Как только наступил август, события стали развиваться быстрее. Во время одного из сеансов связи я получила необычно длинное сообщение из Лондона – 20 минут непрерывной записи, тогда как обычно передача занимала не больше пяти. К тому моменту, как я закончила, рука уже отказывалась писать. Позже я выразила свое недовольство: оставаться в эфире так долго, как в тот день, было слишком рискованно.

Расшифровав сообщение, мы получили много информации, которую следовало переварить. Возможно, это был наш последний сеанс связи. Освобождение Парижа было неизбежным, и мне предстояло выбраться отсюда, добраться до столицы, а оттуда меня бы эвакуировали обратно в Англию. Я должна была сообщить союзникам о себе, используя правильные коды и идентификационные данные. Американцам, которые находились поблизости, приказали помочь любому сотруднику УСО, которому нужно покинуть зону боевых действий. Но без пропуска я не могла двинуться с места – его должны были выдать именно они.

Точно так же дела обстояли и с Катей. Казалось, конец уже близок. Нам оставалось только добраться до Парижа.

* * *

Клода с Лиз нигде не было, поэтому мы с Катей были предоставлены сами себе. Мы решили отправиться в Шамженете, расположенную неподалеку: я хотела в последний раз встретиться с Симоной и попрощаться со своими «бабушкой и дедушкой». Еще мне нужно было в Бэ, чтобы увидеться с Полем.

Район, где все они жили, стал ареной опасной игры в возмездие, и ставки были высоки. В первые дни августа Сопротивление ежедневно атаковало немецкие объекты. В ответ немцы убили местного священника и нескольких заложников – теперь это превратилось в обыденность. Немцы также попытались поджечь в Бэ фермерский дом, где жил слепой от рождения мужчина. Перед тем как уйти, они расстреляли его из пулемета. В отместку позже в тот же день в этом районе Сопротивление убило нескольких немцев. Они даже организовали временный лагерь для военнопленных, охраняемый русскими дезертирами под надзором Сопротивления. В результате трагической ошибки Королевские ВВС также разбомбили колонну беженцев, приняв их за немцев. Повсюду царили хаос и смерть.

Машину Поля остановили и обыскали эсэсовцы. Он объяснил, что кровь на рубашке осталась после принятия родов, и даже показал щипцы, которыми пользовался, но ему не поверили. Его уже поставили под прицел, но, к счастью, вмешался немецкий офицер, знавший Поля, и остановил расправу. Он сел в машину с Полем, чтобы проводить его домой, и по дороге спросил на плохом французском, может ли Поль простить его коллег за то, что его чуть не убили. Он объяснил: измученные постоянными террористическими атаками Сопротивления, солдаты порой начинали стрелять без разбора. Выйдя из машины у въезда в Бэ, он оставил Поля, и тот решил не ехать домой, а направился к дому матери. Это было мудрое решение. Там ему сообщили, что его дом окружен: имя Поля выдал эсэсовцам местный пьяница. Полю нужно было немедленно бежать.

Поль провел ночь в ближайшем лесу, а затем пешком добрался до заброшенного фермерского дома своей матери, Ла-Руазьер, на окраине Шамженете. За 48 часов до этого он предусмотрительно отправил туда жену и двоих детей, заметив, что накал насилия с обеих сторон растет. Ла-Руазьер стал убежищем Поля до прихода освободителей и восстановления порядка. Он бросил свою верную машину, поскольку она была слишком хорошо известна, и с тех пор его единственным транспортом стал велосипед.

Именно в такое неспокойное время я приехала, чтобы попрощаться с Симоной. Я передала ей информацию, которую сообщили мне из Лондона. По хаосу, царившему вокруг, мы обе понимали, что ситуация крайне напряженная.

– Мне нужно уехать, – сказала я ей, зная, что она меня поймет, как никто другой.

– Да, тебе пора, – ответила она.

Я надеялась, что с ней все будет хорошо и что они с Жоржем и их маленьким сыном в безопасности и, если надо, пройдут через все предстоящие испытания. Они были отважными патриотами, не раз рисковавшими жизнью ради освобождения, и заслуживали счастья и покоя.

