Я рассчитывала встретиться с Рене на следующее утро, едва рассветет, но этого не произошло. Предупреждение Поля об обысках оказалось пророческим. «Быстрее! – прошептал он. – Тебе нужно уходить, немцы прочесывают дома один за другим».
К счастью, я была готова. Когда через несколько минут он открыл заднюю дверь, я увидела высокую стройную темноволосую женщину, которая жестом велела мне следовать за ней. Это была Катя. Позже я узнала, что, хотя формально она была русской, почти вся ее жизнь прошла в Италии и у нее были итальянские документы. Ее родители не были членами партии и сумели выбраться с Катей из России, когда ей было всего семь лет, – так они начали новую жизнь в Италии. Сейчас Кате было 29, и она оказалась в гуще войны. Как и почему судьба занесла ее сюда, во Францию, в качестве курьера, я так и не выяснила.
Катя отвела меня в лес, где из тени вышел Рене, и нас познакомили. Ему было всего 20 лет: лицо совсем юное, но глаза многое повидали. Когда в июне 1940 года Франция пала под напором нацистов, он еще учился в школе. Присоединившись к Сопротивлению в начале 1942 года, он начал работать с Клодом в его родном городе Бордо в первой версии сети «Сайентист». В августе 1943 года, когда его разыскивало гестапо, он бежал в Англию. Там его призвали в британскую армию: он прошел подготовку в УСО под псевдонимом Жан Дэнби. УСО снова свело его с Клодом для организации сети «Сайентист 2» в Нормандии, и в конце января 1944-го, за три месяца до моего прибытия, он спрыгнул с парашютом над Францией.
Как и я, он прошел сокращенную подготовку: во Франции срочно требовались люди для оперативной работы. В своем досье он описывается как «очень умный, проницательный и предприимчивый», а один из инструкторов сожалел, что не было времени подготовить его как следует. Рене мне сразу понравился: насчет него у меня было хорошее предчувствие. Если он сам был готов работать с Клодом во второй раз, значит, и мне удастся найти с Клодом общий язык. Будучи его правой рукой, Рене наладил множество связей еще до того, как в середине февраля прибыл сам Клод. Теперь он собирался их укрепить и завязать новые в ходе нашей предстоящей поездки. Он был знающим и надежным спутником, и рядом с ним я могла постепенно осваиваться в своей новой реальности.
У меня с собой была моя верная карта «Мишлен» – обычное дело для путешествий. Тогда не было интернета! Поскольку указатели на дорогах и улицах убрали, довольно часто можно было встретить людей, изучающих карты и пытающихся понять, в правильном ли направлении они движутся. Карта «Мишлен» стала моим лучшим другом. Я использовала ее, чтобы точно отмечать в своих сообщениях зоны выброски (ЗВ). На карту была нанесена сетка, и ее точная копия хранилась в Лондоне. Из Франции мы могли запросить заброску в определенных координатах, например DZ или G9. Затем я добавляла в сообщение ближайшую деревню, например: «4 км к северо-северо-востоку от Сен-Мара» – это обеспечивало двойной контроль и позволяло убедиться, что обе стороны говорят об одном и том же месте.
Но сначала мне следовало найти места, где должны находиться радиостанции. Я планировала работать в середине второй линии обороны немцев, в очень опасном месте. Район моей ответственности располагался вдоль побережья Нормандии, но не прямо на нем. Прибрежная зона была verboten – запретной, полностью немецкой. Немцы понимали, что, по всей видимости, именно здесь произойдет вторжение союзников в оккупированную Европу, и последовательно пытались защитить свои позиции. В 1942 году Гитлер приказал построить цепь береговых укреплений длиной более 3000 километров, которая стала известна как Атлантический вал: она должна была протянуться от франко-испанской границы до Северной Норвегии. В начале 1944 года ее дополнительно укрепили железобетонными дотами, установленными на пляжах, иногда и глубже по берегу, а также вдоль дорог, ведущих от моря. В них стояли пулеметы, противотанковые орудия и легкая артиллерия. Пляжи были заминированы, как и вода недалеко от берега, глубоко в песок вбиты заградительные балки. В этой области разрешалось находиться только немцам, поэтому я работала на некотором расстоянии от береговой линии.
