Я родилась на пристани в порту южноафриканского города Дурбана. Утром 8 апреля 1921 года, все еще находясь в море у берегов Южной Африки, моя мать почувствовала знакомую боль первых схваток. Было еще слишком рано, поэтому я совершенно уверена, что ее сердце ушло в пятки, когда случайные толчки стали регулярными, ведь она была всего лишь на седьмом месяце беременности: опасная ситуация и для нее, и для ребенка.
Мама наверняка предполагала, что я могу появиться на свет раньше срока, ведь я ее третий ребенок, а оба предыдущих родились преждевременно. Тем не менее предсказать такие вещи всегда тяжело, и, возможно, она подумала: «Бог любит троицу» – может быть, на этот раз ребенок все-таки дотянет до девяти месяцев. Но, увы, этого не произошло. Хотя на борту оказался врач, он мало чем мог помочь женщине, у которой начались роды, да еще и преждевременные, – только уговаривать капитана как можно скорее идти к пристани. К счастью, судно и так приближалось к Дурбану, где должно было пришвартоваться позже в тот же день.
Пока корабль спешил в порт, капитан и судовой врач обсуждали, как поступить. Оставить мою мать на борту и принять роды там? Или как можно скорее перевезти в местную больницу и переложить ответственность на кого-то еще? Несомненно, споры были напряженными и, возможно, не без участия моего отца, который и сам врач. Но младенцы рождаются по собственному расписанию, и я не стала исключением. Подождав некоторое время, чтобы понять, будут ли роды продолжаться в том же темпе, они все-таки решили перевезти маму с корабля в местную больницу. Решение казалось логичным: речь шла не только о здоровье матери, но и о недоношенном ребенке, подверженном риску медицинских осложнений. Но промедление стоило дорого: момент моего появления на свет оказался ближе, чем все ожидали.
Когда события приняли этот неожиданный оборот, маму переложили на что-то вроде медицинских носилок и поспешно понесли к трапу. В процессе этого короткого путешествия с корабля на берег моя головка уже появилась, и я родилась прямо на пристани. Это были очень публичные и очень быстрые роды.
Я прожила жизнь, полную риска, трудностей, неопределенности и нестабильности. Она никогда не была простой. Однако, оглядываясь назад, я понимаю, что жизнь моих родителей тоже нельзя назвать обычной и то, что происходило с ними, очень сильно повлияло на меня.
То, что папа, француз Филипп Латур, стал врачом, было большим шагом вперед и предметом гордости для его семьи. Его отец был крестьянином и вел скромный образ жизни, но понимал, что путь к лучшей жизни для детей лежит через образование. Он стал бакалейщиком и в тяжелые для Франции времена даже ездил в Соединенное Королевство, чтобы привезти картофель для продажи. Упорный труд окупился, и он смог оплатить обучение Филиппа и его брата Роберта в медицинской школе.
Моя мать Луиза Беннетт – британка, но ее родители французского происхождения. В детстве она сначала жила на Маврикии, а затем переехала в Южную Африку, а каникулы, я уверена, проводила во Франции в окружении своей большой семьи. У нее была старшая сестра Ада, которая всю жизнь прожила на Африканском континенте.
Еще до того, как родители поженились, у мамы уже была дочь – не от моего отца. Хотя в свидетельстве о рождении Сильвии указано, что ее отец «неизвестен», на самом деле его звали Коэн и он был голландским евреем, который тогда жил в Южной Африке. Он происходил из чрезвычайно богатой семьи, связанной с алмазодобывающей компанией De Beers. Мне не известно точно, сколько лет было моей матери, когда они познакомились, но знаю: его родители ясно дали понять, что не одобряют их роман. В Голландии у них имелась на примете порядочная еврейская девушка, и они сразу же начали готовить своего сына к переезду, намереваясь поставить точку в его отношениях с моей матерью. Могу лишь представить, что они с мамой пережили, когда было решено, что он должен покинуть страну. Такие были времена: при выборе супруга решающим правом голоса обладали родители. Только самые смелые могли пойти наперекор семейным традициям или решению, которое родители сочли наилучшим.
Но в судьбу вмешалась Первая мировая война, и молодого Коэна призвали на службу. Я не знаю деталей произошедшего, но вскоре после отправки в армию он был убит. Я уверена, что мама, узнав о его смерти, была совершенно опустошена. Вскоре ей предстояло пережить еще один напряженный и переломный момент: она узнала, что беременна. У меня нет на этот счет никакой точной информации, но я задаюсь вопросом: может быть, эта беременность вовсе не стала для нее неожиданностью и она втайне надеялась, что ребенок от Коэна будет весомой причиной остаться вместе?
