Не успела я проснуться на следующий день, как передо мной появилась приятная женщина с подносом еды. Должно быть, я крепко спала, потому что на мгновение потеряла ясность мысли и обратилась к ней по-английски: «Доброе утро, спасибо вам». Видимо, меня выдернули прямо из сна, поскольку я решила, будто нахожусь в Лондоне, и даже пробормотала это вслух. Женщина напомнила мне, что я во Франции. Конечно же! Я была в доме доктора, а она – его экономка. Это были мои последние слова на английском языке на долгое время.
Завтрак – а скорее обед, учитывая время, когда я проснулась, – я проглотила быстро, вместе с «кофе» из обжаренного ячменя, без сахара и молока. Так началась моя новая диета – назвать ее можно было как угодно, но точно не нормальной. Я привыкла к скудным пайкам, но работа, требующая постоянного движения, делала поиск питательной еды настоящим испытанием. При моем весе в 7 стоунов (45 килограммов) это ощущалось особенно остро.
После завтрака Поль захотел взглянуть на мои документы.
– Вам 29 лет? Родились в 1915 году? – спросил он, разумеется, по-французски. С этого момента я всегда буду говорить только на французском.
– Нет, – ответила я, покачав головой. – Мне 23 года, и я родилась в 1921 году.
По крайней мере, дата рождения, 8 апреля, была настоящей: хорошая легенда всегда опирается на правду, это помогает ее запомнить.
Поль покачал головой. Мне показалось, что он недоумевает, как в Англии могли вообразить, что я сойду за 29-летнюю. Он тут же позвал Полетт Пеллетье, давнюю сотрудницу своей клиники, и поручил ей найти одного человека и привести к нему. Когда она ушла, Поль пояснил, что полностью ей доверяет и она была неоценимой помощницей, но в последнее время он опасался, что ее спокойное отношение к постоянному появлению и уходу незнакомцев может в будущем поставить ее под удар, если ее станут допрашивать.
– Я должен оберегать ее от лишнего, – сказал он. – В военное время трудно кому-то доверять. Симона Багенар, с которой вы познакомились вчера вечером, не рассказывает, что она делает для Сопротивления, даже собственной сестре, живущей через дорогу, через несколько домов от нее. Люди часто не доверяют ни семье, ни друзьям, ни соседям.
Я воспользовалась моментом, чтобы спросить Поля о двух других людях, которым, как сказали мне в Лондоне, я могу доверять, – назвав только их номера, а не имена. Поль подтвердил, что оба – бакалейщик и ветеринар – будут доступны, если мне понадобятся. Ветеринара он описал как добросердечного человека, приютившего множество бездомных такс, от которых избавлялись французы. Мне стало грустно: даже собаки оказались жертвами войны. Они не сделали ничего плохого, просто их порода имела немецкое происхождение. Война – это такая глупость. Я совершенно уверена: ни одна собака не питает ненависти к людям, кем бы они ни были по национальности. Ветеринар, после такого описания, сразу пришелся мне по душе. Немцам он, судя по всему, тоже импонировал: ведь они видели, что он собирает у себя немецких собак!
Вскоре вернулась Полетт – вместе с мужчиной, у которого в руках была камера. Он меня сфотографировал и ушел. Поль подтвердил мои догадки: я должна получить новые документы и никогда не пользоваться теми, что мне выдали в Англии. По новому плану я должна была стать 14-летней девочкой. Это меня поразило. Я знала, что выгляжу моложе своих лет, но почему 14, а не 16 или 17? Ответ привел меня в чувство: он хотел уберечь меня от судьбы местных участников Сопротивления. Немцы отправляли 15-летних мальчиков в Германию на принудительные работы, и была вполне реальная вероятность, что скоро, возможно, начнут забирать и девочек.
Моя легенда строилась так: я училась в школе в Париже, но ее из-за войны закрыли, а всех учениц отправили обратно к родителям. У меня не было возможности вернуться в Бельгийское Конго, откуда я была родом. Мне это понравилось: если бы немцы захотели проверить, существуют ли названные мной места, я могла бы легко рассказать о своей учебе в Африке. А они, безусловно, захотели бы. Поль считал, что кроме названия школы проверять больше ничего не будут: добыть список учеников из Африки было бы слишком сложно.
