Примерно на следующий день в небольшом доме на заброшенной ферме Клод де Бессак (кодовое имя – Дени) представил меня остальным членам сети «Сайентист». Лидером, который руководил всей работой, был он, и в этом никто не сомневался. Рене (Верже) занимал второе место по старшинству, но кроме них в сети были и другие участники – с ними мне предстояло познакомиться.
Первой из них была сестра Клода – Лиз де Бессак. Клод с восторгом рассказывал, как они вместе работали в Бордо в предыдущем году и чего вместе достигли. Лиз, которой уже исполнилось 39 лет (теперь она носила кодовое имя Маргарита), была значительно старше меня. В отчетах о ее подготовке подчеркивались хладнокровие, спокойствие и собранность – и я понимала почему.
Во время пребывания в Англии в период между миссиями Лиз сломала ногу, помогая проводить парашютную подготовку двух новых агентов Секции F – Ивонн Базеден и Виолетты Сабо. С возвращением во Францию пришлось повременить. С Виолеттой я тогда еще не была знакома, но уже слышала о ней. С Ивонн же мы встретились после войны и поддерживали связь. Мы обе принадлежали к числу самых молодых женщин, вступивших в УСО.
Лиз вернулась во Францию в апреле 1944 года – на этот раз на «Лайсендере», поскольку недавняя травма ноги не позволяла прыгать с парашютом. Предполагалось, что она будет работать с сетью «Пименто», но все пошло наперекосяк. Группа оказалась политически разобщенной, ее участники конфликтовали, так что Лиз попросила ее перевести, чтобы работать со своим братом. Полагаю, что при таком количестве различных фракций на местах, с которыми приходилось иметь дело, на Бейкер-стрит сочли ее умение сглаживать острые углы полезным дополнением к резкому характеру Клода.
Затем Клод познакомил меня с 22-летним Морисом Ларше (кодовое имя – Владимир). Четверо из шести членов сети имели маврикийские корни – вряд ли это было случайностью. Подозреваю, Бакмастер видел в этом дополнительное преимущество. Морис был высоким крепким молодым человеком с довольно сдержанным характером. Его курьером назначили Рене, и они оба должны были базироваться к северу от Кана, как и я. Сам Клод, как он уже говорил, собирался оставаться южнее и постоянно перемещаться. К тому моменту Морис уже некоторое время находился в его районе вместе с Рене, помогая налаживать работу.
Поскольку курьером Мориса назначили Рене, мне оставалось выбирать между Лиз и Катей.
– Твоим курьером будет Лиз, – заявил Клод.
Этого я не ожидала. В Лондоне у меня сложилось впечатление, что я имею право выбрать своего курьера самостоятельно.
– Я не хочу, – ответила я прямо. Чтобы Клод не решил, что белая женщина снова указывает ему, что делать, пришлось быстро смягчить тон. – Думаю, мы с Катей хорошо сработаемся. А это значит, что вы с Лиз сможете снова действовать вместе.
Я специально пыталась представить все так, чтобы потешить самолюбие Клода, апеллируя к их успешному прошлому опыту. Надеялась, что он увидит в этом уникальную возможность снова проявить себя и впечатлить Бейкер-стрит в последние месяцы войны. Он, конечно, был недоволен, но в конце концов уступил мне Катю.
Позже я узнала, что Клод специально завербовал Катю в круг «Сайентист» «для собственного удовольствия». Не уверена, было ли это действительно связано с удовольствием, – мы с Катей не всегда держались вместе, – но сам комментарий меня не удивил: связи между агентами не были редкостью. В одной книге я прочитала, будто Лиз утверждала, что была моим курьером. Хочу подчеркнуть: это неправда. Моим курьером всегда была Катя. Рассказывали еще историю о том, как Лиз прошла со мной через контрольно-пропускной пункт, неся часть моего оборудования. Якобы ее не остановили при обыске, но она уронила какую-то мою вещь, и офицер, что было необычно, не обратил на это внимания. Возможно, с ней и правда произошло нечто подобное – но только я к этому не имею никакого отношения.
