В следующий раз после встречи с Катей мы проснулись в уединенной лесистой местности в нескольких километрах от побережья, как раз когда взошло солнце. У меня не было часов, поэтому, как всегда, я ориентировалась по солнцу и звону церковных колоколов: он давал мне подсказки о времени суток. Стоял теплый летний день, и мы, как обычно, обнялись на прощание, запланировав встречу примерно в 30 километрах дальше по побережью в направлении Сен-Ло. Это было обычное расстояние для дневного переезда на велосипеде, но мы обе принимали в расчет риск, что придется двигаться медленнее из-за возросшего количества немецких солдат, с которыми сталкивались в этом районе в предыдущие дни. Как и мы, они знали, что союзники что-то затевают.

Учитывая ситуацию, мы также выбрали запасное место встречи поближе, рядом с еще одной из моих 17 спрятанных радиостанций. Все, что мы замечали в течение дня, потом можно было включить в сообщения, которые я вечером отправляла в Лондон.

Как обычно, Катя ушла первой, чтобы нас не видели вместе. Если по какой-то причине нам понадобилось бы связаться друг с другом, мы условились говорить, что она моя тетя. Когда Катя уехала, я стряхнула с себя листву, прилипшую к одежде и голове, и пригладила волосы, чтобы никто не заподозрил, что я спала на открытом воздухе. Ранним утром я еще раз проверила, что мыло лежит в седельной сумке вместе с вязаньем, – эти вещи всегда следовало иметь при себе, чтобы соответствовать легенде и иметь возможность связаться с Англией. И конечно же, мой ключ Морзе был надежно спрятан под сиденьем. Все было в порядке, поэтому я направилась к побережью. Недавно возведенный и очень внушительный Атлантический вал не позволял мне подъехать прямо к берегу, но, поскольку ландшафт Нормандии довольно плоский, я могла время от времени видеть море с возвышений. Как раз по такой дороге я и ехала в тот день.

Остановившись на небольшом холме, я позволила себе немного понаблюдать за утренним ритуалом местных рыбаков, которых могла различить вдалеке. В поношенной одежде и резиновых сапогах они осторожно спускали лодки на воду в местах, которые немецкие офицеры считали безопасными; те всегда их сопровождали. Некоторые из лодок, очевидно, были оснащены небольшими двигателями; другие, похоже, управлялись с помощью весел и парусов. Рыбаки – выносливые люди, привыкшие к сильным приливам и бурным водам Северной Франции. Они умело рассчитывали время выхода в море, чтобы увеличить шансы на хороший улов. Поскольку еды было мало, эта тяжелая работа обеспечивала их семьи пропитанием – если, конечно, немецкие сопровождающие позволяли им оставить часть рыбы себе; основной улов уходил войскам. Жизнь в оккупации была тяжелой, и я надеялась, что слухи о скором вторжении союзников дают им хоть немного надежды.

Хотя, наблюдая за рыбаками, я чувствовала, как мой аппетит растет, неприятные ощущения в животе стали для меня уже привычными. Я надеялась найти что-нибудь поесть по пути. Конечно, желательно, чтобы это была не только репа, моя стандартная пища, но в целом меня бы устроило что угодно. Сырая репа была невкусной, но все же еда. Я не могла позволить себе быть привередой. А вот вода была совершенно необходима: она наполняла желудок, приглушая чувство голода, поэтому я всегда искала колонки позади фермерских сараев. Если я сталкивалась там с фермерами, они не возражали, чтобы я набрала воды, но чаще рядом никого не было.

Развернувшись, я продолжила путь по сельской Нормандии. Дороги в этом регионе, особенно те, что вели к побережью, часто были узкими и извилистыми, окруженными высокими живыми изгородями и глубокими рвами. Это затрудняло движение военной техники, но на велосипеде ехать было достаточно легко, хоть и слегка потряхивало. Ранее оперативники уже докладывали в Англию о непростых условиях местного ландшафта, так что эти особенности должны были принять во внимание при планировании высадки в День Д. Эти живые изгороди обещали выполнить роль серьезных препятствий для союзников, обеспечивая прикрытие для немецких войск, а некоторые дороги были настолько узкие, что крупные военные транспортные средства с трудом могли бы по ним проехать.