Была ли беременность запланированной или нет, молодой незамужней матери в 1914 году в любом случае приходилось нелегко. Позором клеймили и мать, и ребенка. Аборт был незаконным, а подпольные операции – крайне опасными. Оставалось лишь два варианта: отдать ребенка на воспитание или договориться об усыновлении. Официальной процедуры усыновления в Южной Африке не существовало до 1923 года, а в Соединенном Королевстве – до 1926 года, поэтому женщинам приходилось придумывать обходные пути, когда это было возможно, и самостоятельно отыскивать пары, готовые принять младенца. Единственным реалистичным вариантом, как правило, была опека: ребенка отдавали в приемную семью за плату, оставляя за собой право его навещать. Истории о детях, страдающих от недоедания в приемных семьях, были обычным делом. Некоторые бедные женщины не могли смириться с тяжелым выбором, который стоял перед ними, и решали действовать самостоятельно. Уровень смертности среди незаконнорожденных детей во время Первой мировой войны был вдвое выше, чем среди остальных. Печальная судебная статистика за XIX век показывает: половину жертв убийств в то время составляли младенцы.
Моя мать прекрасно понимала, что детям, рожденным вне брака, грозит постоянное осуждение. Ребенок, которого она вынашивала, к тому же был наполовину евреем, что сулило дополнительные неприятности. Вдобавок ко всему внебрачные дети, или бастарды, как их тогда называли, не могли ничего унаследовать и часто оставались бедны как в детстве, так и во взрослой жизни. Мама думала, что ее незаконнорожденный ребенок будет изгоем в богатой семье ее отца. Однако в ее пользу говорили два обстоятельства. Моя тетя Ада хотя и была тайной лесбиянкой, была замужем. В те времена нетрадиционная ориентация считалась преступлением и каралась тюрьмой с каторжными работами – такие факты держали в секрете. Для Ады появление ребенка, рожденного ее сестрой, вполне могло послужить доказательством, что она ведет обычную семейную жизнь. Таким образом, Ада и ее муж, горный инспектор Джордж Фрислаар, могли дать Сильвии стабильный дом, а моя мать могла жить своей жизнью, зная, что о ее ребенке заботятся и она все еще может участвовать в его судьбе. Это было идеальным решением в столь деликатной ситуации.
Второе обстоятельство – реакция семьи отца ребенка. Она оказалась необычной: узнав, что у Коэна скоро родится дочь, родственники со стороны отца предложили финансовую помощь. Когда Сильвия стала достаточно взрослой, чтобы начать обучение в школе-интернате, семья Коэна его оплачивала, а на каникулы девочка возвращалась в дом Ады.
Коэн-старший оказался хорошим человеком, он заботился о моей матери – а не только о своей родословной. Мама была шляпницей по призванию, а в 1910-х и 1920-х годах шляпы служили обязательным атрибутом любой хорошо одетой дамы; это была хорошая профессия. Моя мать специализировалась на изготовлении панам и достигла в этом деле мастерства. Чтобы обеспечить ей стабильный доход, мистер Коэн выкупил компанию по производству шляп, в которой она работала, а затем и вовсе подарил ей бизнес.
Все сложилось для моей матери гораздо лучше, чем можно было бы ожидать для одинокой беременной женщины в начале Первой мировой войны. За ребенком присматривала ее сестра; сама она жила неподалеку, а потому могла видеть, как дочь взрослеет, и принимать участие в ее жизни; образование дочки оплачивал дедушка по отцовской линии; к тому же сама она получила в собственность бизнес по производству шляп.
Я не знаю наверняка, что заставило мою мать отправиться из Южной Африки во Францию, но какая-то причина явно существовала. Судьба распорядилась так, что там она встретила и полюбила моего отца, в то время студента медицинского факультета. Они поженились и обосновались во Франции. Вскоре появился ребенок – моя старшая сестра Эйлин. Я не знаю точную дату ее рождения, но она была на три-четыре года старше меня, так что, должно быть, родилась в 1917 или 1918 году.
