Мы с Катей продолжали успешно работать в команде и передвигаться по стране. В основном обходилось без происшествий. Она была ответственным курьером и следила за тем, чтобы батареи были в порядке: иногда подзаряжала их на фермах, пока расквартированные там немецкие офицеры отсутствовали. Офицеры обычно занимали спальню внутри дома, а военные более низкого ранга спали на раскладушке в конюшне, поэтому, чтобы использовать эти помещения, важно было удачно подгадать момент. Иногда для зарядки батарей мы доставали педальный генератор, но это было слишком сложно, да и заряд держался плохо.
Общение с Лондоном происходило почти непрерывно. У меня всегда была информация, которую следовало передать: либо из моих собственных наблюдений, либо полученная от курьеров. После того как я отправляла свои идентификационные данные, из центра отвечали: «Сообщение, входящее», и я записывала все, что шло в эфир, надеясь, что сообщение не будет слишком длинным. Затем передавала собственную информацию. Я старалась, чтобы мои сообщения не превышали 140 символов: это позволяло уложиться в полчаса. Я прокалывала использованный шифр на куске шелка, а когда заканчивался очередной ряд, отрезала всю полоску и сжигала ее. Закончив работу, отключалась и как можно скорее убиралась из этого места.
Я всегда жила с опасением, что меня обнаружат с помощью пеленгационного оборудования. Как только группа радиопеленгации ловила сигнал, она сразу же сообщала гестапо, и вас могли вычислить очень быстро. Патрули ездили вокруг на машинах, сужая область поиска. Иногда они даже ходили пешком.
Был случай, когда я почувствовала, что нахожусь на грани провала и мне нужна помощь. Я собирала информацию для своего следующего сеанса связи в том месте, где прежде продавала мыло немецким солдатам и видела несколько танков. Мое сердце упало: неподалеку стоял пеленгационный фургон. В нем сидели несколько человек – мужчина, женщина, ребенок и младенец. Я уже видела этот фургон пару дней назад, сразу после того, как передала в Лондон информацию о позициях немецких войск. К счастью, тогда они не успели меня засечь – и я сразу двинулась дальше, уехав довольно далеко на своем велосипеде. На следующий день бомбардировщики нанесли удар по позиции, о которой я тогда сообщила.
И вот теперь я не просто продавала немцам мыло, я объявляла им смертный приговор. Но заметили ли они меня? И видели ли они меня тогда, в прошлый раз? Я их точно видела. Если бы они правда меня заметили, они бы точно смогли сложить два плюс два: «Она была в том месте, и его разбомбили. Теперь она здесь, и позже сюда прилетят бомбы. Следовательно, эта продавщица мыла – радистка». Они не были дураками. Я сразу же воспользовалась системой курьеров – Катя связалась с Лиз, а Лиз передала мое сообщение Клоду: «Их нужно ликвидировать». Что и было сделано.
Когда мы с Катей снова встретились несколько дней спустя, она сказала мне, что в фургон бросили гранату. Все четверо погибли. Когда я сообщала о том фургоне, я понимала, что женщина и дети, которых я видела, скорее всего, тоже погибнут. Устранить только водителя – немецкого радиста – было бы слишком трудно. Я не знала, коллаборационистка ли та женщина, или ее просто похитили и удерживали вместе с детьми, чтобы фургон выглядел более безобидно. Конечно же, я надеялась, что это не так, но, скорее всего, верно было второе. Фургон был того типа, который используют местные жители, – для доставки грузов, белья из прачечных и тому подобного. Немецкий водитель в гражданской одежде разъезжал на нем от фермы к ферме, от деревни к деревне. Когда в салоне вместе с ним сидела женщина с детьми, это выглядело еще менее подозрительно. Мне было интересно, что чувствовали те патриоты, которые бросили в их автомобиль гранату. Знали ли они, кто эти пассажиры – коллаборационисты или заложники? Я подозревала, что на результат это не влияло.
В группе Сопротивления гранаты умели бросать даже самые благовоспитанные леди. Когда я в следующий раз вечером в доме Поля увидела Симону, она мне сказала, что недавно ей пришлось действовать на основании чьей-то наводки. Поль добавил, что руки у нее крепкие.
Пока я была в этом районе, пусть и недолго, Поль организовал для меня встречу с некоторыми членами местного комитета, чтобы я обучила их пользоваться радиомаяком «Эврика», – так они могли бы направлять самолеты в нужное место для посадки. Я понимала, что все готовятся к скорой высадке союзников на континенте. Жизнь и раньше была непростой, но теперь она станет еще тяжелее. Немцы явно не собирались так просто сдаваться.
Клод приехал, чтобы сообщить: у нас есть срочное задание в Париже. «Они нашли там радиостанцию. Нас кто-то предал», – объявил он мне.