Я немного знала Жана Сеая – 28-летнего парижанина, ставшего в июле 1944-го офицером британской армии. Он был завербован на месте как агент Управления специальных операций, так и не побывав в Великобритании во время войны. Всего в военные годы местные агенты УСО завербовали 51 француза. Будучи французом, Сеай работал с FFI (Французскими внутренними силами; мы в шутку называли их «Свободными от инфекции» – Free from Infection).
Сеай и его жена Крино занимались организацией отрядов маки в Сен-Мар-дю-Дезер в Майенне – регионе, за который отвечала наша сеть. Свободная Франция приказала им обосноваться в Майенне, чтобы принимать поступающее в больших количествах оружие и взрывчатку для партизанских отрядов и диверсантов. Благодаря помощи Поля и сети «Наварра» Сеай и Крино теперь использовали в качестве своей базы также Ла-Руазьер в Шамженете. Поль связал их с Клодом, который, в свою очередь, был в контакте с группой «Фран-тирёров и партизан» в Сен-Мар-дю-Дезер.
Теперь с помощью сети «Сайентист» установились связи местного Сопротивления в Майенне с Лондоном. Клод сказал, что они будут тесно сотрудничать, распределяя среди многочисленных диверсантов сброшенное оружие и взрывчатку, чтобы быть готовыми к предстоящему вторжению союзников. Уверена, что Клод планировал создать секретную армию, которую он мог бы контролировать с помощью таких людей, как Сеай. Тот собрал около 2000 подростков 15 и 16 лет, не желавших отправляться на принудительные работы. Эти двое идеально дополняли друг друга: Клоду нужна была численность, а Сеаю – оружие.
Но не думаю, что они хорошо ладили. Дружбы между ними не было – скорее, деловой союз. В Сеае было что-то отталкивающее, как и в мужчине по имени Микки, также известном как Эдмон Дюваль, который, похоже, был его заместителем. Я решила, что по возможности буду их избегать.
Мне хотелось держаться подальше от политики. Распределение оборудования и вооружения, вербовка людей на местах для выполнения грязной работы – все это было не моим делом, и я не собиралась этим заниматься. Я не участвовала в диверсиях. Моя работа заключалась в том, чтобы, перемещаясь с места на место, собирать информацию, особенно данные о передвижении немецких войск, и передавать ее на базу. Конечно, я также отправляла и получала сообщения о парашютных забросках и любые другие сведения, которые требовались. Эта информация поступала через курьеров. Катя и Лиз встречались каждые два дня в заранее согласованных местах, чтобы обменяться разведданными. Затем Морис или я, как радисты, передавали ее дальше, поддерживая связь с Лондоном, жизненно важную для сети «Сайентист».
До Дня Д оставалось меньше месяца, и в Нормандии вовсю кипела деятельность УСО и Сопротивления/маки. Напряжение между англичанами и французами на местах достигло предела: обе стороны стремились к одной цели – освобождению Франции, но будущих хозяев представляли по-разному. В начале войны УСО создало во Франции два отдела: Секцию F (обычно работала независимо от Шарля де Голля и включала нефранцузских агентов) и Секцию RF (работала с де Голлем и поддерживала маки). Операции во Франции в основном координировались из Лондона, где связь с британскими властями обеспечивала поставки всего, что было необходимо участникам Сопротивления, чтобы сеять хаос среди немецких оккупантов. Все это требовало филигранной организации в Англии, но во Франции, где проходила основная работа, процесс был особенно запутанным.
Доктор Поль Жанвье в своих мемуарах 1970 года описывал встречу с Клодом, Рене и Филиппом Сержаном, представителем BCRA (Центрального бюро разведки и действия, Bureau Central de Renseignements et d’Action) генерала де Голля. Встреча состоялась 12 мая 1944 года в доме Поля и прошла не очень хорошо; Поль назвал ее «холодной». Клоду не нравилось, что Поль контактировал с представителями де Голля, которые, по его мнению, не должны были вмешиваться в работу сетей, занятых освобождением Франции. Отношение Клода насторожило Поля – после того как они с Рене ушли, Полю пришлось заверить посланника, что он не находится под влиянием УСО, которое, как известно, также имело связи с партизанами-коммунистами. Поль заверил Филиппа, что опасаться нечего: группа Сопротивления в регионе будет подчиняться исключительно военному командованию Франции.