Филипп был врачом, и во Франции это означало работу в больнице. Эта перспектива не сулила ему никакой радости. С женой, маленьким ребенком и еще одним (мной) на подходе, он хотел начать все сначала. После ужасов Первой мировой войны они с надеждой смотрели в будущее, мечтая о стабильных, жизнерадостных и процветающих 1920-х. Как и многие измученные войной, Филипп видел новые горизонты для исследования, новые возможности для путешествий и новой жизни. Филипп был католиком и обратился к местным священникам, зная, что католическая церковь ищет врачей для отправки в колонии: и для того, чтобы помочь укомплектовать персоналом больницы, и для другой, негласной миссии – распространения христианской веры.
Идея поехать в Африку не была для моих родителей совсем уж неожиданной. Это давало моей матери шанс быть рядом со своей единственной сестрой Адой, жившей в Мейзенберге (приморском пригороде Кейптауна), где она воспитывала мою единоутробную сестру Сильвию, которой к тому времени исполнилось около шести или семи лет. У моего отца также была двоюродная сестра, Жаннин Латур, с которой они были очень близки. Она жила в Бельгийском Конго со своим мужем Альдо, врачом из Италии, и их тремя сыновьями. Филипп и Луиза обратились к представителям церкви с просьбой разместиться в районе Катанги, чтобы быть поближе к Жаннин и Альдо, и, когда получили согласие, их переезд из Франции в Африку стал решенным делом. Еще до моего рождения родители выбрали Жаннин моей крестной матерью – зная, что их ребенок родится в Африке и будет расти как часть большой семьи Латур.
Хотя в этом новом приключении было много захватывающего, они решили, что неразумно сразу брать с собой маленького ребенка: ведь будущее место так отличалось от привычной Франции. Поэтому они сочли уместным, что юная Эйлин останется во Франции с бабушкой и дедушкой по отцовской линии, пока ее родители не устроятся с новым ребенком, после чего девочка присоединится к семье. Так началось путешествие моих родителей в Африку – и их новая жизнь. Марсель, откуда они отправлялись, был оживленным городом на юго-восточном побережье Франции. В то время это был второй по величине город страны и крупнейший на побережье Средиземного моря. Торговый порт связывал Французскую империю с ее североафриканскими колониями – Алжиром, Марокко и Тунисом. Где-то в марте 1921 года Луиза и Филипп сели на борт «Гран Дидье», направлявшегося в Дурбан в Южной Африке; путешествие могло занять несколько недель. Поскольку и Сильвия, и Эйлин родились раньше положенного срока, мои родители предусмотрительно оставили себе достаточно времени, чтобы совершить морское путешествие, а затем добраться поездом на север, в Катангу, до того, как появится их будущий ребенок. Они хотели как следует обосноваться на новом месте, рядом с кузиной Жаннин и ее мужем Альдо, прежде чем я появлюсь на свет.
Но у меня, похоже, были другие планы.
Сразу после моего рождения разгорелась оживленная дискуссия о том, какое гражданство давать ребенку. Если бы мою мать оставили на борту зарегистрированного в Бельгии судна немного дольше, я была бы бельгийкой. Но поскольку пуповину перерезали на южноафриканской земле, это сделало меня южноафриканкой. По-видимому, спорили много и серьезно о том, какие правила следует применить в этой необычной ситуации. Может быть, у меня должно быть и бельгийское, и южноафриканское гражданство? Ведь, если бы я родилась на несколько минут раньше, это произошло бы на бельгийском судне в южноафриканском порту.
По французским законам я, как ребенок, родившийся за границей, должна была принять гражданство моего отца-француза. Но ситуацию запутывало то, что моя мать – британка, и, конечно, их законы просто обязаны были отличаться от французских. Их позиция состояла в следующем: если ты родился на британской земле, ты британец – а в то время Южная Африка была доминионом в составе Британского Содружества. После довольно длительных споров в конечном итоге решили, что я получу гражданство Южной Африки.
Эту смесь национальностей и культур я всегда воспринимала как важную часть своей личности. Возможно, это не было столь уж необычным, учитывая запутанную природу нашего мира и то, кто контролировал разные страны в то время. Хотя моя мать провела большую часть своей дальнейшей жизни в Южной Африке, родилась она на острове Маврикий – британской территории у юго-восточного побережья Африки – и поэтому считалась британкой. Британское правление продолжалось там с 1810 по 1968 год, когда Маврикий наконец получил независимость. Но до 1810 года остров был французской колонией, поэтому родители моей матери считали себя французами и, как и многие другие, никогда не отказывались от своих французских паспортов. Статус британской колонии вовсе не означал, что все местные жители внезапно почувствовали себя британцами. Так что мое наследие – это смесь английской, французской и африканской культур… но мое официальное гражданство – южноафриканское, ведь именно там я родилась.
