В парижской больнице я пролежала три дня. Первым делом меня искупали – за последние три недели я не снимала свою одежду, и, вероятно, от меня не слишком приятно пахло. К сожалению, в Париже тогда не хватало воды, поэтому дамам из Красного Креста пришлось мыть меня в обрезанной винной бочке глубиной всего около 30 сантиметров. Я стояла в ней, а они зачерпывали воду ковшиком и лили мне на голову, пытаясь хотя бы частично отмыть волосы. Потом я попыталась сесть в эту бочку, чтобы хоть как-то вымыть остальное.

После ванны меня уложили в кровать, но уснуть я не могла. Возможно, в этом были виноваты психостимуляторы, а может, мой мозг просто отказывался выключаться. Так началась моя бессонница. Месяцами я не могла заснуть по-настоящему – лишь дремала по шесть-семь минут, просыпаясь с ощущением, что не спала вовсе. Провалиться в глубокий сон мне не удавалось. Это было мучительно.

Катя навестила меня в больнице, и я спросила, не планирует ли она поехать в Англию.

«Может быть, – ответила она. – Но сначала мне нужно вернуться в Италию и попытаться найти мужа». Он воевал там, и я понимала: она не уверена, что он жив. Хотя Катя никогда не делилась своими переживаниями, я видела, как они ее гнетут. Я хотела, чтобы у нее был выбор, и решила похлопотать за нее в Англии, когда вернусь.

Я предложила и другой вариант: «А что, если вы переедете в Африку, когда встретитесь?»

Она рассмеялась, решив, что я шучу, но я убедила ее, что это не такое уж страшное место. По крайней мере, не всегда. Что касается меня, я мечтала вернуться в Африку. Воспоминания о бескрайних равнинах манили меня. Мне так хотелось снова там оказаться. Франция же не была страной, куда я мечтала вернуться. И за исключением коротких остановок в аэропортах, которые я не покидала, я всю жизнь намеренно избегала ее.

Через 72 часа меня признали достаточно здоровой для перелета в Лондон, и 9 октября 1944 года я вылетела из аэропорта Ле-Бурже. Мне выдали форму, но самый маленький размер оказался мужским. Когда я примерила брюки, они сразу с меня упали. Чтобы хоть как-то их удержать на моих 33 килограммах, пришлось найти подтяжки. В таком нелепом виде я и вернулась в Англию.

Первым делом я попыталась разыскать вещи, оставленные у Симоны. Это были дорогие мне вещи. Я попросила Бакмастера узнать у Клода, где мои золотая ручка и пудреница, и вернуть их мне. В ответ мне сообщили, что он их не брал и что это (конечно же) моя проблема и я должна искать их сама. Возмещения не будет. Он победил. Мерзавец. Я подозревала, что пудреницу он отдал сестре, а ручку либо оставил себе, либо продал. Точной информации у меня нет.

Бакмастер также сообщил, что лично навещал Поля месяц назад, после того как пришли союзники и обстановка разрядилась. Поль и его семья были в безопасности, как и семья Багенар. Прекрасная новость.

Следующей моей заботой была Катя. Нужно было придумать, как доставить ее в Англию. Я попросила разрешить ей приехать и остаться в стране, если она захочет. Сначала мне показалось, что проблем не будет, но позже Катя прислала телеграмму: Англия отклонила ее прошение, несмотря на обещания. После всего, что она сделала для страны, это было крайне мелочное и несправедливое решение.

* * *

Мне понадобилось довольно много времени, чтобы восстановить силы и набрать вес. Когда меня наконец признали достаточно здоровой, я вернулась к тренировкам. С января 1945 года начались изнурительные курсы переподготовки, и снова я проживала в тех самых «величественных домах Англии». В отчете о моем обучении на STS 35 (Болье) отмечены хорошая память, ясность ума и самостоятельность. Я дала понять, что не хочу быть организатором – только радистом, а полевую работу лучше оставить другим.