Стояла теплая погода, и это значило, что сады, мимо которых я проезжала, теперь украшали цветы – и ветер разносил с их лепестков нежные ароматы весны. Если бы не война, я, возможно, могла бы лучше оценить красоты весеннего пейзажа. Но сейчас, глядя на цветы, я думала лишь о будущем урожае – легком источнике пищи.

Чуть дальше по побережью, на другом холмистом участке я увидела, что еще одна группа рыбаков уже выбралась на берег, а их немецкие охранники собирались уходить (вместе с уловом). Я задавалась вопросом, сможет ли кто-нибудь из них сбежать в Англию, если удастся справиться с немецкими сопровождающими, – я слышала, что такие случаи уже бывали.

В этом районе я была всего несколько раз с тех пор, как мы с Рене нашли все радиостанции, когда я только приехала, так что я не слишком хорошо знала местные дороги. По своей карте «Мишлен» я поняла, что сразу за длинным участком прямой дороги, по которой я ехала, есть еще один город. Я напомнила себе, что дорожным знакам, если они вообще не были сняты или закрашены, доверять нельзя: немцы или коллаборационисты могли их подменить. Вдалеке виднелся поворот, и я подозревала, что за ним может стоять контрольно-пропускной пункт. Они всегда скрывались за углом, и я чувствовала, что сегодня, скорее всего, снова наткнусь на один из них.

Я притормозила, пытаясь найти какой-нибудь секретный знак от Кати, который бы показал, что она тоже прошла этим путем и предупреждает меня о предстоящем контрольно-пропускном пункте. Ее сигналы каждый раз менялись: она использовала естественные элементы ландшафта, чтобы не вызывать подозрений у немецкой армии. Я знала, что нужно искать что-то необычное. Возле группы кустарников я слезла с велосипеда, как будто собираясь что-то проверить. Средний куст оказался колючим, и при более внимательном изучении я увидела, что пара листьев с соседнего растения были сорваны и нанизаны на колючки этого куста. Это был мой знак: за углом действительно стоит немецкий блокпост.

Их устанавливали за поворотами не просто так. Как только вы появлялись за углом, там уже стоял солдат с автоматом – и, если вы оборачивались, увидев его, это считалось крайне подозрительным поведением и вызывало предупредительный выстрел над головой. Если вы не возвращались, следуя приказу, вам стреляли в ноги. После КПП стоял еще один вооруженный солдат – на случай, если кто-то не подчинился указаниям.

На всех контрольно-пропускных пунктах, через которые я проезжала на прошлой неделе и раньше, меня знали как местную девушку, продающую мыло из козьего молока, чтобы помочь своим бабушке и дедушке свести концы с концами, и обычно я проходила их без проблем. Поэтому, когда я поворачивала за тот угол, у меня не было причин о чем-то беспокоиться. На КПП было обычное скопление людей, которые шли пешком и ехали на велосипедах. Также там стояла машина, ожидающая проезда. Водитель, должно быть, был представителем жизненно важной профессии – врачом или, учитывая сельскую местность, фермером с особым разрешением. Это была не единственная машина: за ограждением стоял грузовик, и я не знала, зачем он здесь.

Приблизившись к КПП, я увидела большое скопление припаркованных велосипедов. Как правило, на посту могли остаться несколько велосипедов, пока их владельцев уводили на дополнительный допрос, но такое их количество было явным сигналом: что-то не так. Я насчитала около 30 велосипедов. Тут же я заметила собак, и, похоже, немцев было не три-четыре человека, как обычно, а заметно больше. Возможно, подумала я, это просто более крупный контрольно-пропускной пункт, чем те, которые я видела до сих пор. Я была готова к стандартным вопросам – личность, пункт назначения, цель поездки – и подготовила документы. Катю перед собой я не увидела, поэтому предположила, что она, должно быть, уже прошла дальше. Все хорошо, говорила я себе, хотя по мере приближения к началу очереди начинала чувствовать напряжение. Я понимала, что любая оплошность может раскрыть мою личность и поставить под угрозу не только меня, но и всю сеть «Сайентист».

Молодого человека, ехавшего передо мной на велосипеде, пропустили вперед после проверки документов. Я не видела причин, по которым со мной могут обойтись иначе.