Первый месяц своей жизни я провела в больнице в Дурбане. Если учесть, что я родилась на два месяца раньше срока, довольно примечательно, что я провела там всего один месяц; даже тогда я, должно быть, была «стойким оловянным солдатиком». Мама, кажется, остановилась тогда у своей старой школьной подруги, либо у тети Нелли, которая жила в Дурбане напротив ипподрома Hollywoodbets Greyville, либо у Нэнси Кокран, чей дом находился в пригороде Оверпорт, примерно в трех километрах от города. Мама вовлекала своих близких школьных подруг во все важные моменты своей жизни: некоторые из них были подружками невесты, а когда у нее рождались дети, становились крестными. Быть крестной матерью в те дни означало большую ответственность, нечто вроде опеки: если что-то вдруг случалось с родителями, именно крестные брали на себя заботу о ребенке, поэтому выбирали их очень тщательно и относились они к своей роли со всей серьезностью.
Думаю, что поддержка моих крестных Нелли и Нэнси была очень важна для моей матери, когда ее недоношенный ребенок лежал в больнице, а сама она восстанавливалась после тяжелых родов. Мой отец в одиночку уехал в Бельгийское Конго, чтобы выйти там на новую работу. В начале мая 1921 года меня признали достаточно здоровой, чтобы выписать из больницы, и мы с матерью отправились на поезде на север, чтобы в Бельгийском Конго воссоединиться с отцом и начать новую главу семейной жизни.
Отца направили в Жадовиль, ныне известный как Ликаси. Это был крупный центр, окруженный множеством горнодобывающих предприятий, и располагался он в стране, которая сейчас называется Демократической Республикой Конго. Небольшие окрестные деревни были не развиты, как и следовало ожидать, и там явно не хватало медицинской помощи. Другой вопрос, хотели ли сами местные жители этой помощи. В каждой деревне был свой знахарь-колдун. Этих людей почитали и уважали: они исполняли роль и традиционных целителей, и духовных наставников. Считалось, что они обладают знаниями о лекарственных травах, магии и религиозных практиках, поэтому люди верили, что они могут лечить болезни и защищать от злых духов. Также считалось, что у них есть дар пророчества. В целом это были важные и влиятельные фигуры, лидеры в своих деревнях. Своей властью они успокаивали или разжигали разногласия – даже просто указав на кого-то костью, могли подписать смертный приговор.
Кажется довольно очевидным, что присутствие католических врачей, присланных из Англии, чтобы «исправить» коренное африканское население, с самого начала вызывало неприязнь и рассматривалось как угроза власти местных колдунов. Африка жила с этой системой врачевания на протяжении тысяч лет, поэтому неудивительно, что между сторонниками знахарей и британским медицинским персоналом возникали острые конфликты, какими бы благими намерениями последние ни руководствовались. Многие представители сельского населения Африки по понятным причинам не хотели отказываться от практик своих предков. К тому же сами колдуны внушали людям, что эта новая западная медицина не только бесполезна, но и может быть опасной. Так создавалась почва для многочисленных выступлений знахарей и их сторонников против миссионеров в больницах и церквях, которые осмеливались предлагать новый путь.
Мать с отцом всего месяц пробыли вместе в их новом доме в Бельгийском Конго, когда папа почувствовал, что напряжение нарастает, и решил, что нам с мамой лучше уехать на неделю (а то и на три), пока ситуация не разрешится. Нас в спешке посадили на поезд и отправили в Булавайо в Южной Родезии (ныне Зимбабве), где мы должны были переждать возможные беспорядки.
К тому времени мне исполнилось всего два месяца. Кузина моего отца Жаннин и ее семья, прожившие в Конго несколько лет, наверняка успели пережить не один период бурных волнений и были бы хорошей поддержкой моим родителям с новорожденным ребенком. Как и мой отец, они знали: не все колдуны плохие. Местного знахаря, которого хорошо знала наша большая семья Латур, звали Ньяма Ньока (у меня всегда было плохо с орфографией, к тому же я знала его имя только на слух, поэтому не уверена, что оно пишется именно так). Произносилось оно как Инь-я-ма Ин-йок-а, что переводится с суахили как «мясо змеи». Ньяма – это мясо, а ньока – змея. Моя семья считала Ньяму, который был родом из Французского Конго, «хорошим» знахарем. В то время как другие колдуны открыто возмущались церквями, больницами и людьми, которые в них работали, Ньяма этого не делал, хотя, должно быть, прекрасно понимал, что в тот момент происходила смена власти.
