда это было удобно. К тому времени, как мне исполнилось 12, я уже могла взлетать самостоятельно, но во время посадки он меня подстраховывал, используя дублирующее управление. У меня проявился природный талант к авиации, и я быстро училась.
И Сильвия, и Эйлин все еще оставались частью семьи тети Ады, но наши с ними жизни шли совершенно по-разному. Я почти никогда не видела Сильвию, поскольку она либо училась в школе-интернате, либо путешествовала с гувернанткой. Эйлин же отправили в другую школу-интернат где-то в Родезии. Эйлин приезжала на каникулы к Альдо и Жаннин, но обычно по выходным проводила время с тетей Адой и дядей Эриком. Между тем мое беззаботное детство с папа́ и тетей невольно стало идеальной подготовкой к моей будущей службе в УСО.
Хотя у нас был дом, мы вели кочевой образ жизни и почти никогда не останавливались в нем надолго. Альдо, один из четырех врачей на огромной территории, работал по два месяца без перерыва, а затем брал отпуск. Это были два месяца сплошной работы, и мы ездили с рудника на рудник, проводя все время в дороге. Мы по несколько дней жили в разных шахтерских районах и африканских деревнях – продолжительность пребывания зависела от их размера. Некоторые поселки были очень маленькими; ни кинотеатров, ни каких-либо других развлечений. А где-то было полно людей. Но куда бы мы ни приезжали, людям всегда требовалась врачебная помощь.
Наш передвижной караван состоял из пяти или шести грузовиков. Один – медицинский грузовик Альдо; кроме того, автомобили для разного персонала и других вспомогательных нужд, грузовик с едой и разными принадлежностями и грузовик – детский сад только для меня. Зайнабу и Пизу тоже, конечно, ехали с нами: Пизу выполнял роль повара. Зайнабу спала со мной в моем грузовике, у каждой из нас был свой гамак. Заезжая в деревню, мы покупали оленя или что-то подобное, Пизу разделывал его и готовил. Кроме того, вместе с нами путешествовала молочная коза. Мне кажется, я с первого дня жевала билтонг[1].
Время приема пищи было совершенно нерегулярным; никаких правил никто не устанавливал. Мы могли завтракать в четыре или в десять утра. Иногда обходились без еды целый день: из-за конфликтов с местными племенами останавливаться было слишком опасно, поэтому мы просто продолжали путь. Проблем с пропитанием у нас не было, мы жили натуральным хозяйством – добывали пищу по мере необходимости, – но я обычно не знала, когда на столе появится еда. Иногда я ела вместе с детьми в деревнях, в которых мы останавливались, – прямо руками, все как положено – и возвращалась к грузовику, пропахнув дымом от костров, которые они разводили внутри помещения с небольшой дыркой в крыше. Сон также был нерегулярным, и не всегда я спала в своем грузовике. Если мы останавливались в деревне на два или три дня, я ночевала с другими детьми.
С африканскими детьми я играла с удовольствием, потому что свободно говорила на суахили. Обезьяны тоже были моими друзьями и, по сути, единственными постоянными спутниками. Я всегда ходила за ними – куда бы они ни пошли, шла туда же. Я лазила по деревьям и прыгала с лианы на лиану, следуя за ними. Позже, во время подготовки в УСО, лазанье по деревьям и плетение канатов оказались сущим пустяком – для меня это была буквально детская игра. В семье меня называли маленькой мартышкой, я ничем не отличалась от африканских детей. Зайнабу даже дала мне прозвище Бабуин.
Что касается мытья, если рядом можно было отыскать небольшой родник, мы его использовали. В других случаях, если хватало дождевой воды, мы пользовались большой бочкой. Пизу наполнял ее наполовину, и меня поднимали и ставили туда первой. Зайнабу купалась второй, а затем все остальные. Когда мы возвращались домой между этими путешествиями, правила были уже другие. Мне даже приходилось носить платье!