«С помощью своих людей и британского оборудования я наладил организацию по всему региону так, чтобы, когда настанет день, у нас была подпольная армия, готовая подчиняться приказам генерала де Голля, отбросив любые политические разногласия», – писал он.
Я привожу эту запутанную и несколько сухую информацию лишь затем, чтобы дать представление о сложных политических настроениях того времени и о бесчисленных фракциях, действовавших на местах. Политика всегда все усложняет, а во время войны тем более. Война сама по себе тяжелое испытание, а к этому добавлялось постоянное сомнение: можно ли доверять какому-то человеку, даже если он вроде бы на вашей стороне. Оглядываясь назад, я вспоминаю, как это было утомительно. Сейчас это звучит странно, но я всегда знала, что никогда не могла полностью доверять французам. Конечно, это слишком громкое заявление – несомненно, я доверяла некоторым из них, – но почти невозможно было понять подлинные мотивы человека. Коллаборационист мог обходиться со мной не менее любезно, чем патриот. Самый простой (и, возможно, единственный) способ выжить в этой зоне военных действий – доверять очень немногим, стараться максимально влиться в жизнь того общества, в котором я работала, и держаться подальше от неприятностей, насколько это возможно.
Однако вскоре неприятности настигли меня; они всегда были где-то неподалеку. Примерно через неделю, в конце мая, один из местных фермеров сообщил гестапо о местоположении площадки Мон-дю-Соль, где я приземлилась три недели назад. Этим местом активно пользовались Поль и его большая команда Сопротивления, и после моего прибытия туда не раз сбрасывали посылки и контейнеры. Ходили слухи, что там также нашли парашюты. Раскрытие площадки само по себе было плохой новостью, но были и другие последствия: если обнаружили зону выброски, это значит, гестапо начнет искать не только то, что там сбрасывали, но и тех, кто там высаживался. Круг возможностей был широким: они могли прочесывать окрестности во все стороны, на значительном расстоянии от самой площадки.
Из сети нам быстро пришла информация, что площадка обнаружена, а гестапо подозревает, что в Шамженете прячутся англичане. Кто-то будто бы слышал там английскую речь. Когда я это узнала, у меня сердце ушло в пятки. Я была уверена, что не говорила по-английски за то короткое время, что провела там, пока не отправилась на поиски радиостанций. Меня почти никто не видел, не считая публичной встречи с моими «бабушкой и дедушкой». И я определенно не произнесла ни слова по-английски, когда на несколько дней вернулась в тот район, готовясь к поездке с Катей. Значит, кто-то мог заметить меня и заподозрить, что я вовсе не 14-летняя внучка-мылоторговка, за которую себя выдавала, и донести в гестапо?
Немцы уже навели справки в Бэ, деревне Поля, которая находилась буквально у нас под боком. Дружественная жандармерия предупредила нас, что гестапо планирует нагрянуть в Шамженете в два часа ночи, поэтому мы в спешке покинули Ла-Руазьер и предварительно сожгли все документы, включая мои заметки о местонахождении 17 радиостанций. Я бросила на них последний взгляд, уверенная, что смогу воссоздать их по памяти, а благодаря моей карте «Мишлен» – достаточно точно определить их местонахождение.
Под покровом темноты Поль и Жорж Багенар с помощью товарищей быстро перевезли все компрометирующее оборудование и документы в другое место, подальше от Шамженете. Машину Поля, под завязку забитую опасным грузом, остановила местная жандармерия неподалеку от его «клиники», но обыскивать не стала. У врача, путешествующего ночью, были на то веские причины, поэтому его не задержали. Да и в целом жандармерия Бэ была довольно дружелюбно настроена по отношению к Сопротивлению.
Когда деревню Шамженете наводнили гестаповцы, там уже не осталось ничего подозрительного. Нашли ли они Ла-Руазьер на окраине и обыскали ли его – я не знаю. В любом случае после этого возвращаться туда было нельзя.
