После высадки союзников на побережье Нормандии 6 июня французские группы Сопротивления удвоили усилия, чтобы парализовать немецкие коммуникации и пути снабжения. В ответ немцы, особенно ветераны Восточного фронта, ужесточили репрессии. Жестокость стала их главным оружием.

10 июня в деревне Орадур-сюр-Глан произошло событие, которое ярко это продемонстрировало. Несмотря на то что располагалась деревня далеко на юге, она не избежала кровавой расправы – теперь такие зверства превратились в норму, неотделимую от борьбы за контроль над территорией. В этот день танковая дивизия СС уничтожила 642 человека – почти все население – и затем сровняла деревню с землей. Эсэсовцы загоняли мужчин в сараи, а женщин и детей – в церкви. Затем они поджигали эти сараи и бросали гранаты в окна церкви, расстреливая всех, кто пытался сбежать. После этого деревню разграбили и сожгли дотла.

Четыре дня спустя, 14 июня, в Нормандии высадился генерал де Голль. Он снова был на французской земле. А 16 июня меня повысили до офицера вместе с Соней Батт (курьером) и моими коллегами-радистками Лилиан Рольф и Морин О’Салливан – что, конечно, было событием гораздо меньшего масштаба. В заметках к нашему делу говорится, что повышение было связано с «важной оперативной работой в полевых условиях и растущей ответственностью». Все верно: теперь все было срочно, и любая ошибка могла дорого обойтись.

* * *

Вскоре после Дня Д я убедилась: «фургон прачечной», который привлек мое внимание, на самом деле был радиопеленгатором. Нужно было действовать максимально быстро. Для этого задания я решила использовать большой вертикальный ключ Морзе из комплекта вместо миниатюрного, который носила с собой. Я рассчитывала, что из-за этого сигнал будет отличаться и немцы решат, что в районе работает новый радист. Это было довольно глупо с моей стороны и отняло драгоценное время, а в тот день я и без того вела себя так, будто сама напрашивалась на арест.

Ключи, как всегда, были спрятаны в велосипедных седлах. На одном контрольно-пропускном пункте солдат сообщил мне, что у него приказ проверять все сиденья. Он копался в пружинах, но так ничего и не нашел – я смогла хорошо спрятать ключ и свои эмоции. Нужно было сохранять спокойствие и излучать уверенность. Малейшая нервозность удваивала подозрения, и вас осматривали более тщательно. Внутри все сжималось от страха, но внешне – только ледяное спокойствие.

Мы с Катей не застали Клода там, где ожидали; вместо него оказались Сеай и его напарник Микки. Микки был бабником, и, когда я увидела, как он куда-то уводит девушку, которая явно этого не хотела, я почувствовала себя ужасно: помочь я ничем не могла. Поэтому просто ушла. Когда случалось что-то подобное, я всегда уходила. Я не могла рисковать: если вызовут полицию или немцев, меня не должны там видеть. К счастью, вмешалась какая-то женщина и увела девушку.

Сеай оказался не лучше. Однажды он подошел ко мне и спросил: «У Крино сейчас эти дни, может, ты будешь добра ко мне?» Не дожидаясь моего ответа – который, конечно же, был бы отрицательным, – он набросился на меня с поцелуями и повалил на старый стул, придавив своим телом. Я отреагировала резким «Fiche le camp!» («Отвали!»).

Катя услышала, что происходит, ворвалась с обломком доски и ударила его по спине. Она решила, что он собирается меня изнасиловать. Не думаю, что так и было, но его поступок все равно был отвратительным.

Когда Клод позже узнал о случившемся, он, по слухам, отвесил Сеаю оплеуху со словами: «У нас так не поступают» (имея в виду – без согласия). Учитывая, что Катя вроде как была завербована Лиз «для удовольствия ее брата», он, вероятно, был недоволен, когда я выбрала ее своим курьером и оставила его с сестрой! Не знаю, проводили ли Катя и Клод время вместе, когда она не была со мной. Подозреваю, что да, но никогда не спрашивала ее об этом. Катя умела постоять за себя и хорошо знала свои границы. Жизнь скоротечна, но в военное время это становится еще очевиднее. На войне все эфемерно. Вы понимаете, что одного из вас в конце дня уже может не быть рядом, и поэтому то, что кажется странным в мирное время, может восприниматься совсем по-другому. В любом случае – каждому свое.