Как только обстановка в Жадовиле успокоилась, мы вернулись домой. Возможно, родители надеялись, что после этой последней вспышки все снова вернется в привычное русло; и в течение следующих нескольких месяцев после нашего возвращения действительно казалось, что жизнь идет своим чередом. А потом все изменилось. Нас опять отправили на скоростном поезде в Булавайо.
Однако на этот раз восстание было гораздо лучше организовано и оказалось куда более смертоносным. Вскоре после того, как мы уехали, все больницы и церкви одновременно подверглись атаке. «Плохие» знахари смогли собрать вокруг себя много последователей – около 500 разъяренных людей. Настоящая толпа линчевателей. Их план был прост: захватить все больницы и церкви и сжечь их вместе со всеми людьми внутри, если удастся.
И они добились своего. Моего отца убили в больнице Жадовиля.
Теперь я была четырехмесячным ребенком без отца, а моя мать снова стала матерью-одиночкой – уже с тремя детьми и в крайне нестабильной Африке.
Отец Филиппа немедленно приехал из Франции с моей старшей сестрой Эйлин, чтобы остаться со мной и моей матерью в Булавайо. Дом наполняла скорбь: каждый горевал о внезапной и шокирующей потере сына, мужа или отца.
К счастью, там была Зайнабу, моя африканская няня, моя «ия», как я ее называла. Она очень нам помогала, присматривая за детьми четырех месяцев и четырех лет, пока взрослые пытались понять, как жить дальше. Зайнабу также потеряла родителей в очень раннем возрасте, поэтому хорошо понимала чувства Эйлин. Когда Зайнабу была ребенком, Восточная Африка находилась под контролем Германии. Ее отец был немцем, а мать – из местного племени. Ее увезли в рабство, когда Зайнабу исполнилось всего три года. Позже она рассказывала мне, что мать умерла вместе с примерно 30 женщинами, которых сковали между собой ошейниками и деревянными перекладинами, а затем, со связанными руками и ногами, сбросили со скалы. Страшная смерть.
Отец Зайнабу погиб несколько лет спустя, во время Первой мировой войны, и ее поместили в монастырь для сирот, где она и выросла. В 18–19 лет она подумывала стать монахиней, но тогда встретила моего отца Филиппа, который остановился в монастыре вскоре после прибытия в Африку. Посетив монастырь во второй раз, он спросил, приняла ли она уже обет, и, когда она ответила «нет», предложил ей другое будущее – стать няней для его новорожденной дочери. Я очень рада, что она согласилась: Зайнабу стала для меня надежной и стабильной опорой.
На разных этапах моей жизни все шесть крестных матерей меня поддерживали и помогали воспитывать. Мы с Эйлин называли их нашими тетями, хотя они не были нам родственницами; единственной настоящей тетей была Ада. Тетя Дора приехала из Южной Африки сразу после смерти моего отца, чтобы поддержать маму, как и тетя Нелли, которая решила, что ее дом станет и нашим домом. Нелли не имела своих детей, а ее муж, капитан дальнего плавания, часто отсутствовал; думаю, мы стали для нее хорошей компанией, а места в ее доме было достаточно. Она заняла нижний этаж, мы – верхний. Так началась новая глава в моей жизни, а было мне всего четыре месяца.
Зайнабу поселилась по соседству и каждый день приходила, чтобы присматривать за мной и Эйлин. Эйлин пошла в школу и все чаще оставалась ночевать у тети Ады, так что главным объектом заботы Зайнабу стала я. Вскоре она переехала и ночевала уже у нас, поскольку в моей комнате нашли змею. Ее постоянное присутствие успокаивало меня. Жизнь шла своим чередом, но в новом ритме. Поскольку теперь моя мать была единственным кормильцем, ее успешный бизнес по производству шляп отнимал много времени. К счастью, вокруг нашлись добрые женщины, готовые ее поддержать и помочь с детьми.
