Когда я вошла в «Либерейтор», диспетчер показал мне, где сесть на длинную скамью, расположенную вдоль всего фюзеляжа. За занавеской можно было различить контейнеры, видимо также предназначенные для доставки во Францию.

– Да, вместе с вами мы везем двенадцать контейнеров и восемь мешков, – сказал диспетчер, заметив мой взгляд. – По пути нам также предстоит сбросить листовки.

Через несколько минут двигатели загрохотали, и я осталась наедине с мыслями, пока экипаж занимался своими делами. Когда колеса оторвались от земли, я не могла не подумать: «Ты дура, раз на это согласилась». Весь день я гнала от себя эту мысль, но теперь в моей голове звучала только она. Когда убрали шасси, ощутимый толчок напомнил мне, что я покидаю Англию без всякой уверенности в возвращении. Мне было страшно; глупо это отрицать.

Вскоре после взлета подошел диспетчер и, перекрикивая шум двигателей, сказал:

– Сейчас 23:40, мисс Лампунер. Вы вылетаете из Англии первого мая и прибываете во Францию второго. Полет не займет много времени – отсюда до зоны десантирования, наверное, часа полтора.

Я кивнула. Его дружелюбные, вежливые и дельные комментарии отвлекали от так некстати одолевших меня тревожных мыслей. Чтобы занять себя, я стала наблюдать за экипажем. Его члены явно хорошо знали друг друга и весело переговаривались, при этом не переставая слаженно делать все необходимое, чтобы наш видавший виды самолет набрал высоту. Спустя несколько минут я почувствовала себя лучше. И даже с нетерпением уже ждала высадки.

Едва мы пересекли береговую линию Франции, раздался огонь зенитной артиллерии, и самолет слегка встряхнуло. Flak[7] – так немцы называли свои орудия, нацеленные на нас с земли. Диспетчер быстро развеял мои опасения:

– О, это просто хлопушки, вам не о чем беспокоиться.

Казалось, он не переживал из-за зениток, с высоты своего опыта понимая, когда стоит беспокоиться, а когда нет, так что я последовала его совету и забыла про «хлопушки».

В отчете о полете «Либерейтора», поданном впоследствии, отмечалось: «В районе Байё в 02:04 наблюдалась работа зенитной артиллерии, но по другим целям, не по самолету». Это означало, что на обратном пути, после моей выброски, они снова попали под зенитный огонь; на этом участке французского побережья ситуация явно была непростой. И именно в этой тщательно охраняемой зоне мне предстояло работать.

Вскоре контейнеры сдвинули в сторону, чтобы сбросить над Бальруа листовки. Во время войны это было обычным делом – наблюдалась словесная баталия, буквально. Такая практика имела две основные цели: распространить пропагандистские материалы и попытаться скрыть истинную цель полета. Листовки могли объяснить присутствие самолета в этом районе, и выброска агента с парашютом, как можно было бы надеяться, прошла бы незамеченной.

Наступал решающий момент, и диспетчер указал мне на место, когда мы начали приближаться к зоне выброски в Мон-дю-Соль, недалеко от Арданжа.

– Похоже, погода на нашей стороне, – сказал он. – За последнюю неделю мы не смогли выполнить два задания: одно из-за погоды, а по другому не получили подтверждения от приемной группы на земле. Но я почти уверен, что вас будут ждать, – все-таки речь идет о Джо.

«Джо», или буква J, было обозначением персонала; впервые в инвентарной описи экипажа Крэнса присутствовала буква J – к тому же относящаяся к женщине. До этого на борту были C (контейнеры для сброса из бомбового отсека); P – посылки; N – nickels, пачки пропагандистских листовок, и Pigeon (англ. «голубь») – проволочная корзина с парашютом, вмещавшая до восьми голубей. Этой ночью на борту «Либерейтора» 077 было все, кроме голубей.

С земли поступил сигнал, что все готово: его давали при помощи факелов, так как разжигать костер было слишком опасно, – и бомбардировщик сделал первый заход на цель, сбросив контейнеры. На следующем заходе должны были сбросить посылки, но этого не произошло. Теперь мы не видели сигнала с земли – это означало, что гестапо поблизости, в ближайших деревнях. Они услышали бы бомбардировщик и приготовились бы проверять все фермы, чтобы выяснить, кого не было на месте. Военные тоже были бы настороже и начали бы искать сброшенный груз – людей или любые предметы.