По крайней мере, в тот момент мы с Клодом сошлись в одном: мы оба не особенно любили Сеая. После войны его жена Крино сообщила, что они развелись. Я искренне ответила: «Поздравляю!»

* * *

Теперь из Лондона поступила директива: наш район должен стать эпицентром интенсивных атак. Мы выполнили приказ с большим энтузиазмом. Куда бы вы ни посмотрели, повсюду были следы войны, будь то бомбардировки союзников, диверсии Сопротивления или удары немцев. Конные повозки были разорваны на куски; взорванные грузовики лежали на разбомбленных дорогах; города и деревни превратились в руины. И очень много мертвых людей. Я привыкла видеть мертвых и, как ни странно, часто испытывала при этом радость. «Это ты лежишь там, а не я» – такой была моя первая мысль. Сейчас это звучит ужасно, но тогда я чувствовала именно так. Все сводилось к инстинкту самосохранения. Я хотела выжить, и каждый новый труп напоминал, что граница между жизнью и смертью условна: их разделяет лишь миг.

Тем временем битва за Нормандию продолжалась. Союзники продвигались вперед. Оборудование и оружие то и дело сбрасывали на землю – о чем я регулярно сообщала в Лондон. Мы с Катей решили вернуться в Вир. Именно здесь мне довелось впервые воспользоваться S-Phone, чтобы напрямую поговорить с приближающимся бомбардировщиком. Аппарат я «надела», тщательно спрятав его под недавно добытым американским пончо.

В ту ночь самолет должен был сбросить на парашютах группу под кодовым названием «Джедборо», состоящую из трех человек, но я посчитала, что это слишком рискованно: их могли сбить немцы, которые, как я знала, прятались поблизости. Для работы S-Phone требовалась прямая видимость, чтобы получить четкий сигнал, и я знала, что у меня будет всего около двух минут, чтобы установить связь. Я дождалась нужного момента и затем начала сеанс словами: «Предлагаю прервать операцию. Предательство. Оставляю на ваше усмотрение». Я не была уверена на все сто, но опыт подсказывал: гестапо близко, и парашютисты могли погибнуть, даже не коснувшись земли.

«А кто вы, мисс?» – спросили меня по-английски. Я ответила, что я Полетт, попрощалась и отключила связь, наблюдая, как бомбардировщик уходит, так и не сбросив людей.

Много лет спустя человек, с которым я говорила в тот день, подтвердил, что после моего предупреждения они заметили движение в зоне высадки и были благодарны, что не отправили людей на верную смерть. Его звали Дик Рубенштейн. Он разыскал меня через клуб отряда специального назначения, зная лишь имя – Полетт – и дату из своего бортового журнала. Мы поддерживали связь и после войны.

* * *

Смерть была совсем рядом. Однажды в начале июля курьеры принесли ошеломляющие новости.

Ходили слухи, что гестапо арестовало женщину в блузке из парашютного шелка и ее сведения, вероятно подтвержденные соседями-коллаборационистами, привели эсэсовцев в дом мадам и месье Гросклод. Эти супруги, которых в тот момент не было дома, входили в группу Сопротивления, а их ферма к югу от Кана служила базой для Рене и Владимира (известного как Морис). Также в доме во время визита находились Жан Фуку, их товарищ по работе, и недавно сбитый канадский летчик Гарри Клири.

Рене открыл дверь и по просьбе офицеров пошел за документами в сопровождении одного из них. Но вместо удостоверения личности он схватил пистолет и убил эсэсовца на месте. Завязалась перестрелка: еще трое немцев погибли, а обитателям фермерского дома удалось скрыться. Один эсэсовец был ранен и успел вызвать подкрепление. Преследуемая солдатами, группа разделилась: Рене и Владимир бросились в одну сторону, а Фуку и Клири – в другую.

По-видимому, Рене споткнулся, получил ранение в лицо и, несмотря на отчаянное сопротивление, был схвачен гестаповцами. Его затолкали в машину, и больше его никто не видел. Скорее всего, его казнили. Владимир погиб на месте, а Клири, предположительно, выследили и также убили.

Но Фуку выжил и позже рассказал эту историю. Он направился в Шамженете, помня совет Рене: если что-то случится, пойти туда и искать Полетт или Клода у семейства, чья фамилия начинается на букву Б. Фуку не мог вспомнить точного имени, но это были Симона и Жорж Багенар. Тогда он не связался ни с кем из нас напрямую, хотя в своем отчете отметил, что запомнил мое имя, поскольку еще во время майской заброски обратил на меня внимание и был впечатлен моей смелостью.