Офицер, высокий внушительный мужчина с холодным непреклонным взглядом, махнул мне рукой и произнес привычную просьбу на французском: «Документы, пожалуйста».

Я передала ему свое удостоверение личности, которое он тщательно изучил, и спокойно ждала реакции. Его взгляд переместился с удостоверения на мое лицо и обратно, и я почувствовала подозрение, неловко повисшее в воздухе.

– Как вас зовут? – спросил он на французском с немецким акцентом, слегка прищурившись.

– Полетт, – ответила я, уверенная, что сохраняю образ молодой девушки-подростка.

– Какая такая Полетт? – настаивал он, явно не удовлетворенный моим ответом.

– Полетт де Латур.

Он наклонился ближе, и его дыхание на моей щеке было слишком холодным для летнего дня.

– Куда ты направляешься, Полетт Жаннин де Латур? – он добавил мое второе имя, чтобы показать, что внимательно изучил мои личные данные.

Я ответила с улыбкой, надеясь, что это его немного обезоружит. Назвав место неподалеку, я рассказала о своих потенциальных покупателях.

– У меня найдется товар для ваших солдат, если я встречу их по пути. Мыло мягкое и очень приятное. Я продаю его для бабушки и дедушки, которые уже слишком старые, чтобы выбираться за пределы своей деревни, а деньги им нужны.

Он кивнул, принимая мой ответ, и переключился на велосипед. Офицер открыл седельные сумки и вытащил шарик мыла из моей корзины, чтобы покатать в руке. Он понюхал его и снова кивнул. Оно действительно хорошо пахло и было приятным на ощупь. Он мельком взглянул на велосипед, но, похоже, не счел нужным детально его изучать. Хотя сиденье уже осматривали на предыдущих контрольных пунктах, я мысленно вздохнула с облегчением, когда он двинулся дальше, не найдя ключ Морзе, спрятанный в пружинах.

Он снова переключился на меня и продолжил пристально изучать мое лицо. На мгновение мне показалось, что время остановилось. Последовал еще один вопрос:

– Вы всегда там жили?

Раньше меня не спрашивали о таких подробностях, но я точно знала, что сказать:

– Когда моя школа в Париже закрылась, я не смогла вернуться домой, в Бельгийское Конго. Меня оставили во Франции и отправили сюда к моим бабушке и дедушке, чтобы я им помогала.

Офицер задумался на мгновение, глядя вдаль. Затем едва заметно кивнул и вернул мне удостоверение, глядя прямо в глаза. Я ожидала, что мне дадут команду продолжить путь, но вместо этого он махнул рукой в сторону ворот, подразумевая, что я должна присоединиться к группе из полудюжины людей, которые уже ждали там рядом с велосипедами. Отвернувшись, он перевел взгляд на следующего человека, как будто я больше не представляла для него никакого интереса.

Я подкатила свой велосипед к будке у ворот, собираясь присоединиться к людям, но солдат, который только что вышел из караульного помещения, жестом приказал всем двигаться дальше. Мне велели присоединиться к толпе, поэтому я припарковала велосипед и догнала их пешком. Нас отвели к грузовику с другой стороны КПП. Подойдя ближе, я увидела, что задняя дверь открыта, а внутри уже сидит около 20 человек. Нас загнали туда, словно скот. Я была одним из последних пассажиров и прошла по центральной части грузовика к последнему свободному месту, изо всех сил стараясь не наступить на чьи-нибудь ноги. Усевшись, оглядела попутчиков. Там были мужчины и женщины всех возрастов – и Катя тоже. Она так и не прошла через блокпост. Мы никак не показали, что знаем друг друга.

* * *

До городского полицейского участка ехать было недолго – минут 10. Здесь нас снова высадили из грузовика и разделили на две группы. Мужчин вывели через одну дверь, а нас, женщин, через другую. Я насчитала 13 человек. 13 женщин, которым в этот день не повезло. Мои мысли крутились вокруг моего велосипеда, а кроме того, я беспокоилась, не украдет ли кто-нибудь мое мыло. Впрочем, вскоре у меня появятся более серьезные поводы для беспокойства.