Хотя я знала, что мой отец погиб во время восстания колдунов, семья Латур позаботилась о том, чтобы меня познакомили с нашим «хорошим» местным знахарем Ньямой Ньокой; возможно, чтобы несколько уравновесить мое восприятие. Он был важной частью общества. Иногда я ходила к нему. Он был очень худым и довольно высоким – около 170 сантиметров – и обычно носил только набедренную повязку. Иногда накидывал на плечи что-то вроде одеяла. У некоторых колдунов в деревне были хижины, полные всевозможных таинственных предметов для выполнения медицинских обязанностей; Ньяма же не занимался медициной. Его специализацией были заклинания – черная магия «джуджу». Постоянного места жительства он не имел, часто спал в кустах. Разные люди кормили его, но, возможно, недостаточно; он казался мне слишком тощим. Ньяма сообщил мне, что познакомился со мной, когда я впервые приехала в Бельгийское Конго еще младенцем и мой отец был еще жив, – я, конечно, этого не помню. Он мне нравился, и, думаю, ему нравилась моя семья. Я не то чтобы «не верила» в его заклинания и прочие штучки, но меня окружали люди из медицинской сферы с научным мышлением. Ньяма казался мне достаточно безобидным и почему-то меня завораживал.
Некоторое подобие системы образования пришло в мою жизнь, когда мне исполнилось семь. В нашей семье все были католиками, так что меня зачислили в католическую школу при монастыре. В моем досье УСО указано, что я училась в монастыре Святой Марии-Жозе в Жадовиле, но я помню, что мое обучение проходило в Институте Святой Марии Терезы и одноименной церкви, которую мы иногда посещали. Поскольку мы почти никогда не бывали дома, а если и бывали, то не больше недели, я никогда не посещала школу лично. (Кажется, за восемь лет, что я прожила в Бельгийском Конго, мы провели Рождество дома всего четыре раза.) Вместо этого меня учила Зайнабу прямо в дороге, а домашние задания мы отправляли на проверку в Бельгию. Она сама получила образование в монастыре и придавала ему большое значение, поэтому строго следила за моей учебой.
Учебная программа охватывала основные теоретические предметы – алгебру, математику, географию и историю. Я не говорила по-английски, и этот язык не входил в мое начальное образование. Были и практические предметы, такие как ботаника. Помню, как я ждала, пока прорастет семечко и из него появится растение. Еще одним факультативом была стрельба. Папа́ считал, что мне следует научиться обращаться с оружием, вот почему этот предмет добавили в программу. В семь лет мы еще не были достаточно сильны, чтоб удерживать оружие на весу. Нужно было лечь на пол, вставить винтовку в специальную подставку и затем водить ей в разные стороны, пытаясь поразить мишени. Мне это нравилось, и уже в юном возрасте я стала неплохим стрелком.
Также предоставлялась возможность изучать азбуку Морзе, но это был факультатив, требующий дополнительной оплаты. Папа́ с радостью записал меня, считая такую практику очень полезной. Он хотел, чтобы за городом я могла стрелять из оружия, а в городе – поддерживать связь. Для Африки 1920-х годов это были ценные навыки. Папа́ знал, что скоро, возможно, мы с семьей отправимся на сафари, организованные для предотвращения контрабанды слоновой кости, и мне нужно уметь обращаться с оружием, чтобы не быть там обузой. Он также считал, что я должна быть в курсе последних технологий. В те дни не было телефонов – своевременная междугородная связь осуществлялась с помощью телеграфной системы, работающей при железнодорожной станции или банке. В Катанге размещался только один банк, и там всегда не было отбоя от желающих воспользоваться этой услугой: быстрый обмен сообщениями становился все более востребованным. Перед отправкой сообщения переводились в код Морзе.
Азбука Морзе, алгебра и математика полюбились мне больше, чем другие школьные предметы, в них я преуспевала. Мне очень нравилось передавать сообщения. Школа выдала мне маленький телеграфный ключ – специальный электрический переключатель, на который нужно было нажимать, – и я щелкала, щелкала, щелкала им, передавая сообщения, чтобы проверить, могут ли люди их понять. Потом люди вроде моего папы использовали мой ключ и присылали мне ответы, которые я расшифровывала. Было весело изучать секретный язык, который знали не все.