Гестапо, разумеется, обыскало дом Эжени и Жоржа Гросклод, изъяв оружие, взрывчатку и радиоаппаратуру. Супругов арестовали, пытали и, вероятно, убили. Их осиротевших детей, скорее всего, отправили в монастырь.

Вскоре мы услышали еще одно известие – от 12-летней девочки, которая помогала на ферме. Она сказала, что женщину в блузке из парашютного шелка видели в коляске мотоцикла, которым управлял офицер СС. Он остановился у края поля и, вероятно, сказал, что не повезет ее дальше: она выполнила свою задачу, выдав информацию, и теперь должна сама добираться домой. Она вышла, думая, что свободна, – но тут же получила пулю в спину.

Эти известия нас потрясли. Наши юные товарищи, Рене и Морис, – им было всего 20 и 22 года – погибли. А с практической точки зрения это означало, что мы потеряли еще одного радиста, когда людей и без того катастрофически не хватало.

* * *

Несколько дней спустя, проезжая через контрольно-пропускной пункт где-то к северу от Шамженете, я заметила позади себя Симону. Разумеется, я ничем не выдала, что мы знакомы. Время от времени мы встречались в разных укромных труднодоступных местах, чтобы обменяться сведениями и спокойно поговорить. Встречи с Симоной всегда радовали меня, даже если при посторонних нам приходилось делать вид, что мы не знаем друг друга. Она неизменно держала на руках своего очаровательного малыша, который улыбался так безмятежно, словно в этом мире не было никаких забот. Как же хорошо быть ребенком! Приятно было встретить ее вне дома Поля, да еще и со «здоровым» малышом.

Как я узнала позже, в тот же день Симона заметила француженку, известную как любовница высокопоставленного офицера СС. Она проследила за женщиной до ее дома и передала информацию Клоду. Тот отправил отряд, чтобы похитить ее, увезти в лес и спрятать. Симона также сказала Клоду, что видела, как я разговаривала с этой женщиной на блокпосту в тот день, поэтому Клод передал мне приказ немедленно отправляться на юг, чтобы подтвердить ее личность и рассказать все, что мне было известно.

Проезд через блокпосты давно стал для меня привычным делом, но на этот раз я особенно тщательно спрятала мыло, чтобы никто не заподозрил, что оно у меня есть. Недавно я уже проходила этот КПП в обратном направлении, поэтому мне не хотелось вызывать вопросы о том, почему я так быстро возвращаюсь. На случай расспросов я подготовила историю: якобы у меня неожиданно закончилось мыло – и я возвращаюсь за новым запасом. Меня довольно хорошо знали на большинстве пунктов, так что объяснение должно было звучать вполне убедительно.

Когда спустя несколько дней я добралась до леса на окраине деревни, с момента задержания той француженки прошло, должно быть, три или четыре дня. День клонился к закату, сгущались сумерки, и уже вступил в силу комендантский час. В полумраке я увидела связанную женщину, которая сидела у дерева спиной ко мне. Рядом находился Сеай, стоявший на страже вместе с Микки. Симона и Клод держались чуть поодаль, и я бесшумно присоединилась к ним.

Клод задал первый из множества вопросов:

– Это она?

Я осторожно подкралась к месту, откуда могла разглядеть женщину, оставаясь незамеченной, и вернулась, чтобы подтвердить: да, это она. Теперь она выглядела изможденной, напуганной и растрепанной – совсем не такой, какой она была несколько дней назад, – но сомнений не было. При виде нее я почувствовала, как во мне забурлил адреналин: ситуация явно становилась опасной.

– Что случилось на контрольно-пропускном пункте? – последовал вопрос. Я подробно рассказала: да, я разговаривала с ней, но не знала, кто она такая. Мы просто случайно оказались в одной очереди, ожидая проверки документов. Я завязала разговор, сказав, что иду в соседнюю деревню продавать мыло, и спросила, куда направляется она. Она ответила, что идет в деревню искать еду для своего мужчины на его день рождения.

Симона предположила, кто, по их мнению, мог быть ее любовником, и я поняла, что знаю этого человека: мы с Катей его видели. Это был высокопоставленный офицер СС, большой любитель поесть. Его внушительные габариты говорили сами за себя – неудивительно, что она отправилась добывать для него продукты! Мы с Катей хорошо знали о его гастрономических пристрастиях, когда бывали на ферме, где он был расквартирован. Мы искали там пустые стручки гороха для похлебки, но быстро поняли, что в этом месте нам ничего не перепадет. Похоже, он оставлял большую часть стручков для собственного супа.