Позже выяснилось: коллаборационистом, который сообщил гестапо об услышанной английской речи, был бакалейщик. Я также слышала, будто один из самолетов потерпел крушение и партизаны пытались переправить выживших членов экипажа на побережье, чтобы вернуть их в Англию на рыболовецкой лодке через Ла-Манш. Правда это или нет – сказать трудно. В то время отделить слухи от вымысла было почти невозможно. На каждой рыболовецкой лодке сидело по два немца, но ходили слухи о судах, которые исчезали вместе со своими немецкими пассажирами – и тех больше никто не видел. А английскую речь, судя по всему, слышали от какого-то американца. Это просто не мог быть британец. Англичане в таких ситуациях действовали молча, просто следуя указаниям партизан. Но американцы, как я думаю, могли задавать вопросы. Их манеры, безусловно, отличались от поведения британцев.
Когда все наши агенты покинули этот район и укрылись в разных местах, Поль вместе с местной сетью Сопротивления стал заниматься перевозкой накопленного оружия из прежнего тайника в более безопасное место. Его спрятали в кормах для скота и вывезли ночью. Как и ожидалось, через несколько дней немцы устроили масштабные обыски по всему региону, пытаясь найти доказательства забросок. Работа, которую члены группы Сопротивления выполняли для британцев, была рискованной и тяжелой, и жители деревень платили за это высокую цену. Я уверена, что решимость Сопротивления временами ослабевала из-за трений с англичанами: разногласия между Полем и Клодом, похоже, никуда не исчезли.
В своих мемуарах Поль отмечал: «[После этих событий в мае] мои отношения с Клодом де Бессаком, который продолжал навязывать мне английскую власть, стали довольно напряженными. Что касается меня, я стоял на своем, как и все лидеры моих групп, чья позиция лишь укрепляла мои убеждения».
Жизнь на колесах давалась нам с Катей нелегко. Нас никогда не видели вместе в дневное время, но мы старались встречаться ночью каждые два дня в заранее оговоренном месте, обычно в каком-нибудь уединенном уголке. В остальные дни я была одна, так как Катя встречалась с Лиз, чтобы обменяться информацией. Мы спали в лесах, которых в Нормандии предостаточно. Это было начало лета, поэтому, к счастью, мерзли мы довольно редко. Ночью мы передвигались, чтобы оставаться ближе к немецкой армии, – когда они двигались, двигались и мы, а с восходом солнца начинался наш день. Наша жизнь подчинялась ритму солнца и комендантскому часу.
Еды не хватало. Днем, во время перемещений мы собирали все, что могли, а в конце дня делились своими запасами – это был наш единственный прием пищи. Я доверяла готовку Кате. Она носила с собой котелок и что-то, на что его можно было поставить, разводила огонь из веток и палок, которые мы собирали. Мы брали воду из колодца на местной ферме, а затем добавляли ингредиенты в котелок. Немцы, жившие на фермах, часто ели горох, а выброшенные стручки обычно оставляли в картонной коробке у задней части дома – на корм для свиней. Мы набирали воду и варили горсть стручков в качестве основы для нашей похлебки. Отыскать репу было несложно, так что она тоже шла в котелок. Если везло, мы находили грибы или дикий лук, чтобы добавить вкуса.
Я думала, что мне суждено стать вегетарианкой, но однажды ночью Катя объявила, что поймала белку. Эти нахальные маленькие существа сновали повсюду, и Кате удалось подобраться к одной достаточно близко, чтобы оглушить ее палкой. Она выпотрошила ее, а затем закоптила вместе с мехом, хотя шкурка немного подгорела. Мне, как любителю животных, было жалко белку, но должна признать, что она была вкусной. Несколько недель спустя, когда мы стали еще худее из-за постоянной потери веса – к тому времени, как я покинула Францию, я весила всего 5 стоунов 4 фунта (34 килограмма), – мы посетили одну ферму, где жили Катины знакомые по Сопротивлению. Для нас это было безопасное место. Они спросили, не хотим ли мы поесть вместе с ними, и мы сразу согласились: запах готовящейся еды был невероятно соблазнителен.
– Вы раньше ели белку? – спросила женщина.