– Спасибо за все, – сказала я. – Ты была для меня очень важным человеком.

Мальчику исполнилось 11 месяцев, и он уже почти ходил.

– Ты пропустишь его первый день рождения, – сказала Симона с теплой улыбкой.

– Да, пропущу, – ответила я. – Но этот счастливчик получит самый лучший подарок – освобожденную Францию.

– И крепкое здоровье, – добавила она. – Ему больше не придется так часто видеть врача.

Мы рассмеялись, и малыш, уловив наше приподнятое настроение, тоже улыбнулся. Он, к счастью, ничего из этого не запомнит.

Когда я попросила Симону вернуть золотую ручку от Бакмастера и золотую пудреницу от Веры, ее ответ меня ошеломил:

– Они у Клода – он сказал, что отвезет их обратно в Англию для тебя.

Это не было похоже на любезность со стороны Клода, но я не хотела обременять Симону своими подозрениями. Она добавила, что один из местных фермерских сыновей был свидетелем ее разговора с Клодом и мог это подтвердить. Я решила, что разберусь с этим в Лондоне. Главное – добраться туда первой. Попрощавшись, я повернулась и оставила Симону с ее маленьким сыном на руках. Совсем как тогда, когда я впервые ее встретила.

Многие фермеры уже покинули эти края, включая моих «бабушку и дедушку»: они бежали на юг, чтобы не попасть под обстрел. Моя радиостанция осталась в их доме, и я воспользовалась ею, чтобы сообщить в Лондон о своем отъезде. Это был необычный сеанс связи, поэтому я отправила сообщение с пометкой «экстренное». В коротком сообщении говорилось, что я покидаю Шамженете: «Расчетное время прибытия в Париж IMI». IMI – это трехбуквенный радиокод, означающий вопросительный знак: я понятия не имела, когда доберусь до Парижа. Я выключила передатчик, не дожидаясь ответа, и собрала запас психостимуляторов, чтобы быть начеку всю дорогу до Парижа. Путь до него и в мирное время был долгим, а в военное казался и вовсе бесконечным.

Когда я вышла из дома, соседний фермер узнал меня и помахал рукой. В отличие от других, он решил остаться. Мы не говорили о том, куда делись мои «бабушка с дедушкой» или какие у меня планы. Кажется, он догадывался, что я задумала, но виду не подал. Он тепло обнял меня и внимательно посмотрел в глаза, чтобы убедиться, что я расслышала его напутствие: «Будь осторожна, Полетт, очень осторожна».

Моей последней остановкой был Ла-Руазьер, где я хотела повидаться с Полем. Он выглядел изможденным. Прощание было быстрым: мы оба понимали, что мне нужно как можно скорее отправляться в путь, пока меня не поймали. Да и в любом случае слова были излишни. Поль всегда прикрывал меня, и трудно было осознавать, что пришлось пережить за последние три месяца. Казалось, прошло гораздо больше времени. Я впервые увидела его 2 мая 1944 года, а прощалась с ним 8 августа. Больше я его никогда не увижу.

* * *

Мы с Катей решили отправиться на север, в район Вира, в сторону Кана. Мы не хотели оказаться в эпицентре конфликта, поэтому поехали туда позже, надеясь связаться с людьми, которые, как мы рассчитывали, могли бы помочь нам выбраться. Сен-Ло и Вир были освобождены американцами, а Кан – британцами. Мы были уверены, что где-то поблизости сможем найти помощь. Затем мы с Катей расстались, решив, что разумнее будет двигаться поодиночке, и зная, что встретимся в какой-то момент на заранее оговоренном маршруте. Она отправилась в путь первой.