Нас поместили в зал ожидания, где стояло много стульев. Немецкий офицер, который нас проводил, предложил нам сесть и, уходя, сказал, что к нам скоро кто-то вернется. Он закрыл дверь. Мы все сидели молча, гадая, что будет дальше.

Когда дверь снова открылась, вошла женщина в гестаповской серо-зеленой форме. Было необычно видеть женщину – офицера гестапо. Она выглядела внушительно и держалась с характерным высокомерием, призванным показать, что вся власть у нее в руках. Но когда она заговорила, это разрушило образ, созданный внешностью. Она, казалось, успокаивала нас, возможно, намеренно смягчая слова на французском языке:

– Дамы. Пожалуйста, не нервничайте, в этом нет необходимости. Да, мы в полицейском участке, и вы можете подумать, будто вы арестованы, но на самом деле сегодня мы просто проводим стандартные проверки в этом районе. Надеюсь, мы не задержим вас надолго. Уверена, вам нечего скрывать.

Затем последовала инструкция:

– Мне нужно, чтобы вы разделись. – Она указала на занавешенную зону в задней части комнаты. – Я буду вызывать вас по очереди.

Прежде чем пройти в заднюю часть комнаты, она посмотрела на Катю, которая стояла впереди, и сказала:

– Давайте начнем с вас? – Это было утверждение, а не вопрос. И когда она проходила мимо меня в задней части комнаты, она слегка улыбнулась и добавила: – А вы будете следующей.

Занавески раздвинулись перед ней и тут же закрылись. Женщины начали раздеваться. Я намеренно не стояла рядом с Катей, поэтому мне показалось странным, что нас выбрали первой и второй. Они подозревали, что мы знакомы? Логически это казалось крайне маловероятным, но я все равно чувствовала беспокойство. Однако я постаралась с ним справиться – моя подготовка помогла мне понять, что враг хочет держать нас в напряжении, хочет заставить гадать, почему все происходит именно так, как происходит. Успокаивающая манера офицера гестапо тоже была частью игры: она должна была обезоружить нас, сделать вид, будто она на нашей стороне и, если мы будем сотрудничать, никаких проблем не возникнет.

Женщины в нашей группе были всех форм, размеров и возрастов. Там была мать с дочерью лет восьми или девяти, а также пожилая женщина – возможно, за 70. Мы все молчали, только мать, должно быть, тихо объясняла дочери, что происходит, и просила ее послушно вести себя, не привлекая лишнего внимания. То, что нас вынудили раздеваться догола перед посторонними, должно было нас расчеловечить, но я чувствовала в этих людях тихое, гордое неповиновение.

Я поймала взгляд Кати, когда она вошла, держа в руках сложенную одежду, и надеялась, что мое подчеркнуто спокойное лицо успокоит и ее. При ней не было ничего, что могло бы меня уличить. Все, что представляло опасность, было спрятано у меня – шелковые коды внутри ленты для волос, которая также была шнурком. Мы обе знали, что, если их найдут, для меня все кончено.

Занавеска не глушила звук. Я слышала, как Кате задавали обычные вопросы о том, кто она и куда направляется. Катя отвечала строго по делу. Очевидно, ее осмотрели, а затем разрешили идти. Она вышла, сжимая в руках одежду и документы, и начала одеваться, украдкой бросив взгляд на меня. Я могла догадаться, что она беспокоилась из-за моей ленты для волос.

Когда подошла моя очередь, меня пригласили сесть перед столом, за которым сидела женщина из гестапо, и попросили положить одежду на стол, а обувь – на пол передо мной. За ней стояла еще одна женщина. Офицер гестапо улыбнулась, проверяя мои документы, и продолжала улыбаться мне, сравнивая фотографию с моим лицом. Я бы даже могла сказать, что ее лицо будто источало мед, но я точно знала, что она в действительности делала. Это было что угодно, только не радушие.

Я ответила на обычные вопросы о своей личности – так же, как на контрольно-пропускном пункте. Я вела себя как 14-летняя девочка, которой нечего скрывать. Я не говорила больше, чем нужно, но и не была холодна. Я не хотела накалять обстановку. Офицер гестапо, казалось, убедилась, что мои документы в порядке и что я – та, за кого себя выдаю. Затем другая женщина осмотрела мою одежду и обувь. Ничего подозрительного – только выцветшее старое синее хлопковое платье и простые крестьянские ботинки.