В нашей жизни также присутствовал еще один замечательный человек – повар Пизу. Как и Зайнабу, он был смешанного происхождения: из того же восточноафриканского племени, но с китайскими корнями по линии одного из родителей. Пизу и Зайнабу сблизились, присматривая за мной и ведя наше скромное хозяйство, и вскоре стали парой. Их роман закончился свадьбой, и для пары выделили маленькую бабушкину квартиру. Мы были одной большой семьей, и я, конечно, чувствовала их любовь. Во многом они воспринимали меня как собственного ребенка, и первые три года моей жизни прошли в стабильной и любящей обстановке. Моим первым языком стал суахили, которому я, конечно, научилась у Зайнабу. Вполне можно сказать, что суахили – мой «родной язык», потому что она, несомненно, была для меня родным человеком.
Саму маму я видела только по вечерам и никогда – по утрам, поскольку она рано уходила работать на шляпную фабрику. Но она оказывалась рядом, когда я заканчивала свой день. Она никогда не читала мне сказки на ночь, но любила петь. Мама научила меня первому куплету «Песни рыцаря Круглого стола», и мне нравилось петь ее вместе с ней. Тогда я об этом не знала, но это была популярная застольная песня: тех, кто может долго сидеть за столом, называли рыцарями Круглого стола. Для меня же это была маршевая песня, и мы маршировали под нее по комнате. Послушайте ее, и вы поймете, насколько она запоминающаяся. Я до сих пор помню первый куплет, а также запах маминых духов. От нее приятно пахло, и я всегда знала, что она рядом, по этому запаху.
Когда мне было около трех лет, моя милая тетя Нелли решила сделать доброе дело, предложив комнату на своем чердаке брату одной из моих крестных – он считался несколько «безнадежным случаем». Он никогда не был особенно трудолюбивым и разошелся с женщиной, на которой женился только потому, что она от него забеременела. Их двое сыновей, один двух лет, а другой – совсем младенец, жили в свободной комнате другой моей крестной.
Я не питала теплых чувств к этому человеку, как и тетя Нелли. Но он проникся симпатией к моей матери. Кто-то писал, что они поженились и этот человек стал моим отчимом, но это не так. Ходили слухи, будто моя мать погибла в его гоночной машине. Полная чушь. К сожалению, такие истории он, должно быть, рассказывал своим сыновьям, и теперь они превратились в «правду», потому что их до сих пор никто не опроверг.
Согласно одной версии, он испытывал свою машину, как и другие водители, на гоночной трассе. Когда пришла его очередь, заклинило дроссельную заслонку или что-то в этом роде, но, будучи якобы опытным гонщиком, он смог удержать машину. Автомобиль починили за ночь, и на следующий день он дважды проехал по трассе без каких-либо проблем. Затем, как рассказывают, моя мать села за руль – но, когда неисправность снова дала о себе знать, не справилась с управлением. Автомобиль разбился, загорелся, и она погибла. Чушь. Полная чушь. Такой несчастный случай вполне мог произойти с кем-то еще, но не с моей матерью в 1925 году. Жаль, что я не могу удалить эту историю из интернета.
Что еще хуже, этот человек затем зарегистрировал своих двух сыновей как детей моей ныне покойной матери, чтобы получить для них бесплатные места в приюте. Снова подлость. Мне жаль этих мальчиков; они ни в чем не виноваты. Но я чувствую, что должна рассказать правду.
Правда в том, что моя мать умерла от кровотечения. Она могла бы выжить, если бы добралась до больницы, но она умерла в приемной врача, куда ее доставили в тяжелом состоянии. Врач пытался отправить ее в больницу, но было слишком поздно. Мне было три года, может быть, уже и четыре; точно не знаю. И теперь я осталась и без отца, и без матери.
Именно Зайнабу сообщила мне эту новость. Позже она говорила, будто я сказала ей: «Мне грустно, что я не смогу выучить остальные куплеты песни, которой меня учила мама». Думаю, это был детский способ выразить боль от необратимости смерти.
Шляпный бизнес унаследовали тетя Нелли и тетя Дора. Теперь пришло время другой моей крестной матери вмешаться и взять на себя ответственность за следующий этап моего воспитания. Было решено, что я буду жить с Жаннин Латур, кузиной моего отца, и ее мужем Альдо, итальянским врачом, в Бельгийском Конго, где мои родители надеялись обосноваться. Эйлин же осталась на попечении нашей тети Ады.
Суметь справиться с утратой и собраться с силами, чтобы начать все заново, – этому меня научила жизнь с самого раннего возраста. К счастью, я начинала новый этап своей жизни с дорогой Зайнабу и ее мужем Пизу, которые стали для меня надежной опорой.