Чтобы было легче отыскать все 17 станций, перед отъездом из Англии мне дали некоторую общую информацию об их местонахождении. Но оставалось много неизвестного, поэтому моя первая задача заключалась в том, чтобы в течение следующих двух недель вместе с Рене найти эти устройства. Найдя их и осторожно, максимально незаметно отметив на своей карте, я смогу освоиться с местностью и буду знать, куда идти. Я никогда не носила с собой радио, а просто ехала на велосипеде туда, где находилась радиостанция, и использовала ее на месте. Рене хорошо знал Нормандию, поэтому был идеальным компаньоном для выполнения этого ознакомительного задания. Правда, мы позаботились о том, чтобы в этих поездках нас очень редко видели вместе.
На каждой из трех ферм, на которых мне давали мыло для продажи, было спрятано радио – включая дом моих «бабушки и дедушки». Эти станции было легко обнаружить на карте. 14 других, изначально спрятанные тремя моими доверенными контактами, Полем, ветеринаром и бакалейщиком, находились в разных местах в радиусе около 100 километров. Люди с определенными гражданскими профессиями, если их работа считалась важной (например, Поль как врач), имели доступ, пусть и ограниченный, к выдаваемому по нормативам бензину, а также разрешение пользоваться автомобилем. Я совершенно уверена, что надежная маленькая Simca Поля служила удобным транспортом для одной-двух радиостанций, которые можно было спрятать в багажнике рядом с его врачебной сумкой, чтобы затем разместить в нужных местах. Я не знала, как давно эти станции там появились, но агентов, которые ими пользовались, здесь уже не было. В УСО мы все понимали, что наша работа сопряжена с огромным риском. Я пришла к выводу, что, вероятно, их больше нет в живых, но не хотела спрашивать напрямую.
Мы с Рене отправились в путь на велосипедах. Дорога до нужного места заняла около часа. Информация, которую мне дали в Англии, включала точное время, когда я должна там оказаться. Я знала, что не могу опоздать, иначе разминусь со своим контактом, который будет меня ждать. К счастью, судя по звону церковных колоколов, я приехала на несколько минут раньше – за неимением часов приходилось ориентироваться по этому звуку. Местом встречи был парк. Я оставила велосипед на стоянке и увидела скамейку неподалеку. Также заметила, что Рене, ехавший чуть позади меня, припарковал свой велосипед на некотором расстоянии и отправился гулять по округе.
Я постояла там несколько минут, глядя на летний пейзаж и гадая, что будет дальше. Колокола подсказали мне, когда нужно сесть на скамейку, что я и сделала. Вскоре около меня остановился мужчина.
«Здесь занято?» – спросил он по-французски. Я отрицательно покачала головой и жестом пригласила его сесть. Не помню, говорили мы о чем-то еще или нет, но если и так, то разговор был кратким и вежливым – о погоде или о чем-то безобидном. Вскоре он встал, чтобы уйти, протянув руку для рукопожатия: «Было приятно познакомиться». Пожимая его руку, я почувствовала в ладони небольшой листок бумаги, который осторожно взяла.
«Хорошего дня», – сказал он, прежде чем уйти. Мы, конечно, репетировали такие сцены еще в Англии, так что все показалось мне довольно знакомым. Я немного подождала, прежде чем встать, взяла велосипед и уехала из городка. Остановившись в скрытой от посторонних глаз лесной зоне неподалеку, я изучила листок. На нем был номер – координаты для сетки на моей карте «Мишлен». Так я смогла определить местонахождение первой радиостанции, которую осторожно отметила маленькой точкой. Рене хорошо знал эту местность, и, побродив немного по окрестностям, мы в тот же день отыскали в каких-то руинах станцию. К этому моменту войны станции уже стали довольно маленькими, поэтому спрятать их было нетрудно.
Поздно вечером, в назначенный час мы вернулись, чтобы опробовать станцию. Лондон ожидал выйти со мной на связь в заранее оговоренное конкретное время. Мои сеансы изначально были запланированы на раннее утро, но мне удалось перенести их на 23:30.
Радиостанция Type 3 Mk II (широко известная как B2), которой я пользовалась, поставлялась в двух вариантах корпусов – небольшой чемодан для закрытых помещений или контейнер для влажных мест; так, многие мои приборы хранились в лесах. Станция состояла из трех частей: передатчик сверху, приемник снизу и батарея справа. Для начала работы нужно было подключить антенну к кабелю, заземление – к проводу заземления, а также иметь рабочий источник питания. Я открыла крышку радиостанции, включила ее и присоединила провода антенны и заземления. Из-за близости к домашней базе в Англии я посчитала, что мне не нужно поднимать антенну слишком высоко, и просто перекинула ее через изгородь неподалеку. Батарея была заряжена (об этом позаботился Рене), и, похоже, все сработало.