Мы перешли к последней части допроса. И снова весь наш разговор шел на французском.

– Полетт, встань, и мы тебя осмотрим, – последовало указание. Другая женщина надела пару тонких резиновых перчаток, дала мне знак вытянуть руки и похлопала меня по телу, приподняла мои руки, проверила подмышки и ступни. Она заглянула мне в уши, в нос и в рот. Затем сказала: – Распусти волосы.

Это был решающий момент. Если они внимательно осмотрят мою резинку для волос, то найдут внутри мои коды. Я аккуратно развязала хвост. Учитывая общую бедность, не было ничего подозрительного в том, чтобы использовать плоский шнурок для завязывания волос. Красивая лента в той ситуации выглядела бы странно. И конечно, я его украсила – как это сделала бы любая 14-летняя девочка, – добавив по шерстяному помпону на каждом конце.

Длинные волосы упали мне на плечи, пока я держала в руке резинку для волос, которая могла меня выдать. Женщина подошла ко мне сзади и ощупала мою голову обеими руками, затем попросила наклониться и энергично встряхнуть волосами. Когда мне разрешили встать, она грубо провела руками по моим волосам. Я ждала просьбу показать резинку для волос, но, к счастью, не услышала – я мысленно вздохнула с облегчением. Вместо этого прозвучала последняя инструкция: «А теперь наклонись». Это было неприятно и казалось необязательным, но я этого ожидала. На занятиях меня предупреждали о таких досмотрах.

Закончив, женщина обошла меня спереди и осмотрела с ног до головы, словно экспонат в музее. «Пожалуйста, пожалуйста, только не проси показать резинку для волос», – мысленно умоляла я. Когда мне уже чудилось, что это длится вечность, офицер коротко сказала:

– Мы закончили. Можешь идти.

Теплота из ее голоса исчезла.

Я быстро собрала одежду, обувь и документы и вышла. Вернувшись в общее пространство, я снова оделась, и меня вывели обратно к грузовику. Там уже собрались несколько мужчин и, конечно, Катя. Она подняла глаза, увидела меня, и на ее лице отразилось облегчение. Я села напротив, и мы вместе ждали около получаса, пока грузовик не заполнился до отказа. Когда зашла последняя женщина, нас было 13 – ровно столько же, сколько приехало.

Не знаю, всех ли мужчин отпустили, но, когда завелся двигатель и мы отъехали от полицейского участка, грузовик был полным.

Через несколько минут мы вернулись на КПП, но прежде нам всем пришлось сказать солдатам, куда мы направляемся и во сколько, по нашему мнению, туда доберемся. Это был стандартный вопрос: так они хотели заставить вас думать, будто следят за каждым вашим шагом. Они заранее звонили в пункт назначения и предупреждали о вашем прибытии. Если вы там не появлялись, они начинали вас искать или вносили в список подозрительных лиц для проверки при следующем досмотре. Мы не знали, могла ли немецкая армия и правда все это делать, – что, конечно, было частью их плана.

Катя взяла свой велосипед и проехала передо мной, упомянув наш ближайший запасной пункт назначения, когда ее спросили. Я услышала ее ответ, когда возвращалась к своему велосипеду, и назвала то же место. Прежде чем сесть на велосипед, я проверила седельные сумки и была несколько удивлена, обнаружив мыло в целости и сохранности. Мысль о том, что солдаты блокпоста его не стащили, невольно вызвала у меня улыбку. Я не рискнула проверять, был ли ключ Морзе все еще под сиденьем. Но, конечно, в другом случае меня бы не отпустили.

К счастью, мне махнули рукой, лишь бегло взглянув на мои документы. Я поехала на велосипеде в разумном темпе – не слишком быстро, иначе было бы ощущение, что я паникую. Когда я завернула за угол и меня не остановил солдат на выезде из КПП, я вздохнула с облегчением – на этот раз по-настоящему.

Пока я ехала, я не могла не думать о той опасной игре, в которую играла. Эта встреча с гестапо могла бы закончиться для меня фатально. Она ясно показала, насколько рискованна моя жизнь разведчицы под прикрытием. В тот вечер в своем отчете для Лондона мне было о чем рассказать.