– О да, – ответили мы обе, к тому времени уже попробовав не одну. Мы с аппетитом набросились на рагу из белки, благодарные за горячую еду и за их готовность поделиться скудными запасами.
Позже вечером они признались, что на самом деле это было рагу из крысы. Как выяснилось, крыса на вкус весьма неплоха.
Найти радиостанции без моих заметок оказалось несложно – моя превосходная память не подвела. Мы также без проблем проходили контрольно-пропускные пункты. Подлинность моих документов никогда не вызывала сомнений, и я могла ответить на любые вопросы о своих действиях, а ключ Морзе, спрятанный в пружинах под сиденьем велосипеда, так никто и не нашел. Пока все шло хорошо.
Участники Сопротивления на местах организовали склад оружия в Форе-де-Пай, к северо-востоку от Бэ, и нашли поблизости новое место для забросок. Мы передали координаты в Лондон, чтобы поставки возобновились. Сообщения, которые я отправляла, были краткими, чтобы их не могли перехватить немецкие пеленгаторы. Если они фиксировали сигнал, то методом триангуляции могли узнать район, из которого он шел. Чтобы еще больше сузить область поиска, гестапо приходилось проводить пешие обыски. Поэтому мы передавали сообщения из разных мест, быстро выключали радио, прятали оборудование и покидали район. Местоположение можно было отследить примерно за 20 минут, а затем эту область прочесывали немцы. Оставаться в зоне поисков было плохой идеей.
Передвигаясь на велосипеде, я видела вокруг ужасающие последствия войны. Хотя страну ждали еще почти 80 дней боев между Днем Д и освобождением Парижа, этот период до высадки принес много разрушений как людям, так и ландшафту Нормандии. С начала 1944 года союзники бомбили северное побережье Франции и Бельгии, чтобы оборвать линии связи, нарушить транспортную инфраструктуру и ослабить немецкие позиции перед высадкой. Аналогичные бомбардировки проводились в Германии, чтобы не вызывать подозрений, что для вторжения была выбрана именно Нормандия.
Хотя точечная бомбардировка стратегических автомобильных и железнодорожных узлов усложняла немцам переброску подкреплений к линии фронта, многие цели находились во французских деревнях и городах. Бомбежки не всегда были точными, и власти считали, что этот недостаток можно компенсировать увеличением количества бомб. Сопутствующий ущерб также возникал из-за того, что пилоты летали на больших высотах, чтобы избежать зенитного огня, и сбрасывали бомбы в облаках. Бомбы нельзя было оставлять в самолете, так как это делало бы опасной посадку по возвращении в Англию. Хотя «запасные» бомбы часто использовались для второстепенных целей, некоторые из них сбрасывали в безлюдных районах, но иногда они все равно попадали в дома мирных жителей.
В апреле 1944 года премьер-министр Великобритании Уинстон Черчилль даже выразил обеспокоенность по поводу ущерба, нанесенного мирному населению вдоль северного побережья Франции в ходе подготовки к операции «Оверлорд» (кодовое название операции в День Д). Но это была война. С воздуха нельзя было увидеть то, что я видела на земле, – разрушения, которые были ужасны. Народ Нормандии платил огромную цену за свободу, которой он так отчаянно хотел. Мое присутствие в этих местах также усложняло им жизнь.
Это стало особенно очевидным, когда я вернулась в дом своих «бабушки с дедушкой», чтобы забрать мыло для продажи в Шамженете. Месье Дюран предупредил меня, что недавно гестаповцы несколько раз обыскивали их фермерский дом. Немцы, очевидно, знали, что в этом районе появилась новая радиочастотная активность, и разыскивали виновника.
В тот день я отправила сообщение, пока немецкого офицера, расквартированного у моих «дедушки и бабушки», не было дома. Примерно через полчаса, уже спрятав оборудование, я находилась в старой полуразрушенной конюшне на заднем дворе и искала место, чтобы получше спрятать некоторые дополнительные детали от радиостанций, которые по моему заказу должны были прибыть с очередной заброской. Внезапно я услышала, как месье Дюран начал с кем-то громко разговаривать, и вернулась в дом, чтобы выяснить, что происходит. У входной двери стояли несколько офицеров гестапо.