На панели передатчика в верхней части прибора с левой стороны был переключатель с тремя положениями: T – настройка передатчика, S – отправка, R – прием. Частота передачи контролировалась кристаллом кварца, который вставлялся в небольшое отверстие с правой стороны. Толщина кристалла определяла частоту: чем тоньше пластина кварца, тем выше частота (соответственно, чем толще пластина – тем частота ниже). У меня был с собой собственный кварцевый кристалл, и я вставила его в специальное отверстие. Еще одно отверстие предназначалось для ключа Морзе – я использовала свой личный.
В нижней части станции находился приемник. Как и в любом радио, там был регулятор для настройки приема и еще один – для громкости. Контроллер между ними (штука, называемая BFO, Beat Frequency Oscillator, гетеродинный тональный генератор) преобразовывал входящий сигнал в хорошо различимые на слух тоны. Если он был выключен, то код Морзе, поступавший в наушники, был не очень четким.
Нужно было надеть наушники и представиться Лондону с помощью кода Морзе. Затем я записывала присланные сообщения и отправляла свои закодированные. Скорость была особенно важна: нужно было не попасться.
В этот первый раз после краткой проверки связи с Лондоном я выключила станцию и убрала на место. Теперь я видела и использовала уже два устройства – одно в доме, где жили мои «бабушка и дедушка», и отныне вот это. Осталось найти еще 15!
На следующий день, после очень раннего подъема и двухчасовой поездки на велосипеде мы добрались до другой деревни. Из Лондона мне дали задание прийти в определенное кафе в строго назначенное время. Это был единственный случай, когда нас с Рене должны были увидеть вместе.
Французские кафе и рестораны раньше представляли собой довольно оживленные места с постоянным потоком людей, но война все изменила. Доступность еды стала еще одной жертвой военного времени. Когда мы прибыли на место, я увидела через дорогу длинные очереди аккуратно одетых француженок, терпеливо ожидающих у магазинов в надежде использовать свои продовольственные карточки и купить хоть что-нибудь, чтобы накормить свои семьи. Печальная реальность заключалась в том, что, когда они наконец добирались до начала очереди, прилавки были уже пусты. Карточки давали лишь право стоять в очереди без гарантии что-либо получить. Я смотрела на их обеспокоенные лица и задавалась вопросом: кого им нужно было накормить – ребенка, старика?
Хотя в сельской местности дела обстояли значительно лучше, чем в городах, учитывая близость к фермам, продовольствие в течение последних четырех лет оставалось в дефиците. Картофель, мясо, сахар, молоко и яйца практически не доставались простым жителям – все шло в оккупационную немецкую армию и в саму Германию. Местные довольствовались брюквой, капустой и тому подобным. Замена продуктов стала обычным делом: масло заменяли салом, кофе – цикорием, а паштеты стали постными – их готовили из муки, яиц, мясного экстракта и воды. Война все изменила.
С момента оккупации продовольствие строго контролировалось, и со временем ограничения только усиливались. Для нормального питания паек был недостаточен. Рацион взрослого человека состоял всего из 350 граммов хлеба в день, 50 граммов сыра и 300 граммов мяса в неделю, а также 50 граммов риса, 250 граммов макарон, 200 граммов маргарина и 500 граммов сахара в месяц. Всего около 1300 калорий в сутки – примерно половина того, что нужно для нормального функционирования взрослого организма.
Чтобы выжить в больших городах, люди шли на хитрости. Говорят, в Париже разводили кроликов и морских свинок в ваннах, чтобы продавать их на мясо соседям, и ездили на поездах в деревню, чтобы купить немного товаров у фермеров, а затем перепродать с небольшой наценкой. Ряды цветочных ящиков на окнах превращали в грядки моркови и пастернака. Разумеется, возник черный рынок поддельных или украденных продовольственных карточек. Однако это был рискованный бизнес: кража, подделка или продажа карточек карались смертной казнью.
В кафе мы с Рене заказали холодные напитки и сидели, наблюдая за жизнью деревни. Холодное питье пришлось весьма кстати после утренней велосипедной поездки в 20 километров, к тому же это был безопасный способ слиться с местными жителями. Во время обучения в УСО нам вдалбливали, что не стоит следовать английским привычкам и наливать молоко перед чаем: по французскому обычаю его следует добавлять в конце. Нас также учили, как правильно заказывать кофе, чтобы не выдать в себе чужака.
Сделав по первому глотку, мы увидели мужчину, который вошел в кафе, сел за столик неподалеку от нас и сделал заказ. Допив свой напиток, мужчина поставил чашку, сделал несколько шагов к нашему столику и наклонился, давая понять, что хочет с нами поговорить. Он вежливо сообщил, что спешит, и попросил оплатить его счет за него – деньги он оставит на столе.