Все три города, в которых мы провели столько времени за последние три месяца, теперь лежали в руинах, и видеть их в таком состоянии было тяжело и тревожно. Кан, расположенный на пересечении нескольких автомобильных и железных дорог, был стратегически важным объектом для обеих сторон. Земля к югу от города была более ровная и открытая, чем территория к северу и западу, что привлекало командующих ВВС союзников: здесь можно было разместить больше самолетов. Город оказался ключевой целью еще со Дня Д, когда большая его часть полыхала в огне от бомбардировок союзников, и продолжал оставаться ею впоследствии. Я видела дым со стороны Кана во время своих поездок после высадки союзников в Нормандии и понимала, что ситуация будет лишь ухудшаться, пока одна из сторон не возьмет город полностью под свой контроль. В итоге он был почти стерт с лица земли непрерывными бомбардировками союзников и ожесточенными наземными боями, что привело к огромным потерям среди французских мирных жителей. После битвы от довоенного Кана мало что осталось, а восстановление растянулось на 20 лет.

Вир, расположенный южнее Кана, американцы освободили 7 августа. Мы с Катей думали, что именно здесь у нас будет больше всего шансов получить свои билеты на свободу. Из сообщения Лондона мы знали, что Управление специальных операций предупредило американцев о своих агентах на местах и попросило оказать им любую посильную помощь. У меня были наготове документы, удостоверяющие личность, коды и имена: американцам нужно было связаться с Лондоном, чтобы подтвердить мою личность и выдать необходимый пропуск, с которым мы могли безопасно добраться до Парижа, минуя заминированные дороги.

Дороги вокруг Вира были разбиты танками – растительность уничтожена, ветки обломаны машинами, продиравшимися через ландшафт. Эти острые сучки стали роковыми для одного молодого француза, которого насадили на ветку дерева, словно кусок мяса на вертел. Он был еще жив – едва-едва – и сжимал в руке фотографию. Я хотела просто пройти мимо – в конце концов, что я могла сделать? Ничего. Он просто ждал смерти.

Но потом подумала, что могу подарить ему крупицу надежды. Я наклонилась и прошептала: «Держись, скорая помощь уже близко». Я знала, что это неправда, что он скоро умрет, но он слабо улыбнулся, и я пошла дальше. Я подумала, что не чувствую того волнения, которое, наверное, должна была бы испытывать. Смерть стала слишком привычной.

Затем, через пять минут после того, как я увидела того несчастного парня, я наткнулась на мертвую лошадь – и обнаружила, что рыдаю во весь голос. Я опустилась на колени и обняла ее. Мухи вились над телом, и я отгоняла их, гладя ее по прекрасной шерсти, поправляя гриву. Тело лошади было еще теплым – она умерла совсем недавно. Бедняжка, вероятно, в испуге сбежала с местной фермы и угодила под танк. Она не хотела войны. Она просто жила своей жизнью и не понимала, что происходит вокруг. Это было так странно. Я могла оставаться равнодушной к умирающему человеку; я уже видела их слишком много. Но мертвое животное вызвало во мне бурю эмоций.

Перед тем как войти в Вир, я обратила внимание на разрушенное здание. Мне показалось, что там можно немного отдохнуть, и, что удивительно, мне даже удалось ненадолго заснуть. В те дни я, кажется, никогда не спала глубоко или достаточно долго, но тень под руинами делала это место вполне подходящим для короткого сна. Проснувшись, я увидела, что неподалеку спит немецкий солдат. Его не было рядом, когда я засыпала, и меня охватил ужас от мысли, что я не заметила, как он появился.

Я попыталась нащупать пистолет, но не смогла. Я ничего о нем не знала – ни кто он, ни почему здесь оказался, – но решила, что он не представляет угрозы.

Тихо поднявшись, чтобы уйти, я заметила, что он проснулся. Мы встретились взглядами – это был довольно сюрреалистичный момент, – но он не сделал ничего, что заставило бы меня почувствовать угрозу. Я заметила, как его взгляд упал на чулок с тремя репами внутри, который я держала, а затем он быстро отвел глаза.

– У тебя теперь есть еда, – сказала я.

Он покачал головой.

– Нет, – возразила я, – у тебя есть еда. Я смогу купить еду, когда доберусь до американцев и союзников. А ты нет.

Я отдала ему все, что у меня было, и ушла.

* * *

Как и большинство городов в Нормандии, Вир после бомбардировок лежал в руинах. Американский штаб я нашла буквально по запаху. Соблазнительный аромат привел меня к группе мужчин, готовивших еду для солдат.