Также они написали, что я полна решимости достичь своих целей.

Затем я вернулась в STS 51 (Данэм-хаус) для дополнительной парашютной подготовки. Там подчеркнули, что мои навыки улучшились с момента первоначального обучения и, «несмотря на хрупкое телосложение, приземления проходят легко, а спуски оцениваются как удовлетворительные». Этот опыт сильно отличался от моей первой парашютной подготовки, и мне это очень нравилось. Настолько, что я попросила разрешить мне выполнить четыре прыжка вместо положенных для женщин трех. Мой запрос отклонили, чтобы не создавать прецедент. Зато на этот раз я получила допуск первого класса, что меня очень обрадовало.

После переподготовки, которая длилась первые три месяца 1945 года, мне было поручено вернуться в поле. Я получила задание высадиться в Германии под новым кодовым именем Руталь – (почти) Латур наоборот. Моя задача состояла в том, чтобы помочь вывезти польскую семью, работавшую на УСО, до прихода русских. Но к тому времени, как подготовка к отправке была завершена, быстрое наступление союзников сделало ее ненужной. Операцию отменили.

Узнав об этом, я почувствовала облегчение. Я была благодарна, что для меня война закончилась. Я слышала, что поляку удалось выбраться, но его жену и детей задержали. Кажется, их отправили в Сибирь.

30 апреля 1945 года, когда советские войска приближались к Берлину, Гитлер в своем бункере покончил с собой. Неделю спустя, после официальной капитуляции Германии, Черчилль обратился к нации, воодушевив народные массы по всему миру:

Да благословит вас всех Бог. Это ваша победа! Это победа свободы в каждой стране. За всю нашу долгую историю мы никогда не видели более великого дня, чем этот. Каждый, мужчина или женщина, сделал все, что мог. Каждый внес свой вклад.

Внизу толпа громко пела «Land of Hope and Glory»[9]. Этот момент надолго останется в памяти. День Победы в Европе, 8 мая, был грандиозным событием. В этот день союзники официально приняли безоговорочную капитуляцию вооруженных сил Германии, и война в Европе завершилась.

По всему Лондону висели флаги Великобритании, а горизонт был освещен прожекторами и фейерверками. Люди выходили на улицы, пели, танцевали, смеялись и праздновали. Были уличные вечеринки, танцы конга вокруг костров, и повсюду – знак V, символизирующий Победу. Толпы на Пикадилли, Трафальгарской площади и в других знаковых местах – зрелище невероятное.

До 15 августа 1945 года, Дня Победы в Японии, пройдет еще три месяца. США сбросят бомбы на Хиросиму (6 августа) и Нагасаки (9 августа). Формальная церемония капитуляции, которая состоится на борту линкора «Миссури» в Токийском заливе 2 сентября, официально завершит Вторую мировую войну.

* * *

В 1945 году умерла последняя из пленных женщин Секции F УСО. Виолетту Сабо задержали во время ее второй миссии в Салон-ла-Туре в июне 1944 года. Дениз Блох также была арестована в Сермезе в том же месяце, а Лилиан Рольф – месяцем позже, в июле 1944 года в Нанжи. Всех трех казнили в концентрационном лагере Равенсбрюк примерно 5 февраля 1945 года выстрелом в затылок. Гитлеровский «Приказ о коммандос» 1942 года все еще выполнялся – а ведь прошло уже шесть месяцев после освобождения Парижа! Никаких законов войны, никакой Женевской конвенции. Этот факт ужасает: они продолжали выполнять приказы, хотя итог войны был уже очевиден. Мы все знали, что нас могут ждать пытки и казнь, но я гнала от себя мысль о том, что когда-нибудь это случится со мной. Просто изо всех сил старалась прожить еще один день и не попасться.