Было принято решение забыть об оставшихся посылках и доставить человеческий груз до того, как людям на земле придется бежать обратно на свои фермы, чтобы отчитаться, когда к ним с проверкой придет гестапо.

Последние минуты были очень трогательными; я всегда буду их помнить. По очереди все девять членов экипажа поднялись со своих мест, подошли ко мне и поцеловали в лоб – тихо и без лишнего шума. Я действительно была для них драгоценным грузом.

* * *

Я сидела у люка самолета, готовая к выходу, все предварительные проверки были далеко позади, и в мою голову снова закрадывались назойливые вопросы. «Зачем я это делаю?» – поймала я себя на мысли. Хотя знала, что могу передумать даже перед самым прыжком, теперь было уже слишком поздно, и я напомнила себе – снова, – что меня подготовили к этой работе. Я выбросила из головы все, что знала о мужчинах, которые «больше не занимали эти должности». Мне нужно было взять под контроль ход своих мыслей, сосредоточиться на настоящем и верить в себя.

Через несколько минут я попрощаюсь со всеми как Лампунер (или мисс Лампунер для моих новых американских друзей) и приземлюсь на французской земле как Плю Фур. Смена имени предусматривалась, чтобы разоблачить потенциальных двойных агентов в Англии. Гестапо поджидало агентов УСО в зонах высадки и расстреливало агентов, пока те спускались на парашютах; очевидно, где-то на английской стороне происходила утечка информации. Теперь агенты отправлялись под одним именем и меняли его сразу по прибытии. Любой двойной агент знал только английское имя; французы знали только французское.

Кроме того, у меня было другое полевое имя, неизвестное мне самой, по которому меня идентифицировали на базе в Англии. Это имя использовали только на Бейкер-стрит; никто во Франции также его не знал. После войны я выяснила, что мое полевое имя – Женевьева. В пятом веке жила девушка по имени Женевьева, которая, по легенде, спасла Париж, отведя гуннов во главе с Аттилой от города. Позже она стала Святой Женевьевой, покровительницей Парижа. Возможно, человек, назвавший меня Женевьевой, подсознательно возлагал на меня большие надежды.

Погода начала ухудшаться, вокруг клубился туман, но для заброски нужно было подлететь достаточно близко к сброшенным контейнерам, чтобы встречающим было легче меня найти. Мы сделали еще несколько кругов, чтобы отыскать поле со скотом: многие поля были заминированы немцами, поэтому безопасными оставались только те, где паслись животные. На третьем заходе мы заметили поле с несколькими белыми пятнами.

– Мисс Лампунер, мы думаем, что это козы, – раздался голос диспетчера. – Мы можем высадить вас на этом поле в следующий заход.

Хотя это было утверждение, а не вопрос, я все равно ответила – на случай, если он хотел убедиться, не передумала ли я:

– Я выросла с козами. Хорошо, я пойду.

Приняв положение для прыжка, я подняла взгляд на лампочку над собой, ожидая, когда свет изменится, давая сигнал к выходу, – вместо того чтобы смотреть вниз в открытый люк. Диспетчер жестом указал посмотреть на него, что я и сделала, как раз в тот момент, когда он крикнул: «Вперед!» Я вытолкнула себя в ночное небо, немедленно ощутив прилив бодрящего холодного воздуха на лице. Статическая линия от самолета сразу натянула парашют, и он раскрылся почти мгновенно. Мы летели на низкой высоте, метров 150 или 180, и я знала, что окажусь на земле в течение примерно 30 секунд: это должно было уменьшить вероятность того, что меня заметят в лунном свете. Падение было очень коротким, и, еще не успев этого осознать, я увидела быстро приближающуюся землю.

* * *

Я была довольна тем, как прошло приземление – на открытом пространстве, – но сильный ветер потянул мой парашют к ближайшему дереву, увлекая меня за собой. Какое невезение, подумала я, поскольку вокруг, казалось, не было других деревьев. Мне удалось удержаться на земле, но, к сожалению, парашют застрял в верхних ветвях яблони.