Так как вернуться в Африку я не могла, меня якобы отправили на север Франции, к бабушке с дедушкой, помогать им на их маленькой ферме в Шамженете. Они разводили коз и делали мыло из их молока, а я должна была кататься на велосипеде по окрестностям, продавая мыло и обеспечивая небольшой доход. Поль сказал, что у него на примете есть пожилая пара, которая, по его мнению, идеально подойдет на эту роль. По легенде, у них были друзья в других деревнях, которым тоже нужна была моя помощь в продаже мыла. Такое прикрытие позволяло мне разъезжать по округе на велосипеде, собирать мыло, продавать его, а затем возвращаться на фермы с выручкой, чтобы пополнить запасы и продолжить свои путешествия. Это было идеальное алиби для секретного агента, которому нужно было собрать информацию о передвижениях войск и другие сведения, которые могли быть полезны Лондону. Поль предположил, что среди моих покупателей могут оказаться даже немецкие солдаты!
Оставалось придумать имя для этой юной продавщицы мыла. Поль спросил меня о моей учебе в Париже, и я рассказала ему о девочке по имени Полетт, которая училась в то же время, что и я. Она была моложе меня, и ее фамилия лишь немного отличалась от моей – она была де Латур, а не Латур. Полетт де Латур была швейцаркой, а Филлис Латур – из Африки. Поль посчитал это чрезвычайно удобным и сказал, что мне следует позаимствовать ее личность. Я предложила добавить второе имя – Жаннин: оно связывало меня с крестной матерью, и Поль не возражал. Теперь, если бы немцы захотели устроить проверку, в школьном списке они бы нашли ученицу с точно такими же именем и фамилией, как в моих новых документах.
С возрастом было сложнее: настоящая Полетт была ближе к моему реальному возрасту, чем к 14, как хотел Поль. Но он все равно не видел в этом большой проблемы: все остальное совпадало, а немцы, скорее всего, просто искали бы имя в списке учеников. Если бы они заметили, что год расходится, это можно было бы легко выдать за ошибку. Учитывая, что я действительно училась в этой школе и могла правдиво о ней рассказать, Поль был уверен, что я справлюсь. Его не беспокоило и то, что школа к тому времени уже давно была закрыта, и причины ее закрытия тоже не имели значения.
Итак, все решено. Я с нетерпением ждала новой жизни. Роль беззаботного подростка мне нравилась: я могла играть ее искренне и уверенно, в отличие от роли чопорной 29-летней секретарши, о жизни которой я не знала ровным счетом ничего. В любом случае первая история прикрытия, придуманная Лондоном без моего ведома, строилась на том, что «взрослая секретарша из Лиона» увлекалась наблюдением за птицами, что якобы давало ей повод для поездок. Я совсем не уверена, что эта идея сработала бы, ведь я не могла носить с собой камеру или бинокль. К счастью, Поль продумал все куда лучше и создал более правдоподобную легенду.
Конечно, мы тогда не связывались с настоящей Полетт в Швейцарии – во время войны чем меньше слов, тем лучше. Мы рискнули, надеясь, что она не вернется во Францию. Но после войны я связалась с ее родителями и обо всем рассказала. Спустя много лет французский парашютный полк наградил меня «Крыльями» – нагрудным знаком отличия парашютиста. Я с гордостью носила этот значок, но в сертификате, который к нему прилагался, было написано «де Латур» вместо «Латур». В сложившихся обстоятельствах было легко ошибиться.
Я тоже совершила ошибку, не сообщив в Лондон о своей новой личности, – что позже вызвало немало проблем. Но в свое оправдание могу сказать: тогда все мои мысли были сосредоточены на предстоящих задачах, и мне просто не пришло в голову уведомлять Лондон об изменениях.
Мои новые документы должны были быть готовы только на следующий день. До этого момента я не могла покинуть дом Поля.
Наш разговор переключился на английских агентов на местах и их взаимодействие с французами. Поль рассказал, что сообщение о моем прибытии прозвучало на BBC несколько дней назад: «Le vin rouge est le meilleur» – «Красное вино самое лучшее». Это повторили вчера, что означало: я прибываю тем же вечером. «Радио Лондон» выполнило свою задачу.