Мне было очень хорошо в новой семье, хотя биологические родители никогда не были для меня потеряны. Папа́ и тетя поддерживали эту память: рассказывали о них, окружали меня их фотографиями. Я целовала эти фотографии каждое утро и вечер, целовала их на прощание. Если со мной случалось что-то интересное, я бежала к фотографиям родителей и рассказывала им об этом. Помню, однажды папа́ дал мне пощечину за какой-то проступок – об этом я тоже им рассказала.
Мне было около шести, когда я обнаружила, что папа́ и тетя не удочерили меня. Я была ужасно расстроена. Я думала, это значит, что они на самом деле не хотят, чтобы я с ними оставалась. Тогда они усадили меня и объяснили, что родители всегда останутся моими родителями. Папа́ и тетя были моими опекунами, «замещающими родителями», которые делали все, что делали бы моя мать или отец, и любили меня так же искренне. Когда я выросла, я поняла, насколько разумно они поступили, оставив мне то, что было моим и только моим: моих родителей.
Но трагедии продолжали меня преследовать. Наше формальное монастырское образование подразумевало и религиозный аспект. В семь лет должно было состояться мое первое причастие – важная церковная церемония и большое событие для нашей семьи. Я надела красивое маленькое белое платье, папа́ с тетей и все остальные суетились вокруг. Это было последнее семейное событие, которое застала тетя. Примерно через месяц она умерла, когда была одна на конной прогулке.
Лошадь наступила на змею, испугалась и сбросила тетю, которую затем укусила та самая гадюка. Испуганная лошадь вернулась домой. Но лошадь без всадника всегда недобрый знак. Никто из персонала не знал, по какому маршруту поехала тетя, и, когда ее нашли, было уже слишком поздно: она скончалась. Яд от укуса шумящей гадюки может быть смертельным, если жертва вовремя не получит противоядие.
В тот день мы были в отъезде и сразу же вернулись домой в Жадовиль, услышав эту новость. Помню, как увидела тетю, лежащую в семейном доме, – ее кожа уже посинела. На похоронах много говорили о том, как было здорово, что она успела побывать на моем первом причастии. Мне казалось, что странно этому радоваться. Тот же самый Бог, которому я только что поклялась в своей преданности на большой и помпезной церемонии, забрал у нас тетю.
Альдо был опустошен. Он замкнулся в себе; того папа́, которого я знала, больше не стало. Он перестал ходить на церковные церемонии. Возможно, он, как и я, думал о жестокости Бога. К счастью, следующие несколько лет я не теряла важных для меня людей. Я начала путешествовать на более далекие расстояния. Отец моего родного отца возил меня в Италию и Германию на семь месяцев, когда мне было около восьми лет, и во Францию на девять месяцев или около того, когда мне было десять. Мы навещали родственников в Лионе; я не уверена, но думаю, что именно там родился мой отец Филипп. Эти поездки открыли мне глаза на мир за пределами Африки, отточили мой французский и познакомили с другими европейскими языками – итальянским и немецким.
Когда мне исполнилось 11, папа́ понял: нужно что-то менять, чтобы я могла пробиться в жизни. Он считал, что в подростковом возрасте мне лучше продолжить обучение в школе в крупном городе. В 15 лет мне предстояли важные экзамены: хороший результат предоставил бы мне пропуск в Англию, где я могла закончить образование. Папа́ знал, что мой английский оставляет желать лучшего, а это критически важно для экзаменов, поэтому искал временное решение на год, в течение которого я могла бы подтянуть язык. Кроме того, в стране снова назревали проблемы с колдунами, и папа́ считал, что мне лучше находиться подальше.
Я должна была отправиться в Кению.