– Bien sûr [«Конечно»], – ответила я.
Он быстро взглянул на свой счет, сунул руку в карман, достал несколько франков и положил их на стол перед нами. Затем удалился, весело произнеся merci и приподняв шляпу.
Мы быстро встали, оплатили оба счета, затем сели на велосипеды и выехали из деревни.
Вместе с деньгами мужчина передал нам листок бумаги почти такого же размера, как французские франки. На нем был номер. Это означало, что на моей карте «Мишлен» появился еще один очень осторожно отмеченный объект. К тому моменту мы нашли две радиостанции за два дня, что и стало нашей нормой.
Нам потребовалось чуть меньше двух недель, чтобы обследовать территорию и обнаружить все тщательно спрятанные радиостанции. Географические знания Рене о местных дорогах, а также сведения, собранные в ходе работы с местной сетью Сопротивления, помогли нам плодотворно обработать обширную площадь. Мы устраивали в разных местах тайные встречи с людьми, которые передавали нам номера, записанные на листках бумаги. Иногда на этих встречах присутствовал только Рене, иногда – только я. Постепенно моя карта «Мишлен» покрывалась маленькими точками. Незнакомцы, передающие мне информацию самым странным образом, стали для меня совершенно обычным делом. Жизнь в условиях конспирации, где случайные люди, с которыми я, скорее всего, больше никогда не встречусь, предоставляли сведения, которые в чужих руках могут обернуться смертельной угрозой, очень скоро стала казаться мне нормой.
Однажды во время поездки на велосипеде я задумалась о Лилиан Рольф. Так как в первый день в УСО нас поселили в одну комнату и какое-то время мы тренировались вместе, я понимала: теперь она тоже где-то во Франции и так же, как и я, пытается выжить в этих опасных условиях, к которым нас и готовили. Конечно, я понятия не имела, где именно она находится, но надеялась, что у нас обеих все получится и мы сможем встретиться в Лондоне, как и планировали. Возможно, она оказалась во Франции как раз в тот день, когда я о ней подумала. Лилиан приземлилась на «Лайсендере» к юго-западу от Парижа для работы с сетью «Хисториан» 6 мая 1944 года, всего через четыре дня после меня.
Радиостанции были спрятаны в разных местах: в канавах, в живых изгородях, в лесах, в разрушенных, разбомбленных зданиях. После обнаружения каждой я тщательно обследовала все, что было вокруг: отмечала упавшие деревья, необычные растения или особенности природного ландшафта, которые помогали запомнить это конкретное место. Моя фотографическая память здесь была очень кстати и помогала зафиксировать визуальную картину, которую я могла при необходимости вспомнить позже. Это черта оказалась очень полезной, и она осталась со мной на всю жизнь.
Если радиостанции прятали в развалинах за фермерскими домами – таких было, может быть, штуки четыре, – то передатчик, приемник и батарею раскладывали по отдельности. Батарея могла лежать в одном углу, передатчик – в другом, а приемник – в третьем. Как только я находила все три части, я собирала комплект, вставляла кристалл и проверяла, что все работает, – а затем снова разбирала и раскладывала по местам. Вместе со станциями часто оставляли и другие вещи, например оружие. Мы с Рене проверяли, все ли на месте. Я не носила с собой пистолет постоянно, но знала: когда он мне понадобится, я смогу его достать. В каждом комплекте имелся револьвер с глушителем, пистолет STEN и соответствующие боеприпасы. В пяти из 17 комплектов также лежал S-Phone – мы называли его «сахарным телефоном» (англ. Sugar-Phone). Это была двусторонняя UHF-радиостанция типа «земля – воздух», разработанная в 1942 году в Великобритании для групп УСО и Сопротивления, действующих в тылу врага. Она позволяла связываться с офицерами разведки в самолетах, которые летели над оккупированными территориями на большой высоте. Система состояла из наземного блока и соответствующей «воздушной» части. Кроме того, у меня было шесть велосипедов, спрятанных в разных местах, на случай если тем, на котором я ездила в данный момент, по какой-то причине нельзя будет пользоваться.
Карта «Мишлен» была для меня чистым золотом. На ней отражалось все, что требовалось, помимо деревень и дорог: леса, разрушенные здания, канавы. Нормандия была известна своими огромными живыми изгородями, глубокими рвами, заросшими территориями с затопленными дорогами. Поскольку ориентироваться по указателям с названиями дорог или деревень, конечно же, было невозможно, изучение карты с ее топографическими деталями было чрезвычайно полезно и помогало мне понимать, где я нахожусь.