Я не стала их избегать, а направилась прямо к своему «дедушке», не обращая внимания на немцев. Я услышала, как мужчины спрашивали, не приходил ли кто-нибудь за гусиными яйцами и где мадам Дюран. Он ответил, что та ушла за покупками.
Месье Дюран сразу представил меня как свою внучку из Парижа. «Я знаю», – быстро ответил один из офицеров. Это означало, что наше публичное приветствие, организованное Полем, было замечено и передано дальше. Один из гестаповцев был мужчиной, другая – женщиной, и оба были чрезмерно любезны, продолжая задавать вопросы:
– Вы хорошо доехали? Когда добрались?
Моя история была хорошо отрепетирована, поэтому у меня не возникло проблем с ответами. Я вела себя дружелюбно и любезно – почти наивно взволнованно, как 14-летняя девочка, которая радуется новой жизни. Когда они попросили мои документы, я с готовностью их показала. Их молча осмотрели и вернули, а затем офицеры вошли в дом, чтобы начать обыск. Разрешения они не спрашивали.
В фермерских домах того времени не было унитазов с подведенной канализацией, только туалеты по типу ночного горшка. Сооружение в этом доме находилось в проходе между спальнями. В то время они были сделаны довольно грубо, но были прочными и, как я выяснила незадолго до того, идеально подходили для тайника. Я научилась разбирать радиостанцию и прятать ее по частям под туалетным сиденьем. Оно плотно прилегало, и ничего не двигалось. Тайник было трудно обнаружить.
Двое офицеров остановились в коридоре прямо возле туалета. Я всегда следила, чтобы он был наполовину заполнен, чтобы было понятно, что им пользуются. Но это, похоже, не уменьшило их интерес.
«Убрать!» – приказали они, указывая на внутренний контейнер. Я послушно выполнила указание и вышла через заднюю дверь, чтобы выбросить содержимое, и промыла контейнер у водяной колонки. Вернувшись, я увидела, что они осматривают конструкцию, ищут петли или другие признаки тайника. К моему огромному (но скрытому) облегчению, они, похоже, не нашли ничего подозрительного и продолжили обыскивать остальную часть дома.
Оглядываясь назад, я задаюсь вопросом: искали ли они женщину? Не поэтому ли они пришли сюда в третий раз за три недели, что заподозрили меня? После войны я узнала, что для экспертов мои сообщения выглядели иначе, чем сообщения мужчины. Женщины часто отправляли сигнал быстрее. Я также использовала новый ключ Морзе, который отличался от стандартных, поэтому не работала запястьем так, как это делали другие. Эти нюансы были очевидны для специалистов, которые прослушивали передачи.
Когда пара гестаповцев вернулась к входной двери, мы с «дедушкой» были снаружи, готовясь к моему отъезду. Он укладывал мыльные шарики в корзину на передней части велосипеда, а я расспрашивала его о маршруте. «Дедушка» повернулся к нашим гостям и спросил, что они могут посоветовать. Умный ход: так моя задача выглядела естественнее в глазах посторонних. «Дедушка» объяснил, что расквартированный на ферме офицер обычно подсказывал мне, где стоит армия, чтобы я могла направиться прямо к ним со своим мылом. Между офицерами гестапо произошла небольшая дискуссия, после чего они дали некоторые инструкции моему «дедушке». Он продолжил: «А через сколько контрольно-пропускных пунктов ей будет нужно пройти?» Они ответили: через два.
Пара, казалось, удостоверилась, что в доме Дюрана все в порядке, и направилась к выходу. Но перед этим мужчина вытащил револьвер, и я увидела, как лицо месье Дюрана вытянулось. Он вздохнул и посмотрел себе под ноги. Пистолет был направлен в потолок, было сделано три выстрела, и гестаповцы быстро ушли. Я испытала облегчение, но «дедушка» был зол. Это был не только третий визит за три недели, но и третья серия дыр в потолке.
Вскоре объявилась еще одна группа гестапо. На этот раз дверь открыла я, включив все свое 14-летнее обаяние. Я отвечала на их вопросы как взволнованный ребенок и болтала без умолку. Я показала им свое мыло и карту мест, где, как я думала, его можно было продать. Они не задержались надолго. Возможно, поняли, что их коллеги уже здесь побывали. А может, им просто надоела моя болтовня.