Когда папа́ сообщил мне о своем плане, я, конечно, очень расстроилась. Я любила Бельгийское Конго, его жителей и свободу, которую оно мне давало. Перед отъездом я зашла к нашему дружелюбному колдуну Ньяме, чтобы сообщить о своем отъезде. Он пообещал позаботиться обо мне, пока я не вернусь. Достав обезьянью лапку и проведя над ней небольшую церемонию, он положил ее в небольшой мешочек (вероятно, сделанный из другой части животного). Вручая его мне, он серьезно сказал, что она будет оберегать меня в пути. Я понятия не имела, сработает ли заклинание, но приняла подарок с благодарностью. Когда я убирала этот символический кусочек моего детства в сумку, меня осенило, что я совсем не представляю, когда вернусь – и вернусь ли вообще – в Бельгийское Конго и увижу ли снова его беззубую ухмылку и все, что я любила в этом месте. Я горячо надеялась, что когда-нибудь это произойдет.
С тяжелым сердцем я покинула свой любимый дом в Бельгийском Конго. Хотя понимала, что папа́ желает мне только лучшего, было трудно оставить все, что я знала. Мне не хотелось взрослеть, а казалось, что именно это жизнь и заставляет меня делать. Мне было всего 12 лет.
Не знаю точно, как была выбрана школа в Кении, но это оказался удачный вариант – особых строгостей там не наблюдалось. Я остановилась в доме семейной пары, Джока и Джун Хендерсон, англичан, живших на кофейной ферме недалеко от Ньери у подножия горы Кения. У них было двое детей, и, чтобы не отправлять их в школу далеко от дома, они решили открыть собственную. Не помню названия школы, но знаю, что оно совпадало с названием их дома. Хендерсоны взяли шестерых учеников, включая меня, чтобы школа стала полноценным образовательным учреждением. Троим из нас еще не исполнилось и 12 лет, остальные были еще младше.
Все мы должны были как следует выучить английский язык. Это касалось и детей Хендерсонов, потому что они проводили большую часть времени с местными африканскими семьями, как и я в Бельгийском Конго. На этом этапе я свободно владела языками, на которых общались люди вокруг меня: валлонским (на нем говорят в некоторых частях Бельгии, и он родственен французскому); фламандским (вариант голландского, который в ходу в других частях Бельгии); французским; патва (или патуа) – смесью всех этих языков. И конечно, суахили. Я также неплохо знала кикуйю, второй по распространенности язык в Кении.
Но по-английски я не говорила – лишь понимала отдельные слова. Поэтому основная цель этого учебного года заключалась в том, чтобы научиться читать, писать и правильно говорить на английском. Письмо мне давалось с трудом; даже сейчас не просите меня что-то написать – моя орфография до сих пор хромает.
Дом находился на большой кофейной плантации, и мне нравилась свобода, которую давали окружающие нас просторы. Сочная зелень кофейных деревьев, глубокий красный цвет земли и синева гор Абердэр вдалеке успокаивали мою душу. Я очень скучала по папа́, Зайнабу и Пизу – но я не могла к ним вернуться, и это место по праву стало моей второй родиной. Я даже научилась ездить верхом и очень быстро полюбила миролюбивый нрав лошадей. Папа́ сделал правильный выбор.
К сожалению, так не могло продолжаться вечно. Поскольку к концу года мой английский значительно улучшился, следующий этап образования ожидал меня в 150 километрах – в большом, шумном Найроби. Европейская школа Найроби (позже переименованная в Кенийскую среднюю школу) представляла собой полную противоположность школе Хендерсонов в Ньери. Единственным светлым моментом стала Барбара Смитсон, моя одноклассница, с которой мы подружились. Позже она будет подружкой невесты на моей свадьбе.