Я сообщила об этом Клоду и Симоне, а затем вернулась к деталям встречи на контрольно-пропускном пункте. Когда женщина рассказала мне о своих планах, я упомянула о своем мыле. Она взяла в руки шарик, и ей явно понравились его аромат и текстура. Она спросила, нельзя ли ей купить немного, но я объяснила, что это невозможно: немцы точно знали, сколько товара я должна привезти на продажу, – это было частью контроля, который они так любили. Я предложила принести ей мыло немного позже, если что-то останется, но она вежливо отказалась. На этом наш разговор завершился, и мы разошлись.

Симона понимающе кивнула головой. Клод, похоже, тоже остался доволен моим рассказом. Он перешел к вопросу, который их сейчас занимал. На допросе женщина упорно утверждала, что она голлистка, но Клод ей не верил.

– Это неправда. Она коллаборационистка, – уверенно заявлял он.

Мне показалось, что я могу помочь разузнать правду.

– Давайте я найду радиостанцию и по своему аварийному каналу выясню, что о ней известно в Лондоне, – сказала я.

Клод кивнул и добавил:

– Мы не можем держать ее здесь долго: ее исчезновение вызовет подозрения, да и мое отсутствие в эфире тоже заметят. Немцы начнут гадать, куда мы пропали. Тебе нужно найти помощников.

Я поняла, что это значит найти кого-то, кто займет место Клода.

– Хорошо, предоставьте это мне, – ответила я и стала быстро выбираться из леса. Теперь передо мной стояли две новые задачи. Мы с Клодом отлично работали в команде, подумала я. Адреналин бурлил в крови. Мне предстояло найти надежных людей и незаметно выйти в эфир, связавшись с Лондоном. Времени на промедление или ошибки не было.

По дороге я размышляла, почему Клод просто не избавился от той женщины. Он славился умением мастерски решать подобные вопросы. Скорее всего, он считал, что она будет полезнее живая: возможно, надеялся выудить из нее ценную информацию. Я была уверена: он понимал, что она не побежит к своему любовнику и не выдаст нас. Стоило ей заговорить, как офицер СС сразу понял бы, что ее раскрыли, и без колебаний пустил бы в нее пулю.

Я уже почти выбралась из леса, как вдруг услышала выстрел. Сеай, этот мерзавец, все-таки ее пристрелил – я знала, что это был он, поскольку у него не было глушителя. Клод же всегда действовал чисто и бесшумно. Я вернулась, чтобы оценить обстановку. Как я и опасалась, теперь там действительно царил хаос. Женщина лежала ничком, а Сеай рвался в драку, пытаясь подняться после того, как ударом его сбил Клод. Видимо, он здорово вывел Клода из себя.

– Ты в своем уме? Твоя дурость привлечет немцев! – продолжил он. – И казнят они меня, а не тебя!

Я не могла разглядеть со своего места, куда пришелся выстрел: в спину или в грудь. Если бы стреляли в лицо, она, наверное, попыталась бы схватить пистолет. Похоже, Сеай выстрелил ей в затылок. Теперь нужно было решить, что делать с ее телом. Мои планы тоже пришлось срочно менять. Нужно было найти людей, которые могли быстро прийти на помощь. Если немцы услышали выстрел, они уже на подходе. Я знала, где они находятся, и поблизости как раз было место, где я могла найти подмогу.

Я взяла велосипед и поехала к двум соседним фермам: там жили мальчики-подростки. У них была «бронь»: их оставили работать на земле, чтобы снабжать немцев продовольствием, поэтому им не грозила отправка на принудительные работы. Поскольку по легенде я была такой же девочкой-подростком, мы с ними уже были знакомы, и не обошлось даже без некоторых неловких поцелуев и объятий – исключительно в рамках поддержания образа. Но учитывая, что мне было 23 года, а им 15 или 16, связь с ними была немыслима. Они были для меня просто детьми, хотя один из них и пытался отрастить усы. Представьте, что было бы, если бы они узнали мой настоящий возраст!

Через 15 минут после того, как я выехала из леса, я забрала пару пистолетов STEN и боеприпасы из тайника, обустроенного после недавней заброски. Я подозревала, что парни не захотят ввязываться в эту историю, но оружие могло стать весомым аргументом.