Поскольку поблизости не было больше ни одного агента УСО, мне пришлось сесть на поезд до Парижа вместе с Клодом. Радист был ранен, пострадали и другие – и нам нужно было срочно их вытащить. Мне предстояло связаться с Лондоном и получить информацию о планах по использованию «Лайсендера» для их эвакуации.
Эта поездка давала шанс наладить отношения с Клодом, учитывая, как непросто складывались наши предыдущие контакты. Последний из них также был связан с поездкой на поезде в Париж, только я узнала об этом постфактум. Радиоприемник сбросили в то же время, что и меня, но сломался один клапан. Пока мы с Рене были в ознакомительной поездке, Клод раздобыл новый клапан и отправил Катю в Париж с исправной радиостанцией – вместо той, которую так и не удалось найти после гибели радиста (безусловно, это была рискованная профессия). Клод решил отправить туда радиостанцию, надеясь, что вскоре найдется новый радист.
Когда мы с Рене вернулись, я была очень зла на Клода: он принял это решение, не посоветовавшись со мной. И дала ему понять, что чувствую:
– Ты же знаешь, я хотела этот комплект отдать Морису (Владимиру). Это моя радиостанция, с которой я могу делать все что захочу, и ты не должен был ее отдавать.
Я почувствовала дежавю. Колониальные предрассудки снова дали о себе знать, и я увидела знакомое выражение на его лице. Вновь белая женщина говорила ему, что делать. Для меня же дело было вовсе не в расовой принадлежности – просто он не должен был принимать это решение, не посоветовавшись со мной.
– Но у тебя же есть три станции, – возразил Клод, – и тебе не нужна еще одна.
И тут меня осенило: возможно, Лондон не сообщил Клоду, что в моем распоряжении гораздо больше станций, чем те три, спрятанные у моих «бабушки и дедушки» и двух других фермеров. Значит, на Бейкер-стрит не посчитали нужным делиться с ним этой информацией? Я задалась вопросом, что это может значить. В любом случае радиостанции уже не было. Приходилось думать о более важных вещах, поэтому я просто выбросила это из головы.
Клод сообщил, что люди, которых следовало эвакуировать в Англию, укрылись в ресторане La Coupole, считавшемся безопасным убежищем. Услышав это название, я невольно улыбнулась: в юности дедушка часто приводил меня туда, и память об этом грела душу. Конечно, когда мы приехали, я поняла, что Париж 1944 года был совсем не похож на тот Париж, который я знала. Впрочем, я тоже отличалась от той беззаботной девушки-подростка, которой была тогда, в 1930-х.
Я предполагала, что Иван все еще служил управляющим La Coupole, поскольку в качестве места расположения радиостанции, которую я должна была использовать, указывался его домашний адрес. Меня не удивило, что Иван присоединился к Сопротивлению. Разве могло быть иначе? Его не было дома, когда я выполняла свою работу, но я и не ожидала его там увидеть. Я выполнила свои обязанности и передала необходимые распоряжения, чтобы обеспечить эвакуацию раненых.
Ходили слухи, что теперь La Coupole буквально кишит немцами, которые подозревали, что это агентурная точка. Мне явно не стоило рассчитывать, что я смогу там ностальгически предаваться воспоминаниям. Однако на следующий день, перед нашим отъездом на север, я получила сообщение с просьбой отправиться в близлежащий парк. Именно там я ненадолго встретилась с Иваном, которому передали, что я в городе. Прошло пять лет с тех пор, как мы виделись в последний раз, и я расчувствовалась, вновь увидев знакомое и милое мне лицо. Вероятно, за ним пристально следили, поэтому говорили мы кратко и предельно осторожно.
Иван сообщил, что Катю завербовала Лиз в La Coupole. Я была благодарна ей за это и сказала, что мы с Катей – отличная команда.
«Я всегда знал, что ты стойкий оловянный солдатик», – улыбнулся он на прощание. Я не знала, когда увижу его снова, но надеялась, что это обязательно произойдет в другом Париже, в нормальной жизни, которую мы оба помнили.
Мы с Клодом сели на поезд в обратном направлении, и больше я не покидала Нормандию и район Кальвадоса. День Д был уже не за горами, и это меняло все.
В ходе подготовки к высадке перед УСО поставили задачу уничтожить все линии немецкой связи, не допустить попадания вражеских войск на побережье, где будет происходить вторжение, а также взорвать железные дороги, телефонные линии и склады горючего. В начале июня мы с Катей уехали в одном направлении, Морис и Рене – в другом, а Клод и Лиз отправились куда-то еще. Мы все знали, что День Д, высадка в Нормандии, станет поворотным моментом в войне и в случае успеха ознаменует окончание контроля нацистской Германии над Западной Европой. Операция под кодовым названием «Оверлорд» должна была стать крупнейшим морским вторжением в истории и предполагала участие коалиции американских, британских, канадских и других союзных войск.