Поль объяснил, что, находясь в составе сил «Свободной Франции», он подчинялся французскому командованию, несмотря на тесное сотрудничество с УСО. В Лондоне мне говорили, что ситуация с различными политическими фракциями и движениями Сопротивления во Франции довольно запутанна, на что к тому же накладывалась напряженность между английскими и французскими организациями Сопротивления на местах. Я сделала вывод, что полагаться нужно прежде всего на себя: самой решать, кому доверять, а кому нет. Разобраться во всех политических перипетиях было действительно сложной, если не сказать непосильной, задачей: партизаны, коммунисты, коллаборационисты, двойные агенты, голлисты из «Свободной Франции», маки, «Фран-тирёры и партизаны» (Francs-tireurs et partisans, FTP – организация вооруженного движения Cопротивления, созданная лидерами Французской коммунистической партии, хотя вступали в нее не только коммунисты) и т. д. и т. п. Сейчас, оглядываясь назад, я вспоминаю, что из французов в основном можно было положиться только на коммунистов. И, разумеется, на Поля (который им не был) – в этом я уже убедилась. А если Поль доверял Симоне, я тоже могла ей доверять.
Но доверие – это одно; подчинение и отношения между группами – совсем другое. Я чувствовала, что Поль тонко напоминал мне: хотя он и сотрудничает с УСО, он остается под французским командованием. Возможно, потому, что ему приходилось иметь дело с Клодом де Бессаком. У Клода было свое собственное представление о том, как должны вестись дела – в соответствии с его личной повесткой. Я поймала себя на мысли: к чему же все это приведет? Поль уважал Шарля де Голля, находившегося в изгнании в Англии, но этого нельзя было сказать о Клоде. Тот не жаловал де Голля, а сам де Голль, в свою очередь, не был большим поклонником УСО. Цель у них была общей – прекращение войны, но представления о том, как этой цели достичь, зачастую расходились. Единого курса не существовало. Все было чертовски сложно.
Для себя я решила, что буду использовать «Сайентист» (сеть, которой управлял Клод) только в качестве резервной группы. Как только мне выделят курьера, я уйду. Надеюсь, мне не придется много общаться с Клодом напрямую – для этого и нужны курьеры. Я собиралась держаться сама по себе, постоянно в движении, оставаясь в тени и наблюдая за происходящим вокруг.
Но мне нужно было больше контактов. Поль сообщил, что позже тем же вечером я должна связаться с Клодом. Он рассказал, как Клод появился у него дома 10 апреля – меньше месяца назад – в сопровождении другого агента УСО. Француз Жан Рено-Дандиколь был известен под своим полевым именем Рене. В его документах времен обучения в Англии фигурировал псевдоним Жан-Мари Демирмон и кодовое имя – Верже. Эти двое мужчин дали Полю понять, что Бакмастер из УСО в Лондоне поручил де Бессаку создать в этом районе сеть Сопротивления (с Рене в качестве заместителя). Они должны были наладить доставку по воздуху и распределение оружия и снабжения из Англии. Все понимали, что надвигалось вторжение союзников и побережье Нормандии скоро станет ареной боя.
Сначала Поль разместил мужчин у себя, но позже счел более благоразумным переселить на небольшую заброшенную ферму Ла-Руазьер в Шамженете, принадлежавшую его матери (она владела тремя фермами в округе). Когда я познакомилась с матерью Поля несколько недель спустя, меня удивило, как молодо она выглядела. За все время я встречалась с ней только три или четыре раза: Поль старался держать ее в стороне, и она для нас оставалась в тени. Позднее она с радостью помогала мне прятать радиостанции, а также, как выяснилось, укрывала у себя евреев, так что, вспоминая ее сына, можно было с уверенностью сказать: яблоко от яблони недалеко падает.
Нужно понимать, что само по себе родство между людьми не гарантировало ни совпадения политических убеждений, ни даже знания о подпольной борьбе, которая происходила прямо у них под носом. Сестра Симоны, не ведавшая о ее работе в Сопротивлении, – прекрасный тому пример. Молчание было лучшим способом защитить других людей. Если они ничего не знают, то ничего и не расскажут при расспросах. Чем меньше осведомленных, тем лучше: меньше знаешь – дольше живешь.