Я была абсолютно несчастна, поскольку попала из домашнего пансиона в большое общежитие, из непринужденной домашней среды обучения – в строгие классы, из прекрасной сельской природы – в не слишком привлекательную городскую застройку. Если на кофейной ферме хотелось завтракать в четыре утра, я могла все приготовить сама. Но в Европейской школе Найроби действовали строгие правила, как в любом интернате. Мне надлежало есть и спать по расписанию, а уроки проводились в классах – это мне не нравилось. Я считала дни до момента, когда меня отпустят под опеку тети Ады. Сначала она жила в Бельгийском Конго – это было далеко, так что встречались мы только на каникулах. К счастью, Ада вместе со своим партнером Эриком вскоре переехала гораздо ближе, так что я могла их навещать по выходным. Жизнь стала куда более сносной.
Хотя мне и хотелось верить, что на решение тети Ады и Эрика переехать в Кению повлияла отдаленность от них моей школы, на самом деле это случилось, когда в Бельгийском Конго снова начали назревать беспорядки из-за знахарей. Полагаю, что во время предыдущих восстаний бельгийцы отдавали приказы не убивать колдунов, а это укрепляло веру людей в то, что пули им не страшны. Но на этот раз бельгийцы хотели показать последователям знахарей, что на самом деле те не обладают никакими магическими или божественными силами, и убили несколько человек. Эрик и Ада поняли, что пришло время уезжать: по их мнению, ситуация только ухудшалась.
Эрик оставил свою работу пилота в горнодобывающей компании, и они нашли прекрасный участок земли в тогдашнем совершенно новом пригороде под названием Лангата в Найроби. В 1930-х годах город активно развивался как колониальный центр, а Лангата была известна своими открытыми пространствами с большими поместьями и новехонькими фермами. Эрик и Ада переехали надолго, намереваясь зарабатывать себе на жизнь в качестве егерей и гидов на сафари с охотой на крупную дичь в Серенгети.
Решение о переезде сопровождалось еще одним важным событием – свадьбой. Я всегда думала, что они женаты, поэтому объявление о предстоящем бракосочетании стало для меня сюрпризом. Эрик, который был примерно на 10 лет моложе Ады, стал ее четвертым мужем. И в случае тети Ады можно сказать: «Бог любит четверку», поскольку этот брак оказался последним и продлился дольше других – 30 с лишним лет. Эрик всегда проявлял ко мне интерес, и он тоже мне нравился. Их свадьба, состоявшаяся во время моего первого года в Европейской школе Найроби, стала для меня ярким моментом счастья в тот период, который я хотела поскорее оставить позади. Моя старшая единоутробная сестра Сильвия также вышла замуж – неделю спустя – за парня из Родезии по имени Эрнест Уоткинс. Наконец-то жизнь вокруг меня начала налаживаться.
Мои визиты в дом Ады и Эрика во время каникул и выходных помогли мне пережить последние годы учебы. Именно там сформировалась моя любовь к открытым равнинам Серенгети и грациозным животным, обитающим в тех краях. Это было мое «место силы», где я могла просто сидеть и впитывать красоту величественного пейзажа. За входной дверью повсюду наблюдалась жизнь – леопарды, львы и другие представители фауны. По ночам я лежала без сна, слушая, как охотятся гиены. Наш дом окружал бома – загон для защиты скота от хищников, бродящих по обширным равнинам. Мне даже удалось вырастить детеныша гепарда в качестве компаньона для охоты. Эрик понял, что я хороший стрелок, а значит, могу стать хорошим охотником, поэтому брал меня с собой в Серенгети, чтобы отточить мои навыки.
Ада и Эрик также начали разводить родезийских риджбеков и немецких овчарок – надежных сторожевых собак. Мне нравилось быть рядом с собаками, гепардом и удивительной дикой природой, которая меня окружала. Я просто любила животных и открытые пространства Африки. Это наполняло мою душу радостью и смягчало тяготы учебы в Европейской школе Найроби.