Незадолго до высадки в День Д «Радио Лондон» передало первые строки стихотворения «Осенняя песня» Поля Верлена: «Les sanglots longs des violons de l’automne…» («Долгие песни скрипки осенней, зов неотвязный…») – чтобы дать Сопротивлению знак о приближающемся вторжении. Последовавшие за этим строки в более поздней передаче – «Blessent mon cœur d’une langueur monotone» («Сердце мне ранят, думы туманят, однообразно») – давали понять, что операция «Оверлорд» начнется в течение 48 часов и Сопротивление должно начать диверсии, особенно на французских железных дорогах. В это время мы с Катей направлялись в Сен-Ло (примерно в 40 километрах от побережья) и узнали о готовящемся вторжении от некоторых доверенных людей с радиоприемниками.
Перед нами развернулась целая картина, несмотря на то что мы находились далеко от побережья.
«Катя, смотри», – сказала я, взглянув вверх. Опыт оператора аэростатов позволил мне опознать объекты, блестевшие в утреннем свете, и понять, что вторжение началось. Рано утром 6 июня 1944 года почти 160 000 солдат союзников высадились на пляжах Нормандии. Это была не просто высадка морского десанта; эскадрильи самолетов бомбили все, что двигалось, а другие сбрасывали парашютистов за линию фронта. Во вторжении участвовало около 11 000 самолетов союзников, 7000 кораблей и катеров и тысячи других транспортных средств.
В тот день операторам связи работать было невозможно: хаос захлестнул все. Происходило так много событий, что нельзя было вести обычную жизнь. Мы с Катей оказались на контрольно-пропускном пункте к северу от Сен-Ло, когда ситуация начала накаляться. Как и мы, солдаты на КПП явно гадали, что будет дальше. На этот вопрос ответил сильный взрыв: в одно из зданий неподалеку угодил снаряд. Все разбежались.
Мы решили отправиться на юг, в Вир, поскольку в мыслях мы возвращались домой. «Все уже случилось, теперь мы им не нужны, – наивно объявила я Кате. – Мы встретимся с Рене и Морисом в Вире и решим, как будем выбираться отсюда».
Когда мы наконец добрались до Вира, стало очевидно: вторжение не завершит войну. Теперь повсюду шли бои. Я высказала Кате очевидное: «Мы не вернемся домой». Мы все еще были нужны – и теперь ситуация стала еще более шаткой, более опасной, более отчаянной. Как глупо было думать, что война закончится через несколько дней. Мечты! Управление специальных операций продолжало активно отправлять во Францию людей. 8 июня, через два дня после вторжения, Виолетта Сабо во второй раз десантировалась, чтобы задержать наступление на пляжи Нормандии 2-й танковой дивизии СС «Дас Рейх». Сети УСО, расположенные южнее нас, прекрасно справились с задачей: путь врага из Монтобана в Нормандию, рассчитанный на три дня, растянулся до 17 – значительная задержка, которая помогла союзникам закрепиться на плацдарме. К сожалению для храброй Виолетты, которая добровольно вызвалась на эту вторую миссию, на свободе ей предстояло пробыть всего два дня. 10 июня ее арестовали эсэсовцы из наступавшей танковой дивизии.
Мы снова сели на велосипеды. По пути обратно на север нам встретился рыбак, описавший ужасы вторжения. Многие тела, оставшиеся в воде и на пляжах, теперь раздулись, и птицы использовали их в качестве насестов. Приблизившись к побережью, мы с Катей сами увидели людей у руин своих домов, мертвых лошадей, упавших на месте, но все еще запряженных в телеги, разбомбленные деревни. Позже историки подсчитали, что в День Д было убито в общей сложности 4414 солдат союзников, а более 5000 получили ранения. В последовавшей битве за Нормандию, которая длилась три месяца, 73 000 солдат союзников были убиты и 153 000 – ранены. Союзные бомбардировки французских деревень и городов унесли жизни около 20 000 французских мирных жителей. Точные немецкие потери неизвестны. По оценкам историков, во время вторжения в День Д от 4000 до 9000 человек были убиты, ранены или пропали без вести. На территории Нормандии похоронено около 22 000 немецких солдат.
Каждый раз, когда мимо проезжал грузовик, мы отступали в сторону, давая ему дорогу. Американцы спешили в Париж, но оставили кое-какие полезные вещи. Мы с Катей раздобыли по пончо армии США, и это казалось настоящей роскошью: можно было лежать на лесной земле и при этом укрыться сверху.
Мы решили попытаться связаться с Клодом, чтобы перегруппироваться, и провели несколько дней на велосипедах, направляясь туда, где, как мы думали, его можно было найти. Было очевидно, что война перешла в новую фазу. Если раньше немцы были злы, то теперь они были вне себя от ярости.