– Если вы придете и поможете, – сказала я им обоим, – то сможете оставить себе пистолеты и патронташ.

Предложение сработало: они тут же сели на велосипеды и отправились со мной к месту событий. Ночь не была помехой: мы все знали местные дороги как свои пять пальцев.

Добравшись до места, мы обнаружили там немцев. Они только что прибыли и открыли беспорядочный огонь. Враг занял возвышенность перед нами, а группа Клода оказалась в ловушке в долине внизу, скрываясь в темноте. Я поняла, что нужно отвлечь немцев. Я расставила ребят на позиции, и мы выстроились в линию, чтобы стрелять поверх голов немецких солдат.

– Никого не убивайте, – проинструктировала я парней, – просто начните стрелять по ним сзади, поверх голов. Если хоть одного застрелим, они возьмут заложников, а нам это не нужно.

Как только немцы услышали выстрелы со спины, они прекратили огонь и замерли. Наше укрытие работало идеально, но я тут же прошептала ребятам:

– Теперь одиночными. Не стреляйте очередями. Но старайтесь ни в кого не попасть.

Я надеялась, что они примут нас за снайперов. Конечно, на самом деле мы стреляли в пустоту, но было важно поддерживать постоянный огонь, чтобы создать иллюзию угрозы.

Клод воспользовался моментом и вывел свою группу. Пока меня не было, они успели спрятать тело под поваленным деревом и замаскировать место так, чтобы его не нашли. Других улик они также не оставили.

Через несколько минут мы скрылись. Парни благополучно уехали домой (с оружием), а я отправилась в другую сторону – искать новое укрытие в лесу на остаток ночи. Закутавшись в свое американское пончо, я думала о Сеае. Будет ли он доволен собой теперь, когда может сказать, что убил предательницу? Но для меня и других эта игра не стоила свеч. Его тщеславный поступок мог стоить нам всем жизни.

* * *

Лето шло, союзники продвигались по Франции, а немцы продолжали отступать. К середине июля Сен-Ло, который к тому моменту я уже хорошо знала, освободили американцы, но сам город был в ужасном состоянии. Толпа ликовала, местные жители прославляли победителей. Помню, как я стояла в гуще толпы, а один американец подхватил меня на руки и посадил на свой танк, чтобы сделать фотографию. Было так трогательно видеть облегчение на лицах людей и слышать, как звучит счастье. Я почти забыла, каково это.

Моменты бурной радости чередовались с разоблачениями и публичным унижением коллаборационистов. Женщин вроде любовницы офицера СС, Les femmes tondues, как их называли, освистывали и прилюдно брили наголо – если бы ее не сгубило эго Сеая, она точно оказалась бы среди них. Теперь они не могли скрыться: сразу было видно, что они сделали.

В то время как по Франции проносилась волна освобождения, в лагерях для военнопленных в Германии немцы начали расправляться с женщинами из УСО, которых взяли в плен. Андре Боррель, Вера Ли и Соня Ольшанецки были арестованы в Париже: Андре – в июне 1943 года, Вера – в ноябре 1943 года, Соня – в январе 1944 года, а Диану Роуден взяли в плен около Клерво-ле-Лак в ноябре 1943 года. Их держали в тюрьме Карлсруэ в Германии, а затем, 6 июля 1944 года, перевели в концентрационный лагерь Нацвейлер-Штрутгоф на востоке Франции – единственный подобный лагерь на французской земле. Регион Эльзас, где он находился, вернулся под контроль Франции после Первой мировой войны, но в ходе Второй мировой снова был оккупирован немцами. Андре, Вера, Соня и Диана были убиты в тот же день, когда их доставили в лагерь, – им сделали смертельные инъекции фенола, а тела сожгли в печах крематория. К сожалению, они не были последними. Наверное, к лучшему, что в то время я не знала ни об одном из этих событий: осознание цены, которую мы платили за нашу работу, могло бы парализовать.

Мюриэль Бик, моя коллега-радистка, работала в районе Луар и Шер. Она не попала в плен, но умерла 23 мая 1944 года от менингита. Она скончалась в больнице в Роморантене, на руках Филиппа де Вомекура, организатора сети «Вентрилоквист».