Теперь, когда я сообщила двум группам гестапо, что собираюсь уходить, мне нужно было держать слово. Как только они уехали, я отправилась в путь на велосипеде, весело помахав на прощание «дедушке». Внутри я не чувствовала радости: это был опасный момент. Позже я узнала, что гестапо арестовало нескольких жителей деревни, и я почувствовала себя в этом виноватой. Они не сделали ничего плохого – немцы арестовали их, чтобы напомнить местным, что могут задержать любого при малейшем подозрении в связях с Сопротивлением.
Вскоре после этого однажды ночью, когда я была одна, без Кати, я нашла радиостанцию недалеко от местной деревни, в разбомбленных конюшнях. Мне нужно было отправить очередное сообщение о передвижениях немецких войск, которым я продала мыло в тот день, а также передать некоторые фрагменты разговоров, которые подслушала. Конюшни находились вдали от фермерского дома на уединенной тропе – как только я ее увидела, тут же вспомнила место укрытия радиостанции.
Большая часть крыши отсутствовала, но здание еще наполовину держалось. Частично уцелели одна или две стены и даже часть окна с одной стороны. Я собрала радиостанцию на твердом щебне и быстро сделала все необходимое. Я как раз начала снова прятать отдельные части устройства среди руин, когда услышала снаружи шум. Двое немецких солдат шли по тропе в мою сторону – к счастью, с другого конца этого полуразрушенного здания. Я быстро перевернула радио крышкой наверх, чтобы они не увидели содержимого.
Вскоре по их спотыкающейся походке стало очевидно, что они явно перебрали с сидром. Мне было интересно, как они сюда попали. Может, заблудились? Или проголодались и надеялись отыскать в конюшнях пару гусиных яиц? Или следили за мной? Как бы то ни было, они наверняка задавались вопросом, что я там делаю.
Когда они подошли к конюшням и увидели меня, я притворилась, что очень напугана – но не тем, что они меня обнаружили.
– Не подходите близко! – крикнула я, отмахиваясь от них и пытаясь прикрыть рот. – Я больна – кажется, у меня скарлатина.
В начале XX века скарлатина была одной из главных причин детской смертности. Даже в то время, без доступа к антибиотикам, ее все еще боялись, и я рассчитывала, что они об этом знали. Пенициллин был лекарством, необходимым для лечения боли в горле и лихорадки, которые сопровождали эту болезнь, и в то время он производился в больших количествах для лечения раненых солдат. Шанс, что девушка вроде меня из маленького городка во Франции получит доступ к пенициллину, был минимален – это, как я надеялась, было достаточной причиной для паники, которую я демонстрировала.
Мне пришло в голову, что мужчины могли видеть, как я продавала мыло чуть раньше в тот же день.
– Я продала все свое мыло и теперь возвращаюсь домой. Я слишком плохо себя чувствую, чтобы ехать дальше, – добавила я, закрывая чемодан. Это радио находилось в совершенно обычном на вид маленьком чемодане – у них не было причин считать, что там есть что-то кроме моих вещей. Также я надеялась, что они думали, будто мыло хранится в конюшнях и именно поэтому я здесь.
Мои мысли метались. Я не паниковала, но определенно была напугана. Не было бы неверно сказать, что я была напугана все время, пока оставалась во Франции, – просто иногда больше, чем обычно. И это как раз был один из таких моментов.
Хотя у меня была готова история о Шамженете и моих «дедушке с бабушкой», в ней не было необходимости. Мужчины были молоды и предоставлены сами себе, и я пришла к выводу, что, выпив такое количество сидра, они захотели немного повеселиться с молодой девушкой. К риску быть секретным агентом добавлялся еще и риск быть женщиной. Но на этот раз это также сработало в мою пользу: они были зациклены на моей половой принадлежности, а не на потенциальной опасности шпионов и диверсантов.
К счастью, они, должно быть, решили, что игра не стоит свеч, развернулись и побрели обратно по тропинке.