Первый, с кем я заговорила, окинул меня взглядом с ног до головы – видимо, из-за моего внешнего вида.

– Да, я ночевала на улице, – сказала я, – и да, американское пончо мы украли – извините.

Разобравшись с этим, я объяснила, зачем пришла:

– Думаю, мне нужно здесь отчитаться. Я должна поговорить с кем-то из отдела разведки.

– Конечно, мэм, – последовал лаконичный ответ.

Я направилась за ним в палатку, где офицер армии США попросил показать документы, а затем отнес их другому офицеру, прежде чем вернуться с неожиданным ответом:

– Нам придется задержать вас, пока мы с этим не разберемся.

Они не смогли подтвердить мою личность. Документы, которые я им предложила, принадлежали 14-летней продавщице мыла из Бельгийского Конго, приехавшей из Парижа, но в Лондоне меня все еще считали «29-летней секретаршей из Лиона». Разница существенная! Я не сообщила Лондону о своей новой легенде, когда Поль ее сменил, и теперь расплачивалась за эту бюрократическую ошибку. Я не знала, чем все это обернется. Мне очень нужен был кто-то на французской стороне, чтобы их успокоить, но это казалось почти нереальным.

Меня отвели в сломанную машину скорой помощи и велели ждать, пока они не проведут дополнительные проверки. Я была фактически арестована и находилась у них в плену. Машина скорой помощи была под охраной, и стало ясно, что я никуда не поеду, если ситуация не прояснится.

Должно быть, я просидела там около часа, гадая, что будет дальше, когда из ниоткуда появился мужчина. Представившись как Джайлз, он сказал, что знает меня, потому что знаком с Катей.

– Вы знаете, где она? – спросила я.

– Нет, извините, не знаю, – ответил он, – но полагаю, что она уже получила пропуск и уехала.

Джайлз сказал, что, вероятно, сможет уладить вопрос с идентификацией. Это был словно подарок судьбы. Но кто он такой? Я ничего о нем не знала. У него был французский акцент, но в нем было что-то необычное. Я никак не могла понять, что именно. Он из MI6? Может быть. Он русский? Не исключено. Он из УСО? Не уверена. Выясню ли я правду? Вероятно, нет. Но было видно, что американцы его знают и доверяют ему, а это было самое главное.

Джайлз добыл нам немного еды, которую выдали в небольшой жестянке. Он предупредил, что на разбирательство уйдет день или около того, и предложил мне устроиться на кровати в машине скорой помощи. Я была измотана и, даже несмотря на то что поспала днем, моментально заснула. Возможно, потому, что лежала на кровати – к такому я не привыкла. Уже почти засыпая, я почувствовала, как мне под голову положили подушку и укрыли одеялом. Такой заботы я давно не ощущала.

Когда через несколько часов я проснулась, вездесущий Джайлз был снова рядом (он вообще уходил?) с хорошими новостями. К этому моменту прошло уже пять часов с моего прибытия.

«Теперь все в порядке; вы больше не задержаны. Я за вас поручился». Он вручил мне бесценный пропуск от американцев и предложил присоединиться к группе беженцев, которая собиралась покинуть город – разумеется, пешком. Перед тем как мы ушли, солдат рассказал нам, сколько мы можем проходить каждый день – дни все еще были длинными, а ночи короткими, – и предложил места для ночевок.

Остальные в группе тоже направлялись в Париж. Нас предупредили, что мы должны использовать наши пропуска и следовать по самым безопасным маршрутам, которые не всегда были самыми быстрыми. Я разглядывала карту, которую показывал нам солдат, и заметила, что на некоторых участках маршрут возвращается к побережью, – эти земли теперь контролировали союзники.

Чтобы пройти пешком весь путь, нам, вероятно, потребовалось бы от шести до восьми недель, но ближе к столице союзники могли помочь с транспортом. Освобождение Парижа было уже не за горами.