* * *

Я же продолжала делать свое дело – продавать мыло, собирать разведданные, отправлять сообщения и не привлекать внимания – как ради себя, так и ради тех, кто мне помогал. Мне не хотелось подвергать риску своих «бабушку и дедушку», поэтому я никогда не ночевала у них дома, когда оказывалась в этом районе, как бы заманчива ни была эта мысль. Постелью мне каждую ночь служила природа Нормандии. Мест для укрытий хватало, но в больших лесах часто скрывались немецкие танки и солдаты, так что выбирать приходилось осторожно. Порой из-за деревьев внезапно выкатывалась бронированная машина – хорошо, если не в тот момент, когда мы лежали на дороге, прижав уши к земле в попытке уловить гул техники. Пару раз так действительно и было, но, к счастью, танк поворачивал в другую сторону. С большим облегчением мы тут же прятались в ближайшем укрытии, чтобы перевести дух и порадоваться такой удаче.

Где были немецкие танки, там обычно присутствовали и эсэсовцы, так что я постоянно передавала сообщения об их позициях. В одном из таких отчетов я сообщила о трех танках, запрятанных в лесистой местности, после чего (как всегда) быстро покинула этот район до бомбардировки. Делала я это не только для собственной безопасности, но и для того, чтобы нельзя было установить связь между моим присутствием и последующими бомбежками. В этот раз я добавила в своем сообщении: «Только не янки». По моему опыту, американцы держались слишком высоко и бомбили неточно – в отличие от поляков, которые летали низко и действовали аккуратно. Я обрадовалась, когда узнала, что для этого леса вызвали именно поляков: в окрестных деревнях было много мирных жителей, которые могли бы пострадать от неточного налета.

Однако на следующий день я услышала, что в лесу погибли бабушка с двумя внуками. Они пошли в лес за грибами и были убиты в результате точной бомбардировки с низкой высоты. Я была напрямую к этому причастна и чувствовала себя ужасно. Хуже того, мои «бабушка и дедушка» знали эту семью. Когда я приехала в Шамженете за новой партией мыла, они рассказали мне о трагедии. Были организованы похороны, на которые собирались пойти мои «бабушка и дедушка». Должна была собраться вся деревня, и Дюраны настаивали, что мне тоже нужно пойти – не только в знак уважения, но и потому, что отсутствие «внучки» вызвало бы подозрения.

Мне не хотелось доставлять своим «бабушке и дедушке» лишних хлопот, поэтому я пошла. Было невыносимо смотреть на это горе и понимать, что я – его причина. Никто не знал, что «убийца» стоит среди них. Этот секрет я унесла с собой.

* * *

Однажды утром, несколько дней спустя, мы с Катей проснулись в лесу и обсуждали, где встретимся этой ночью, как вдруг услышали грохот немецкого грузовика. Мы быстро собрались и проследили за ним, спрятавшись на некотором расстоянии, до другой стороны леса, где он и остановился.

Из кузова вытолкали восемь человек – пятерых мужчин и трех женщин – и выстроили в ряд. Я знала, что произойдет дальше. Это были заложники, которых случайным образом хватали на улицах местной деревни в отместку за недавно убитого где-то немецкого солдата. Немцы часто ждали базарного дня, а затем нападали и хватали людей наугад. Какой-нибудь бедняга оказывался не в том месте не в тот момент, и его силой заталкивали в немецкий грузовик. Это был настоящий хаос. И еще одна причина, по которой я держалась подальше от деревень.

Раздалось восемь выстрелов, и восемь человек упали. Затем офицер прошелся вдоль тел и каждому, живому или мертвому, всадил еще одну пулю в затылок. Он действовал холодно и эффективно. Я видела, как он задержался над телом одной из женщин – она упала не так, как остальные. Он перевернул ее ногой, пнув ботинком в лицо, затем толкнул еще несколько раз, чтобы она оказалась там, где ему хотелось, и только потом выстрелил. Я надеялась, что первая пуля убила ее сразу.

Пока я была во Франции, я обычно старалась не думать о таких пугающих вещах. Сделанного не воротишь. Но то, как офицер обращался с той женщиной, потрясло и меня, и Катю. Здесь не давали возможности умереть достойно. Затем что-то во мне переключилось, и я почувствовала, как быстро возвращаюсь к своему обычному восприятию – тому защитному механизму, который позволял мне оставаться в здравом уме: «Я рада, что это ты лежишь там, а не я».