Другой пример можно было найти неподалеку от дома, где меня разместили. На следующее утро после моего прибытия местные жители пришли на рассвете за своими лошадьми, но нашли животных изнуренными и вспотевшими; они могли только гадать, почему им не рассказали, что случилось, а может, решили, что лучше ничего не знать! Группы из деревень Амбе и Бэ, встречавшие мою заброску, «одолжили» лошадей для ночного рейса туда и обратно длиной около 30 километров, чтобы перевезти контейнеры. Они спрятали сброшенные припасы в нескольких сараях в Марке, а к четырем утра вернули животных в загоны. Ночка выдалась для лошадей очень напряженной.
Раздался стук в дверь, и я увидела знакомое лицо. Симона, та мама с плачущим ребенком, вернулась, чтобы пройти «осмотр врача» со своим якобы нездоровым семимесячным сыном. Ведение врачебной практики означало постоянный поток людей, что было идеальным прикрытием для визитов совсем не медицинского характера.
В Симоне было что-то особенно привлекательное. Я взглянула на милого малыша у нее на руках и спросила, как он себя чувствует.
– Ему намного лучше, – сказала она с понимающей улыбкой.
Мы тихо рассмеялись.
Симона и ее муж Жорж, местный бакалейщик в Шамженете, активно участвовали в Сопротивлении, и Поль сказал Клоду и Рене, что в доме Симоны и Жоржа можно иногда оставлять передатчик: там было электричество, и это избавляло нас от необходимости постоянно крутить педаль, подзаряжая батареи.
Симона была местной, так что могла свободно ездить по окрестностям без прикрытия. Она сказала, что Поль всегда знает ее вероятное местоположение, поэтому всякий раз, когда я буду в Бэ, мне лучше связываться именно с ним, чтобы передать информацию. Если мы обе будем в пути, то постараемся договориться о встрече где-то еще. Так она могла бы передать мне любую информацию, которую она посчитает полезной для Лондона, а я – сообщить ей сведения для Клода, Поля и других. Нас не должны где бы то ни было регулярно видеть вместе. И если мне понадобится с ней встретиться в «доме врача», это должно происходить только ночью. На самом деле, даже с Полем – да с кем угодно – лучше встречаться исключительно в темноте. Так безопаснее.
Я чувствовала, что Симона – именно тот человек, которому я могла доверить свои золотые вещицы: подарки от Бакмастера и Веры Аткинс. С собой в поездки я точно их брать не могла. Я объяснила ей: надеюсь, мне не придется их продавать и я смогу за ними вернуться, когда закончится эта ужасная война. Передавая ей золотую пудреницу и ручку, я была уверена, что увижу их снова – и как же радостен будет тот день! Казалось, что это слишком нереально, но в глубине души я чувствовала: все возможно. Ведь союзники скоро заставят фрицев бежать, не так ли?
Через некоторое время после того, как пришли мои документы, мне предложили примерить новую одежду – более подходящую, чем горчичный костюм секретарши. Это было простое синее платье, видавшее лучшие дни, и что-то вроде школьной формы, которую я надену перед встречей со своими «бабушкой и дедушкой» в ближайшее время. В комплект одежды входили простые туфли на шнуровке, но не было кардигана или куртки. Уже почти наступило лето, так что я надеялась, что они мне и не понадобятся. Я примерила вещи – они мне подошли.
Встреча с «бабушкой и дедушкой» должна была пройти публично, на людях, чтобы любой наблюдатель – явный или тайный – видел разыгранную сцену. Но чтобы мы встретились по-настоящему, как люди, которые хорошо знакомы, нам обоим нужно было знать друг друга в лицо и согласовать детали легенды. Поэтому утром месье и мадам Дюран пришли к Полю «на прием».
Они показались мне хорошими людьми. В то время я думала, что это старики, но им, вероятно, было лишь чуть за 60. Они поведали, что у них есть дочь, которая недавно развелась с мужем и часто бывает у них в гостях. Ей можно доверять. Мы с Полем еще раз проговорили мою легенду, впервые вместе с ними, по ходу дела оттачивая некоторые детали. Он предупредил, что нельзя поддаваться искушению прятаться на чердаке, если дом будут обыскивать немцы. Перед уходом они обычно выпускают в потолок несколько пуль, чтобы удостовериться: они не пропустили никого, кто мог бы там затаиться. Так погибло уже немало людей, и это была очень полезная информация.