* * *

Когда группа из 20 человек отправилась в путь, по-видимому удовлетворенная полученными инструкциями, Джайлз повернулся ко мне и сказал: «Ладно, теперь идите». Было странное ощущение – как будто он был моим проводником к свободе, прочь от этого хаоса. Я поблагодарила его и пошла забрать свой велосипед у другого американского солдата, который надежно его припрятал. Вытолкав велосипед из охраняемой зоны, я направилась к группе беженцев, которые готовились начать путь. Я задумалась: сколько километров мне довелось проехать по Нормандии на этом велосипеде за последние несколько месяцев? Сотни. Теперь он отправлялся со мной в последнее путешествие в один конец.

Я как раз собиралась сесть на велосипед и начать крутить педали, как вдруг из ниоткуда появился молодой человек и попытался вырвать его у меня из рук. Я оттолкнула его, крикнув: «Нет! Это мое, не отдам». Мы начали бороться, и он ударил меня по голове – довольно сильно, чуть не сбив меня с ног.

Это ошеломило меня, но то, что произошло дальше, потрясло еще больше. Кто-то позади меня выстрелил мужчине прямо в лицо. Он рухнул на землю, а я застыла, не в силах вымолвить ни слова.

– Посмотри на его руку – у него нож, – раздался знакомый голос.

Это был Джайлз. Он заметил опасность и мгновенно ее устранил.

– Он не тот, за кого себя выдает, – продолжил он.

Я думала, что он местный беженец.

– Немцы тоже выбрасывают свою форму и крадут гражданскую одежду, чтобы сбежать. Будьте осторожны.

Группа ушла вперед и уже скрылась из виду. Джайлз махнул рукой в ее сторону:

– Вам нужно идти.

И я пошла. Каким-то чудом я нашла в себе силы, о которых даже не подозревала, и быстро начала крутить педали, чтобы догнать группу. Почти доехав до них, я бросила велосипед на обочине и пошла дальше пешком, присоединившись к замыкающим. Я не собиралась больше сражаться за велосипед, который пользовался таким спросом: идти пешком было безопаснее.

Маршрут проходил мимо того разрушенного здания, где я однажды проснулась и увидела немецкого солдата. Оглянувшись, я заметила пару ног, торчащих из руин. Возможно, он снова заснул – а возможно, был ранен, а я не заметила. Любопытство привело меня обратно к обломкам. Солдат лежал у стены – мертвый. Он был ранен в грудь. Союзники, должно быть, прошли рядом, увидели его там, совершенно безоружного, и убили. Это меня разозлило. Он был безобиден. На вид ему было лет 17. Но я заметила, что он съел всю мою репу. На миг это заставило меня улыбнуться, прежде чем гнев вновь захлестнул меня.

* * *

В нашей группе были люди всех возрастов. Я шла в хвосте и подружилась с пожилой женщиной: она сказала, что ее зовут Берта. Мы двигались вместе уже почти весь день, когда я услышала позади звук двигателя приближающегося истребителя. Все внутри меня сжалось. Мощный гул «Мерлина» прекрасен, если он на твоей стороне, но не когда «Спитфайр» берет на прицел тебя. Я думала: неужели они не видят, что мы беженцы? Но, видимо, нет – по какой-то причине пилот подумал, что мы группа беглых немцев, и намеревался всех нас расстрелять.

За долю секунды все осознали опасность, и большинство запаниковало. Я схватила Берту за руку, развернулась лицом к приближающемуся самолету и бросилась ему навстречу. Это казалось нелогичным, но я знала, что так правильно – бежать назад, а не вперед, то есть в направлении огня. Большая часть группы побежала вперед, подальше от угрозы, что было совершенно естественной реакцией.

Приблизившись, «Спитфайр» открыл огонь. Дорога оказалась усеяна телами. Выжило лишь несколько человек, включая нас с Бертой. Я жестом дала ей понять, что нам следует сойти с дороги и пробираться через поле, где пасся скот. Нас так учили, и я знала: там мин не будет. Берта сначала колебалась – она доверяла только тем местам, что союзники отмечали знаками «разминировано». Но я считала, что этим знакам верить не стоит. Я лично видела, как немцы и французы переставляли их на заминированные поля. Людям никогда нельзя доверять – только животным.

Идти по полю среди коров было приятно. Так безмятежно, так спокойно – как раз то, что было нужно после нашего чудесного спасения. Когда день подходил к концу, я нашла в лесу место для ночлега, и мы обе быстро уснули.