В конце дня, оказавшись вместе в безопасной точке, мы с Катей заговорили о смерти Рене и Мориса. Она привыкла регулярно видеться с Рене и Лиз, обмениваться информацией с другим курьером, чтобы Морис или я могли передать ее в Лондон. Мы размышляли о том, какую огромную потерю понесли – не только лично мы, но и вся сеть «Сайентист».

Мы сидели, погруженные в свои мрачные мысли, и некоторое время молчали. Катя прервала тишину, чтобы доверить мне тайну:

– Мне нужно рассказать тебе кое-что, о чем недавно сообщил Рене. Это касается тебя.

Я наклонилась вперед, заинтригованная, а она продолжила:

– Он сказал, что Клод передал ему, будто хочет, чтобы Морис попросил Лондон отозвать тебя. – Она замолчала. – Но я думаю, что это все по моей вине.

– Что ты сказала обо мне? – спросила я с тревогой.

– Ничего плохого, конечно! Просто я не говорила Клоду, где ты находишься, а он часто меня об этом спрашивал. Я всегда отказывалась, поскольку, как твой курьер, я единственная, кому следует знать, где ты. Ему это не нравилось.

Я была в ужасе. За сколько времени до своей смерти Морис отправил это сообщение? И, что еще важнее, каким был ответ?

– Что сказали на базе? – спросила я Катю, полагая, что ей это известно.

Она ответила с улыбкой, которая тут же меня успокоила:

– Рене сказал, что Морис не стал отправлять сообщение: он считал, что это неправильно.

Клод же был уверен, что оно отправлено. Мне было любопытно, что Клод думает обо мне теперь. Я только что пришла ему на помощь, так что, возможно, в его глазах я была не так уж плоха. Как бы то ни было, Лондон так и не получил то сообщение. Старый добрый Морис.

Гораздо позже я узнала: потеряв своего радиста в лице Мориса, Клод стал относиться ко мне еще хуже. В итоге примерно через месяц он все-таки отправил в Лондон сообщение, выставляющее меня в невыгодном свете, через другую сеть («Тодлер»). Само сообщение, похоже, не пережило войну, но упоминание о нем есть в моем досье:

Отчет «Сайентист», L35, август 1944 года

ЖЕНЕВЬЕВА

К сожалению, ЖЕНЕВЬЕВА в сравнении с ВЛАДИМИРОМ выглядит весьма бледно. Я не хочу, после всей проделанной и уже законченной работы, которую она выполнила пусть и неумело, но с мужеством, отнимать у нее ту скромную похвалу, которой она заслуживает, но лишь отсылаю к своей телеграмме, переданной через сеть «Тодлер», где я дал полный отчет о ее деятельности.

Спасибо, Клод. Очень мило с твоей стороны.

* * *

На обратном пути в окрестности Шамженете с нами приключилось еще несколько происшествий. Однажды мы оказались в развалинах, когда гестапо явилось обследовать соседнюю ферму. К счастью, мы еще не успели достать рацию, что стало нашим спасением: мы смогли выбраться через заднюю часть здания и вскарабкаться наверх. Мы с Катей прятались там – казалось, целую вечность, – пока они обыскивали фермерский дом и развалины позади него. Полуразрушенная крыша, к счастью, надежно скрывала нас. В тот день удача была на нашей стороне.

В другой раз я отправляла сообщения из разрушенного старого здания позади еще одного фермерского дома, когда туда вошел немецкий офицер. Он не заметил меня в темноте – я стояла у дальней стены, – но все могло измениться в любую минуту, задержись он там подольше. К счастью, дочь фермера быстро выманила его наружу, предложив стакан сидра. За короткое время мне удалось совершить несколько успешных побегов.

Но удача вскоре от меня отвернулась. После очередного расстрела заложников я пошла проверить тела, чтобы посмотреть, нет ли там кого-нибудь из «наших». К счастью, их там не оказалось. Я почти вернулась к месту, где оставила велосипед, как вдруг заметила двух молодых немецких солдат, идущих в мою сторону. Им вряд ли было больше 17 или 18 лет. Что-то в их поведении меня насторожило: мне не понравилось, как они на меня смотрели и перешептывались друг с другом. Но я заставила себя уверенно пройти мимо. Неужели они видели меня в лесу? Или подозревали, что я не та, за кого себя выдаю? Мои нервы были на пределе: жизнь в постоянном страхе разоблачения невероятно изматывала. Этот страх всегда таился где-то в глубине моего сознания. Вдалеке я заметила Катю, и мое настроение тут же переменилось. Видеть ее всегда было отрадно. За это время мы с ней очень сблизились.