Ивонн Руделла умерла от тифа в Берген-Бельзене 24 апреля 1945 года, через восемь дней после освобождения лагеря. Она была задержана почти за два года до этого, в июне 1943-го, в Брасье. И наконец, Сесили Лефорт, которую схватили в Монтелимаре в сентябре 1943-го: она умерла в газовой камере концлагеря для молодежи Уккермарк рядом с Равенсбрюком 1 мая 1945 года, на следующий день после того, как Гитлер покончил с собой.

Тот ужас, через который прошли эти женщины перед смертью, не поддается описанию. Я могла бы рассказать гораздо больше, но это слишком тяжело. Пожалуйста, прочтите об этом, прочтите о них. Милая Лилиан… Подумать только, ее отец считал, что ее отправляют на более безопасную работу в Англию. Мы вместе начали работать в УСО, казалось, целую вечность назад. Я выжила – в отличие от этих несчастных женщин, к которым испытываю бесконечное уважение.

* * *

Но для меня все пережитое тоже не прошло бесследно, и вскоре это стало очевидно. Внезапные навязчивые воспоминания начались почти сразу по возвращении в Англию и преследовали всю жизнь. Я благодарна судьбе за то, что мне ни разу не пришлось прибегнуть к насилию и я никого не убивала, – я бы не хотела снова и снова переживать эти моменты.

Меня могло зацепить что угодно: запах, плач ребенка, чья-то походка – и в ту же секунду я снова оказывалась во Франции, хотя была полностью в сознании. Иногда кошмары будили меня, и я просыпалась в холодном поту, вся мокрая.

Мне постоянно снилось одно и то же: я слышу чье-то дыхание и должна догнать этого человека, чтобы не дать ему уйти. Я следую за дыханием, но на перекрестке теряю след и не понимаю, куда оно пропало. Меня охватывает паника. Мне бы только узнать, чье оно было, – но вокруг никого, а я должна его остановить. И конечно же, когда я просыпаюсь, заснуть уже невозможно, ведь все продолжится снова. Так всю ночь без сна я думаю только об этом.

Я говорила об этом с психиатром ВВС, и мы решили, что причиной мог стать случай, когда я прервала высадку группы «Джедборо», используя S-Phone. В июне 1945 года в моем досье отметили, что «после краха Германии мисс Латур страдает от сильного нервного напряжения. Недавно ее осмотрел психиатр Министерства авиации, который рекомендовал немедленно демобилизовать ее из WAAF». В сентябре того же года я также стала почетным офицером WAAF, но к тому времени это уже не имело значения, поскольку я оказалась в своей любимой Африке. Меня демобилизовали в июле 1945 года.

Я была рада, что моя служба подошла к концу. Меня расспросили о полевой работе для отчета, и я рассказала все, что нужно было им знать. «Exit-интервью», как это сейчас называют. Было отмечено, что я отправила 135 сообщений и буду награждена за свои заслуги орденом Британской империи. Я попросила, чтобы Катю тоже отметили как моего курьера и помощника, а заодно указала, что мадам Дюран, дочь моих «бабушки и дедушки», также заслуживает признания за свой вклад. В начале войны, в 1940 году, она прятала сбежавших французских заключенных и помогала им добраться до неоккупированной Франции, используя поддельные документы. Когда я была там в 1944-м, она стояла на страже, пока я передавала сообщения, и помогала нам прятать радиостанции и батареи, когда навещала дом своих родителей. Ее мужа подозревали в коллаборационизме, поэтому она рассталась с ним в 1942 году, полностью посвятив себя делу освобождения.

Когда уже в 90 лет я наконец увидела свое досье, я усмехнулась, прочитав один комментарий: «Полагаю, что с Клодом де Бессаком ей было очень неприятно работать». Это было верное предположение.

* * *

Пока я готовилась покинуть Англию в конце 1945 года, я нашла две дорогие моему сердцу вещицы, отложенные когда-то на хранение: красивые красные туфли, купленные в Лондоне перед отъездом, и обезьянью лапку – талисман на удачу от Ньямы Ньоки из Бельгийского Конго. Вместе они выглядели совершенно нелепо.