Проснулась я с рассветом, и, когда открыла глаза, в первую очередь стала беспокоиться о том, как Берте спалось после травмирующих событий предыдущего дня. Она не откликнулась на мой первый толчок, поэтому я толкнула ее второй раз, немного сильнее, но вскоре поняла, что что-то не так. Я увидела ее застывшее лицо. Она умерла. У Берты не было явных ран – я проверяла это накануне. Скорее всего, сердце не выдержало шока. Лесная полянка, где мы остановились, казалась мирным местом, достойным стать ее последним пристанищем; только ведь я не знала, что так оно и случится.

Перед уходом я взяла туфли Берты. Мои уже сильно износились и были очень неудобными. Новые туфли оказались чуть великоваты, как и ей самой: она рассказывала, что сняла их с мертвого на обочине. И теперь цикл повторился. Я надеялась, что на мне он закончится и я стану их последним владельцем. Теперь до Парижа наверняка не так уж и далеко.

Я перевернула Берту, чтобы птицы не выклевали ей глаза, и пошла искать дорогу – и группу, к которой могла бы присоединиться.

* * *

Жизнь в дороге со временем становилась все тяжелее. Дни сливались в недели, и единственными константами оставались восход и закат солнца да потребность в воде. Большинство групп шли пешком; иногда встречались лошади и повозки. Кроме нас по дороге шагали только военные, и при встрече мы просто отходили на обочину и ждали, пока они пройдут мимо.

Я не всегда оставалась с одной группой. Иногда, когда все останавливались на ночевку, я шла дальше. Думала, что Катя где-то впереди, и хотела ее догнать. Она использовала тот же пропуск от американцев, что и я, а значит, шла тем же маршрутом, поэтому я надеялась встретить ее где-нибудь по пути. Кроме того, мне хотелось добраться до Парижа как можно быстрее. Ходили слухи, что его освободили (это произошло 25 августа), и я знала: если доберусь туда, то смогу вернуться в Англию. Однако был и другой возможный исход: Катя погибла или попала в плен к немцам – но я старалась об этом не думать.

Еды не было. Фермы пустовали: кто-то ушел, потеряв дом под бомбежкой или оставшись без куска хлеба; другие, опасаясь, что война докатится до них, искали убежища в каком-то воображаемом краю и тоже присоединились к массовому исходу. Третьи были мертвы. Никогда не знаешь заранее, какая судьба постигла хозяев. Мы брали все, что удавалось найти, но, поскольку немцы побывали здесь первыми, чаще всего нам уже не доставалось ничего. Раньше я довольно легко могла найти репу, но теперь и ее почти не осталось. Однажды мы увидели гуся, и трое мужчин из нашей группы сцепились из-за того, кому достанется добыча. В итоге птица вырвалась из рук. Фермеры обычно вырывали несколько перьев, чтобы гуси не улетели, но этот, похоже, какое-то время жил без хозяина и смог подняться в воздух.

Когда долго не ешь, со временем перестаешь чувствовать голод. К тому же поиск пропитания требует времени и энергии, а их и так было мало. Утолить жажду проще – на дне больших канав Нормандии обычно была вода, которая выглядела довольно чистой. Я зачерпывала ее ладонями, пытаясь напиться. Также я всегда высматривала по пути колодцы на фермах, чтобы пополнить запасы, а пару раз даже раздобыла одежду, оставшуюся висеть на импровизированных бельевых веревках. Все, что у меня было, – это одежда на мне и пара изношенных ботинок.

Спала я в основном в лесах (на самом деле практически не спала, хотя и была совершенно измотана). Запас лекарств, который я привезла из Шамженете, помогал мне не заснуть. Я принимала по одной таблетке каждые пару дней. Но все равно было тяжело. Иногда я чувствовала, что иду, наклонившись вниз, словно подбородок тянет меня вперед, а тело нехотя плетется за ним. Сама мысль о долгом, глубоком сне казалась невозможной.