Хотя ландшафт Нормандии хорошо подходил для укрытия во время подготовки к Дню Д[8], для армии вторжения, как вскоре выяснили союзники, с географической точки зрения он был куда менее благоприятен. Район, за который я отвечала, простирался от обширных равнин к северу от Кана до побережья, переходя к западу, у основания полуострова Котантен, в небольшие сады и окаймленные изгородями возделанные поля. На велосипеде приходилось преодолевать большое расстояние: от радиостанции к радиостанции надо было проехать около 30 километров, хотя по прямой было ближе. Чтобы добраться до следующего тайника, мы с Рене часто петляли, намеренно обходя стороной немецкую армию. Позже, когда я работала в этом районе, я так же петляла по местности, но с противоположной целью – чтобы оставаться рядом с немцами. Когда двигались они, двигалась и я.
Мыло, которое выдавали немецким солдатам, было похоже на наждачную бумагу, поэтому мое казалось им настоящей роскошью. Это давало мне прекрасную возможность узнавать расположение немецких частей и подслушивать разговоры. Для них я была всего лишь 14-летней девочкой, которая пытается заработать немного денег для своей семьи. Я продавала им мыло, и они (невольно) предоставляли мне ценную информацию. Они никак не могли догадаться об истинной цене сделки. Этот маленький кусочек бархатистого мыла вполне мог стоить им гораздо больше восьми франков. А иногда даже стоил им жизни, если я успевала сообщить их координаты, а затем исчезнуть, прежде чем сверху нанесут удар.
Мы с Рене были хорошей командой, и эти несколько недель, проведенные с ним в дороге, помогли мне немного лучше его понять. Он легко совмещал английский и французский миры и казался намного взрослее своих 20 лет. Война делает всех старше. Ты вынужден быстро взрослеть и видишь то, чего молодым лучше бы никогда не видеть. Впрочем, вообще всем, независимо от их возраста. Хотела бы я не видеть смерть и разрушения, свидетелем которых стала во время пребывания во Франции. Воспоминания о таких событиях всегда сидят где-то на подкорке и готовы всплыть в памяти в любой момент.
Мы нашли еще две фермы, где производили мыло из козьего молока. Мне было приятно познакомиться с их хозяевами – они оказались коммунистами. Рене со мной туда не поехал. Я же стала частым гостем на обеих фермах. Каждый раз мы обсуждали, сколько мыла уже продано, сколько свежего товара я должна забрать и какую сумму мне удалось выручить в своих поездках. Однако этот первый визит был всего лишь началом. Как и мои «бабушка с дедушкой», эти фермеры прятали у себя радиостанцию. Они были храбрыми патриотами и прекрасно знали, чем я занимаюсь.
В этой ознакомительной поездке Рене смог организовать нам ночлег у своих знакомых, но я понимала: когда я останусь одна со своим курьером, нас ждут ночевки под открытым небом и жизнь на колесах. Замечательным дополнительным преимуществом посещения этих двух ферм и дома моих «бабушки с дедушкой» была возможность поспать в нормальной кровати в нормальном доме. Это было настоящее блаженство – редкая роскошь, которую я особенно ценила. Но обычно я просто забирала мыло и уходила, чтобы не подвергать хозяев опасности.
Радиостанции были спрятаны в конюшнях за домом. На каждой ферме (включая и эту) жил один из расквартированных немецких офицеров. Пока он спал или ел, я передавала сообщения из конюшни за домом под предлогом сбора кусочков мыла. Когда немецких офицеров не было дома, иногда в конюшнях заряжали батареи – до пяти штук одновременно. Доставлять их от фермы к радиостанциям и обратно было задачей курьера.
Когда все станции были найдены и отмечены на моей карте, мы отправились обратно в Шамженете. Работа завершилась без происшествий, чем мы оба были довольны. Рене вздохнул с облегчением, он не любил появляться в деревнях и еще раз напомнил о том, что я и так знала: лучше их избегать. Если где-то поблизости убивали немца, каратели приходили в ближайшую деревню, хватали с улицы случайных людей и расстреливали их в отместку, давая всем понять: немцы здесь хозяева и могут делать с населением все, что вздумается.
Где-то в середине мая я вернулась в Ла-Руазьер, заброшенную старую ферму матери Поля на окраине Шамженете, где Клод и Рене обосновались незадолго до моей заброски. Теперь мне предстояло встретиться с другими членами сети «Сайентист».