Я сумела себя успокоить: кажется, все обошлось. Но внезапно ситуация изменилась к худшему. Не успела я отойти далеко от мужчин, как услышала шорох. Один из них схватил меня сзади, зажав рот, и потащил к двери. Другой толкнул дверь, пока меня грубо втаскивали внутрь. Внезапно до меня дошло, что они задумали меня изнасиловать. Страх охватил меня – сильный, всепоглощающий страх, – адреналин кипел в венах. Я решила, что не стану для них легкой добычей, но, не успев ничего предпринять, оказалась на земле. Как я ни пыталась оттолкнуть того, кто держал меня, помогая своему сообщнику, их было двое, а я – одна. Сопротивление оказалось тщетным. Один из них насильно поцеловал меня – и с того дня я никому не позволяла касаться моих губ. Он навсегда отнял у меня поцелуи.

Их грубость заставила меня понять, что, возможно, лучше не сопротивляться так сильно – тогда все закончится быстрее. Тяжело было осознавать, что помощи ждать неоткуда.

Однако Катя видела, как на меня напали и затащили в здание. Обычно мы не обращались к властям, когда становились свидетелями насилия над женщинами, но в этот раз Катя не могла остаться в стороне. Она бросилась к офицеру СС, оказавшемуся поблизости, и стала умолять его спасти молодую школьницу, которую насиловали двое солдат. Его ответ поразил, хотя и не удивил. «Оставьте ее, – бросил он, прежде чем отстраниться и уйти. – Она родит хороших и сильных немецких сыновей».

Катя понимала: если бы она сама попыталась мне помочь, эсэсовец мог бы убить ее за неповиновение. Наверное, она чувствовала себя совершенно беспомощной. К счастью, вскоре после того, как тот скрылся из виду, она заметила немецкого офицера с водителем. Она решила попробовать еще раз – остановила машину, указала на дом и сказала: «Там насилуют школьницу, а эсэсовцы не вмешиваются». В отличие от эсэсовца, этот военный откликнулся: вышел из машины и дал знак водителю следовать за ним.

К тому моменту я уже потеряла всякую надежду на спасение и просто оцепенела от ужаса. Вдруг дверь распахнулась, и луч света упал на темный сырой пол. Я увидела, как в комнату решительно вошел немецкий офицер, а за ним – еще один человек. Сердце сжалось: неужели станет еще хуже? Но офицер выхватил пистолет и выстрелил в одного из насильников, а его спутник тут же прикончил второго. Бах, бах – и оба мужчины убиты. Я лежала на полу, а по обе стороны от меня – два бездыханных тела.

Немецкий офицер убрал пистолет, снял шарф и опустился на колени рядом со мной. Он осторожно вытер мне лицо этим шарфом – жест неожиданной доброты. «Иди домой», – тихо произнес он. Затем он и его водитель уехали.

Дальше все будто в тумане, но помню, что кто-то сделал фотографию. Я знала, что там был человек, но кто и зачем – оставалось загадкой. Мне следовало расспросить Катю, в чем дело: она прибежала на звук выстрелов и помогла мне. Но я была в шоке.

Милая Катя вытащила меня оттуда, и мы провели ночь в укромном лесу неподалеку. Я чувствовала себя в безопасности вдали от людей, а рядом с ней – особенно. Но когда я пыталась успокоиться и заснуть, меня накрыло гнетущее чувство вины. Я винила себя в смерти тех людей: немецкий офицер думал, что мне 14. Я сомневалась, что он стал бы меня спасать, если бы знал, что мне 23, – они оба остались бы живы. То, что они со мной сделали, было чудовищно – в этом нет сомнений, но я все равно чувствовала себя виноватой.

На следующий день мы отправились в Бэ, к Полю домой. Я боялась, что могу забеременеть, и он, хоть и поздно, сделал мне спринцевание. Слава богу, беременность не подтвердилась, но это было только частью проблемы. Солдаты сильно меня избили. Мне было невыносимо больно: они пытались раздвинуть мне ноги, а я сопротивлялась. Мне определенно нужно было провести несколько дней под профессиональным присмотром Поля, чтобы восстановиться физически. Эмоциональное же исцеление оказалось куда сложнее и требовало гораздо больше времени. Ко всем прочим бедам добавилась еще одна: теперь я чувствовала себя уязвимой и очень боялась оставаться наедине с незнакомыми мужчинами.