Я пыталась его сбросить, когда что-то более важное привлекло мое внимание. Услышав позади шорох, я обернулась. Из туманной темноты выскочила корова и уставилась прямо на меня. Я ужасно боялась всех животных с рогами и уже представляла, как она меня протаранит, поэтому схватила свой пистолет STEN и направила на корову: «Уйди! Уйди!» Это было крупное оружие, и оно произвело желаемый эффект: корова тут же отпрянула. Но затем она опустила голову, как будто собираясь напасть. Или же это был жест подчинения – я не могла сказать точно. Я люблю животных и в тот момент не почувствовала паники, а начала беспокоиться за благополучие коровы. «О, – подумала я немедленно, – бедняжку, должно быть, кто-то избивал палками».

Медленно и осторожно я убрала пистолет, чтобы не напугать корову, а затем наклонилась и сорвала большой пучок травы. На самом деле я не совсем понимала, что происходило у меня в голове, но по умолчанию мне хотелось встать на сторону животного и вести себя дружелюбно. К этому времени корова уже просто спокойно меня изучала – так было гораздо лучше.

Поскольку мои попытки стащить парашют с яблони не увенчались успехом, нужно было достать из нагрудного кармана стилет и перерезать веревки. Я подумала, что он также может пригодиться, если корова передумает и все же бросится на меня. В то время как агентам-мужчинам выдавались более крупные ножи, стилет для агентов-женщин больше походил на нож для бумаги. Но нас научили им пользоваться – несмотря на размер, в умелых руках он мог доставить противнику много неприятностей.

Вытащив нож, я заметила, как маленькая упаковка с таблеткой L, которую я в последнюю минуту сунула в карман, выпала и исчезла в темноте где-то у моих ног. Я наклонилась, чтобы ее отыскать, и тут корова вздрогнула – не из-за меня, а из-за шума сзади. Обернувшись, я увидела молодого человека лет 17, который шел в мою сторону; судя по одежде – с близлежащей фермы. Значит, он был из тех, кто меня встречал. Молча указав на мой парашют, он хорошенько его дернул, и тот упал на землю. Затем подошел, чтобы забрать мой комбинезон и шлем – вероятно, чтобы связать все это вместе и выбросить. До сих пор никто из нас не произнес ни слова, но, когда я сняла комбинезон, он удивленно ахнул:

– Une fille! Tu es une fille! («Девчонка! Ты девчонка!»)

– Oui, je suis une fille, – тут же ответила я. («Да, я девчонка».)

Придя в себя после шока от того, что парашютист оказался парашютисткой, он представился как Этьен и объяснил, что нужно действовать быстро. «Я должен вернуться домой как можно скорее. Гестапо соберется в жандармерии [полицейском участке], чтобы начать проверку ферм. Когда они дойдут до моей, я должен быть в кровати».

Пока Этьен складывал парашют, я сообщила, что его нужно передать определенному человеку, и назвала имя, которое мне дали в «Орчард Корте». Этьен кивнул, подтверждая, что знает его:

– Доктор Жанвье, oui. Не беспокойтесь о снаряжении. Я с этим разберусь.

Он объяснил, что парашют будет спрятан под изгородью вместе с другой экипировкой и что он все подготовил.

Конечно, за кадром были и другие люди, занятые приемкой контейнера, и Этьен должен был держать в голове более широкую картину. Лично мне беспокоиться обо всем этом было не нужно. Теперь моя главная задача заключалась в том, чтобы выбраться из леса в безопасное место до того, как немцы начнут обыскивать зону выброски, местные деревни и ближайшие фермерские дома.

Снимая обувь и надевая французские туфли, я увидела, как Этьен смотрит на мои ботинки.

– Я могу их оставить себе? – спросил он.

– Разве это не опасно? – спросила я в ответ.

– За них дадут хорошие деньги, а семье деньги нужны, – ответил он, не вдаваясь в детали. И снова мне не о чем было беспокоиться; я была в руках опытных людей. Я протянула ему ботинки. Он улыбнулся и, казалось, был очень благодарен.