Если это и напугало моих «бабушку с дедушкой», то виду они не подали. Смелости им было не занимать: они помогали секретному агенту на глазах немецкого офицера, расквартированного в их доме. Нам всем придется быть крайне осторожными.
Попрощавшись с Дюранами до следующей встречи, которую организует Поль, я занялась шифрами. Все коды были написаны на куске шелка, и его нужно было хорошенько спрятать. Если бы его нашли, это стало бы моим смертным приговором. Для меня не было бы пощады и выхода тоже не было бы. С секретными агентами не церемонились – мы все это знали.
Я попросила у Поля вязальные спицы, большой клубок шерсти и маленькую сумку, чтобы все это в нее сложить. Квадратный кусок шелка размером в пять квадратных дюймов (примерно 13 на 13 см) не весил почти ничего. Шнурки у моих туфель были плоскими, сделанными из плетеной трубки, и моя идея состояла в том, чтобы отрезать концы запасного шнурка и продеть в него шелк с помощью спицы. Сам шнурок я бы использовала вместо резинки для волос, что было обычным делом в условиях военной нищеты. Это было совершенно разумное использование бытовой вещи – простое и логичное решение.
Результат был неплох, осталось только получше замаскировать концы шнурка. Я решила связать пару помпонов и прикрепила их к обоим концам шнурка, но небольшой зазор сохранила, чтобы шелк можно было вставить и достать. В итоге все выглядело как украшение, которое могла бы носить 14-летняя девочка, и оказалось отличным тайником для кодов. Каждый раз, когда я использовала шифр, я прокалывала его булавкой, чтобы запомнить: он уже был задействован. Булавка же вместе с шерстью, вязанием и спицами не вызывала никаких подозрений. Я даже связала несколько рядов шарфа для правдоподобия и отложила в сторону. Хорошая работа. Я была вполне довольна собой.
Встреча с «бабушкой и дедушкой» на публике прошла как по нотам: радость была очевидна, звучали фразы вроде: «Ты так долго ехала из Парижа – мы подготовили твою комнату»; затем все обнимались и вели разговоры про мыло, готовое к продаже. Должна сказать, что было приятно снова увидеть дневной свет после долгого заточения в доме Поля. Дом Дюранов на их маленькой ферме на окраине Шамженете выглядел очень уютно, как я и ожидала. Рядом раскинулся прекрасный сад, который, очевидно, был их гордостью и отрадой. Там же я встретила ту самую дочь, о которой они упоминали и которая «по чистой случайности» приехала в гости в тот день.
Немецкий офицер, расквартированный в доме, как раз отсутствовал, и я воспользовалась моментом, чтобы сообщить на базу о своем благополучном прибытии с помощью спрятанного там передатчика. Это было сообщение номер один второго дня – никто не знал, сколько еще будет таких дней и таких посланий.
Вскоре я уже крутила педали велосипеда, осваивая окрестности, и знакомилась со своим новым окружением. Во Франции увидеть девушку на велосипеде – обычное дело, так что я не вызывала подозрений. Не казалось странным и то, что я не ночую дома, ведь я была услужливой внучкой, которая уезжает продать мыло и останавливается у знакомых ее семьи. Немцы снимали или закрашивали уличные знаки и названия деревень, поэтому приходилось полагаться на зрительную память. К счастью, с этим проблем не было: память на некоторые вещи у меня была почти фотографическая.
В тот вечер я вернулась в дом Поля, чтобы встретиться с Клодом. Он хотел обсудить две вещи: проинформировать меня о том, что должно произойти дальше, и немного рассказать о людях, вовлеченных в сеть «Сайентист». А главное, утром я должна была отправиться в поездку вместе с Рене, чтобы меня познакомили с районом, в котором мне предстояло работать, и чтобы мы выяснили, где будут находиться радиостанции. В отличие от стационарных радистов, сидевших на одном месте, мне предстояло путешествовать по прибрежной зоне, преодолевая более 100 километров, и использовать несколько устройств, спрятанных в разных местах к северу и западу от Кана в направлении Сен-Ло. Рене (он же Верже) был опытным курьером, которого Клод называл своим давним и надежным помощником.