Мне исполнилось 15, и пришло время для того самого экзамена в конце учебного года. Кембриджский тест открывал следующий важнейший этап образования, и я понимала, насколько он значим. А как же иначе? Это была главная причина, по которой папа́ и тетя Ада отправили меня в школу-интернат, чтобы я могла успешно сдать этот экзамен. Пройдя его, я имела право выбирать: переехать в Англию для следующего этапа обучения или остаться в Африке. Лично я надеялась остаться. Англия меня не привлекала; я не имела о ней никакого представления.
Когда настал день Х, я чувствовала себя довольно уверенно. И папа́, и тетя Ада предупреждали, что у меня могут быть проблемы с орфографией, но я была сильна в других дисциплинах, поэтому мне казалось, что в целом справлюсь. Лучше всего мне давалась математика: мой самый низкий балл во время тестов составил 82%; а на одном из них я получила 100%. Я любила числа и закономерности, и, поскольку с семи лет изучала азбуку Морзе и алгебру, мне было несложно показывать хорошие результаты.
Затем состоялся диктант. Я внимательно слушала учительницу, которая диктовала слова. «Напишите laugh (англ. “смеяться”)», – говорила она с выражением лица, в котором не было ни капли юмора. Девочки вокруг меня быстро заполнили ответами свои экзаменационные бланки. Я понимала, что там подвох: хотя казалось логичным писать через f, я знала, что слово заканчивалось на gh. Учительница повторила: «Напиши laugh». Я вспомнила про второго мужа Ады Джорджа Фрислаара. В Laa ведь такой же звук, как и в laugh. Теперь я немного говорила на африкаанс, разновидности голландского языка, а в этом языке слова с кратким «a» пишутся только с одной «a». Поэтому казалось логичным, что в слове типа laugh, где долгий звук «а», будет удвоенное «a», как у Фрислаара. Я написала laaugh. Учительница продолжила зачитывать слова из своего списка. «Напишите laughing (англ. “смеющийся”)». Я написала laaughing с двумя «а». Логично. «Напишите laughter (англ. “смех”)». Я быстро написала laaughter.
В диктанте разрешалось допустить две ошибки; у меня их было 20. Несмотря на образцовые баллы по математике, плохие результаты по орфографии означали, что я полностью провалила кембриджский тест. Я ненавидела британцев и их глупую систему образования.
Теперь нужно было принять решение о моем дальнейшем обучении. Я всегда знала, что меня хотели отправить в Англию, поскольку Африка не давала того образования, которое папа́ и тетя Ада считали подходящим на этом этапе моей жизни. Но если я не еду в Англию (куда я не особенно-то рвалась, тем более сейчас), какие оставались варианты?
Тетя Ада и папа́ устроили семейный совет. Решение, которое в итоге мне предложили, казалось мне невозможным. Это было предложение от школы, которой руководила другая моя крестная, Жозианна. Похоже, настала ее очередь помогать воспитывать сироту. Жозианна была для меня лишь именем. Я не знала точно, кем она мне приходилась (возможно, она дальняя родственница отца или знакомая матери по школе), но я и не задавалась этим вопросом. Другие мои крестные приходили в мою жизнь, когда я в них нуждалась, поэтому я сочла, что на Жозианну можно будет положиться так же, как и на остальных.
Жозианна жила в Париже и управляла небольшой школой для 12 учеников прямо в своем доме на Монпарнасе. У нее нашлось место еще для одного ученика. Я могла жить в школе три дня, а отец Жозианны приютил бы меня на оставшуюся часть недели. Такой способ обучения обычно был недоступен для нас из-за стоимости, но поскольку я была крестницей Жозианны, то, как предполагалось, могла учиться там бесплатно. Было решено, что для меня это лучший вариант на следующие три года. Я смогу подтянуть свой английский, выучить французский и познакомиться с искусством и литературой Парижа – пожалуй, это поможет мне однажды стать отличной невестой.
К тому моменту, как в 18 лет я закончила обучение, мой образовательный опыт был весьма многосторонен: «маленькая мартышка» в Бельгийском Конго, дух свободы на просторах Серенгети, строгая школа в Кении и заключительные штрихи в Париже. Довольно эклектичная смесь.