Однажды днем наша группа остановилась отдохнуть, но я под воздействием психостимулятора решила идти дальше и найти другую. В группе всегда было безопаснее, и я знала, что впереди обязательно будет еще одна. И конечно же, через полчаса я заметила людей. Они дрались, поэтому я подождала в стороне, пока все не утихло, не желая вмешиваться. Группа ушла, оставив одного парня лежать на земле. Когда я подошла к нему, я увидела, что его забили насмерть.

Он истекал кровью. Кровь заливала голову, текла изо рта, кожа на лице была частично содрана. Один его глаз выпал из глазницы и болтался на щеке. Позже я довольно часто видела этот глаз во сне. Такое, увидев однажды, уже не развидишь.

Он был одним из тех, о ком предупреждал меня Джайлз. В группе знали, что он переметнулся на другую сторону ради собственной выгоды, и не считали его своим. На нем была французская гражданская одежда, но он не догадался сменить немецкие ботинки на французские туфли – или вовсе обойтись без них. Теперь его обувь досталась кому-то другому. Немецкая кожа была прочной и удобной для длительной ходьбы, но я подумала, что новому владельцу лучше держаться среди знакомых, иначе его могла ждать та же страшная судьба, что и этого парня.

* * *

Когда мы добрались до Фалеза, стояла, наверное, середина сентября. В конце августа здесь произошло крупное сражение, в ходе которого союзники окружили и уничтожили значительную часть немецких войск. Теперь запах этого места разносился повсюду на восемь-десять километров. Чем ближе я подходила, тем сильнее становился смрад. Повсюду были мертвецы. Они были везде – тысячи тел. И мертвые лошади. Мне хотелось плакать, когда я увидела лошадей, но я была настолько измотана (и, вероятно, обезвожена), что, несмотря на колоссальный прилив эмоций, не пролила ни одной слезы. Просто стояла в оцепенении. Лошади лежали, все еще привязанные к своим повозкам, расстрелянные в коридоре смерти. И снова эти бедные животные оказались втянуты в войну, к которой не имели никакого отношения. За последние несколько месяцев я видела много смертей, но именно животные действительно трогали меня сильнее всего. Я ненавидела людей за то, что они сделали.

Нашей группе потребовалось около недели, чтобы пройти через район Фалеза, – как и большая часть этого путешествия, маршрут не был прямым, и мы прошли гораздо большее расстояние, чем нужно было бы до войны. Выданные средства мне очень помогли. Мы спешили: из-за ужасного запаха было трудно дышать. Много лет спустя я чувствовала этот запах от своих волос – я даже коротко подстриглась, чтобы от него избавиться. Все говорили: «Ничем не пахнет». А я отвечала: «Пахнет. Я чувствую этот запах. Это запах смерти».

Позже я узнала, что, пока я была в Фалезе, в Германии казнили еще четырех моих соотечественниц из Секции F Управления специальных операций. Иоланда Бикман, Мадлен Дамерман, Нур Инаят-Хан и Элиан Плевман были убиты выстрелом в затылок в концентрационном лагере Дахау 13 сентября 1944 года. Нур продержалась в плену дольше всех: ее арестовали еще в октябре 1943 года в Париже. Иоланду, Мадлен и Элиан задержали соответственно в январе (Сен-Кантен), феврале (Шартр) и марте (Марсель) 1944 года. Опять же – хорошо, что я тогда этого не знала.

После Фалеза все стало проще и, как и предполагал американский солдат в Вире, в сторону Парижа уже направлялись грузовики союзников. Я была очень благодарна, что меня подвез один из них. Я знала только одно место в Париже, куда мне хотелось бы попасть, и это была La Coupole. К этому времени мои ноги в туфлях Берты уже были ужасно стерты и я едва могла идти. Ковыляя по дороге, я думала о Берте и о человеке, который носил эти туфли до нее.