За Рене закрепили северную половину района, включая север Кана, где мне предстояло работать. Морис Ларше (кодовое имя – Владимир, он же Линейный стрелок, или Морис Ланглад) был еще одним оператором беспроводной связи; он вместе с Клодом отвечал за зону, которая лежала к югу и востоку. Клод сказал, что ему придется много передвигаться, чтобы всегда опережать гестапо и заниматься всем тем, что, по его мнению, требуется на этом этапе войны.
В конце он упомянул двух женщин-курьеров: свою сестру Лиз де Бессак и русскую девушку по имени Катя Анзи. Зная, каким вспыльчивым может быть Клод, я задумалась, будет ли его сестра сильно от него отличаться. На Бейкер-стрит мне говорили, что выбор курьера остается за мной, и теперь выходило, что выбирать придется между Лиз и Катей. Я подумала, что было бы неплохо работать вместе с женщиной, но сочла благоразумным отложить это решение до ознакомительной поездки с Рене – она должна была состояться на следующий день.
По поведению Клода было очевидно, что он считал меня новичком, а себя – опытным человеком, заслуживающим уважения. Вспоминая нашу первую встречу несколько месяцев назад, когда я почувствовала, что он меня неправильно понял, а затем холодный прием, который он мне оказал по прибытии, я подумала, что все могло быть еще хуже. Возможно, он был любезнее обычного, поскольку остро нуждался в еще одном радисте и Лондон отправил его очень быстро. Ему также пришлось смириться с мыслью, что женщины бывают полезны. Когда-то он открыто заявлял, что «против использования женщин в качестве агентов, поскольку их нервы обычно недостаточно крепки для такой работы», но с тех пор убедился, что они незаменимы: мужчины быстро вызывают подозрения и попадаются, а женщины нет.
Мы оба знали, что троих мужчин, которые работали в этом районе до меня, задержали. Я подозревала, что теперь они в плену. Сеть «Сайентист» тогда только начала переформатироваться, так что вряд ли они ждали от нее поддержки. Если у Клода и было больше информации, чем у меня, он ею не делился. Но я уверена: ему было известно то, что знали в Лондоне, – их убили. Наверное, правильно, что мне не сообщили об этом сразу в Англии. Правду я узнала лишь после войны.
Хотя я немного знала о жизни Клода, в то время я не была в курсе подробностей его предыдущих поездок во Францию. Годом ранее, в период руководства первой версией «Сайентиста» в регионе Бордо, Клоду удалось добиться лишь незначительных успехов в саботаже. Он объяснял это нехваткой оружия, которая стесняла его действия. Зато разведывательная работа сети получила высокую оценку. Во время второго пересечения границы с Францией Клод наладил контакт с генералом правого движения Сопротивления OCM (Organisation Civile et Militaire, Гражданская и военная организация), что позволило ему создать секретную армию, которая, по некоторым данным, насчитывала около 20 000 человек. Вместо того чтобы ограничиться диверсиями на железных дорогах, радио– и электростанциях и промышленных объектах, Клод предпочел направить свои усилия на организацию, обучение и вооружение этих людей для партизанской войны. Королевские ВВС щедро снабжали его оружием и взрывчаткой.
Однако продлилось это недолго. Генерал, связанный с OCM, был арестован в Париже и выдал гестапо ключевых людей Сопротивления из сети «Сайентист», а вместе с ними – места хранения огромных запасов оружия. Через несколько месяцев сеть полностью развалилась, и Клод с сестрой Лиз – которая организовала свою собственную сеть в Пуатье и использовала «Сайентист» (и другие сети) для радиосвязи – вернулись в Англию, чтобы получить следующее задание.
Теперь стало очевидно, что я должна была участвовать как раз в этом следующем задании. Создаст ли Клод еще одну секретную армию на севере, устроит ли хаос с помощью саботажа или преуспеет в сборе разведданных – а может быть, все вместе? Энергия де Бессаков была поистине исключительной – с этим нужно было считаться, а мне теперь предстояло работать сразу с двумя де Бессаками.
Я понимала: сеть «Сайентист» будет моей резервной группой, но я не стану ее частью. Мое собственное задание оставалось простым: собирать в поездках разведданные, отправлять их в Англию и стараться не мешать брату и сестре де Бессакам. На следующий день я должна была встретиться с Рене и начать работу. Я с нетерпением ждала этого момента.