Мне было трудно представить, что когда-либо я снова надену что-то столь же красивое, как эти туфли. Возможно, снова настанет время, когда все, о чем мне нужно будет думать, – это красивое платье и эти великолепные красные туфли на каблуке, но, похоже, это будет уже другая Пиппа. Тем не менее я взяла их с собой: будущей Пиппе они могли бы пригодиться.

Я покрутила талисман в руке, понюхала его, а затем закрыла глаза и сказала про себя: «Спасибо». Ньяма обещал, что он защитит меня, и так и произошло. Я точно заберу его с собой обратно в Африку.

Вернувшись в Бельгийское Конго, я сначала остановилась у друга детства – грека, который держал там магазин. Я видела, что волнения все еще продолжались, и решила, что будет разумно переехать на равнины Серенгети к тете Аде и дяде Эрику. Их дом казался мне родным, а величие и свобода животных, которые его окружали, наполняли любовью к этому месту. Это меня исцеляло. В своем воображении я могла вернуться туда в любое время – и во время войны мысленно часто это делала. Нередко я пыталась представить, какой будет та, прежняя жизнь. Могу ли я ее вернуть? Оказалось, что могу!

Война была изнурительной. Я так устала от двойных агентов, коллаборационистов, от невозможности кому-либо доверять. И поэтому, вернувшись в Африку, сознательно установила для себя несколько правил. Война закончилась. Думай так, как будто ее не было. Выкинь ее из головы. Вот почему я о ней не говорила. Никогда. Войну нужно было похоронить и забыть, обсуждая лишь с теми, кто был там и действительно понимал, о чем речь.

Я снова связалась с Катей, чтобы узнать, хотят ли они с мужем (она действительно его отыскала) приехать сюда и жить со мной в Африке. Я честно рассказала о надвигающихся беспорядках и потенциальных конфликтах. Ответ Кати был прост: это хорошее предложение, но они с мужем хотели бы остаться в Италии. «С нас хватит. Хватит войны. Я больше не могу». Она закончила свое письмо вопросом, не хочу ли я переехать в Италию. Я не хотела: моим домом была Африка. Мне просто нужно было снова найти семью и более спокойное место для жизни.

Но, прежде чем уехать, мне нужно было навестить еще одного человека – Ньяму Ньоку, колдуна, подарившего мне обезьянью лапку на удачу, когда я в 12 лет впервые покидала Бельгийское Конго. Теперь мне было 24.

Я нашла его там, где и ожидала. Он постарел, на лице прибавилось морщин, но в остальном он не изменился. Ньяма сразу узнал меня: об этом мне сообщили его широкая беззубая улыбка, радостный смех и приветственное движение руки от бедра к голове. Да, я определенно стала выше за это время. Я повзрослела, может быть, стала мудрее и, безусловно, разочаровалась в людях.

Мы коротко поговорили с ним на суахили, прежде чем я достала драгоценный талисман, который он много лет назад подарил взволнованной 12-летней девочке, покидающей единственную страну, которую она знала. Ньяма кивнул с мудрой улыбкой и взял его в руки. Я рассказала, сколько раз он меня спасал, и поблагодарила за заклинание, наложенное много лет назад. Головой я понимала, что сама была хозяйкой своей судьбы и что жизненные события не предопределены свыше, но часть меня все же верила в его магическую силу.

Он внимательно осмотрел лапку обезьяны. Я подумала, что, возможно, он решит совершить над ней какой-то новый магический обряд, но вместо этого он резко бросил ее на землю, схватил тяжелый инструмент и разнес ее на куски, а затем отшвырнул в сторону.

После этого он торжественно объявил: «Теперь она тебе не нужна. Свою работу она выполнила».

И с этим напутствием от Ньямы я покинула Бельгийское Конго и отправилась в Кению. Теперь моя жизнь была в моих руках. Только я решала, как ее проживу. И была готова открыть следующую главу, что бы ни принесла мне моя необычная жизнь.