Через 20 минут ходьбы от того места, где меня высадил грузовик, я добралась до Монпарнаса, своего старого района. Снова переступить порог La Coupole было чем-то нереальным. Замерев, я смотрела на столь знакомый мне декор 1930-х годов. И там оказался Иван – надежный, милый Иван. Я, должно быть, выглядела ужасно, но на его лице это никак не отразилось. К тому моменту я была худа, как щепка, потеряв почти 2 стоуна (11 килограммов) с тех пор, как десантировалась в мае, пять месяцев назад. Иван крепко обнял меня и объявил на весь зал о моем прибытии, добавив: «Она – лучший солдат, которого я когда-либо знал». Он говорил почти то же самое, когда мы в последний раз виделись с ним в Париже, – правда, в том состоянии, в котором я была, я никак не могла согласиться с его словами. Иван, казалось, гордился мной, и в его глазах читалось облегчение. Я, возможно, чувствовала то же самое, но была слишком истощена, чтобы это выразить.

В задней части La Coupole была комната с кроватью, и Иван отвел меня туда, чтобы я поспала. Я чувствовала себя в безопасности. Впервые за пять месяцев я знала, что я в безопасности. Я уснула буквально через несколько мгновений.

* * *

К моей огромной радости, когда я проснулась, рядом была Катя. Иван связался с ней. Она добралась до Парижа довольно давно, объединившись с союзниками гораздо раньше меня. У нее тоже были новости: британцы заняли отель Cecil неподалеку и несколько дней назад туда приехал Бакмастер. Я понятия не имела, зачем он здесь и как долго собирается пробыть, но знала, что мне обязательно надо его увидеть.

– Как думаешь, де Бессак там? – рискнула спросить я.

– Сомневаюсь, – ответила Катя. – Они с Лиз сразу же попросили прислать им форму, когда услышали, что Париж вот-вот будет освобожден, и хотели непременно оказаться здесь к моменту освобождения в августе. Ты его знаешь: он все время ругал де Голля, называл того трусом, а вот такие люди, как он, мол, сражались во Франции. И знаешь что?

– Что? – спросила я.

– Это дошло до де Голля – и он сделал все, чтобы его выгнать!

Мы рассмеялись. Громко. Странное чувство – словно мы стали школьницами, хихикающими над какой-то абсолютной глупостью. Когда мы успокоились, Катя добавила, что между УСО и де Голлем напряженные отношения, так что нас в Париже, вероятно, не ждут. Лучше тихо найти Бакмастера и убраться отсюда.

У входа в отель стоял надменный британский военный, который не пускал нас через главный вход, хотя мы назвали имя Бакмастера. Он все время говорил, что отель закрыт для гражданских вроде нас. Приехать так далеко и не иметь возможности доложить об этом человеку, который меня нанял, было немыслимо.

В конце концов я сказала:

– Я хочу, чтобы вы передали конкретное сообщение человеку по имени Бакмастер. Передайте, что Пиппа здесь.

Он неохотно согласился и отправил коллегу внутрь с сообщением. Когда тот вернулся и прошептал что-то военному на ухо, он просто сказал:

– А, теперь можно войти.

Никаких извинений – ничего.

– Но не тебе, – добавил он, указывая на Катю.

– Нет, она пойдет со мной, – сразу ответила я.

И он нас не остановил.

Двери открылись в прокуренный вестибюль, полный курящих людей. Сквозь дым я увидела знакомую фигуру Бакмастера, который шел прямо ко мне. Я была настолько ошеломлена, что больше не могла сделать ни шагу. Бакмастер подошел прямо ко мне и обнял – и вот тогда я начала плакать. Его сочувствие выбило землю у меня из-под ног.

Я взяла себя в руки и сказала:

– Это глупо. Мне надо бы смеяться.

Все еще обнимая мои худые плечики, Бакмастер посмотрел мне в глаза и сказал:

– Слезы мужества никогда не бывают напрасными, Пиппа.

В его глазах я увидела настоящее облегчение от того, что член его команды благополучно вернулся домой. В них читалось сочувствие к моим страданиям и уверенность, что теперь все будет хорошо.

– Мы вернем тебя домой, но сначала отвезем в больницу, – сказал он, передавая меня дамам из Красного Креста, появившимся словно из ниоткуда.

Прошло два месяца с тех пор, как я отправила сообщение на базу о том, что уезжаю из Шамженете в Париж. Расчетное время прибытия IMI. Теперь дата была известна – 5 октября 1944 года.