Пока Этьен прятал оборудование, я водила руками по земле, пытаясь нащупать таблетку L, но безуспешно. Хотя корова уже ушла, я горячо надеялась, что она не настолько любопытна, чтобы вернуться и съесть таблетку. Мысль о том, что я могу убить невинное животное, меня ужасала. И конечно, потеря таблетки также означала для меня потерю возможности быстро и безболезненно умереть, если я когда-нибудь окажусь в безвыходной ситуации. Какая же я была дура – надо было просто взять таблетку, когда мне ее первый раз предложили, и надежно спрятать, как это делают остальные. Думала ли я, что в чем-то лучше их и обойдусь без нее? Какой же наивной я была. Как бы то ни было, одной проблемой стало меньше: можно было не думать о таблетке, а именно поэтому, как я себе напомнила, я от нее изначально и отказалась. Так что я просто очутилась в исходной точке.

* * *

Этьен вернулся, переключив мои мысли, и объяснил, куда идти дальше. Нам обоим нужно было быстро оттуда выбираться, но по отдельности. Мне предстояло пересечь лес в одиночку, и кто-то другой – он не знал, кто именно, – должен был встретить меня на другой стороне. Лес разделяла дорога. Один участок леса был очень густым, и там стояли немецкие солдаты – мне следовало избегать этого района. Мы находились в другой части, с гораздо более разреженным лесом, поэтому идти я могла быстро, а луна помогала найти дорогу. Этьен указал направление и кратко перечислил ориентиры, на которые следовало обращать внимание на протяжении, как он выразился, 15-минутной прогулки:

– Через пять минут вы увидите упавшие деревья, а дальше будьте осторожны: там яма – кто-то недавно там провалился и подвернул лодыжку. Идите вперед, и так доберетесь до следующего контакта.

Описание казалось расплывчатым, но юноша явно был уверен, что этого достаточно. Он весело помахал рукой и тут же растворился в темноте вместе с моими ботинками.

Я достала компас, отметила направление, которое указал мне Этьен, и отправилась в путь. Идти среди деревьев в одиночку было неспокойно. Женщина, одетая в горчично-желтый французский костюм, экипированная пистолетом STEN и револьвером, – как я могла все это объяснить немецкому солдату? Очевидно, никак, поэтому лучше бы их не встречать.

Без часов было трудно понять, как долго длился мой путь, но уже скоро безо всяких происшествий я добралась до нужного места. В тени различила силуэт человека, прислонившегося к склону. Когда я приблизилась, он вышел на лунный свет. «Нет, этого не может быть», – подумала я.

– Вы?! – воскликнула я.

– Да, я. А ты что, думала, я останусь в Англии? – несколько снисходительно ответил он.

Честно говоря, я не предполагала, что когда-нибудь увижу Клода де Бессака. Я слышала, что он провел много времени во Франции и был хорошо известен в кругах УСО как организатор первоначальной сети «Сайентист» в Бордо, – мне рассказывали об этом, когда я познакомилась с ним на собеседованиях в УСО. Но я понятия не имела, чем он занимался с тех пор. Да и откуда мне знать?

Судя по его резкой реакции, Клод мог ожидать, что меня проинформируют о том, что он всем заправляет. И теперь он был раздражен тем, что я этого не знала. Впрочем, оглядываясь назад, я понимаю, что, возможно, это было к лучшему. Вскоре я узнала, что де Бессак считался одним из самых сложных людей в Секции F. Во время его обучения несколько инструкторов отмечали его вспыльчивый и упрямый характер.

Когда я познакомилась с Клодом в «Орчард Корте», он показался мне непростым и довольно высокомерным человеком, и я подозревала, что вряд ли он изменился. Действительно, сейчас, посреди ночи, он казался еще менее радушным.

– Ты опоздала на два часа, – проворчал он, – а наш контакт нас ждет.

Я не собиралась нести за это ответственность.

– Вините погоду, а не меня, – парировала я.

Клод подошел к велосипеду, спрятанному за деревом. Оставшуюся часть пути нам предстояло проехать на нем вдвоем – другого не было. Какое милое начало знакомства с таким холодным человеком! Он запрыгнул на сиденье, а это значило, что я буду ехать сзади на багажнике, который, конечно же, не имел никакой амортизации.

Когда он потянулся за моим пистолетом STEN, я запротестовала:

– Нет. Хочу оставить его себе.

– Не сейчас – отдай его мне; и никаких возражений.

Конечно, так нам было легче ехать – пистолет был громоздким, – но его манеры казались слишком резкими. Я отдала пистолет, оставив при себе револьвер, и села на багажник.

Мы тряслись по проселочным дорогам, как мне кажется, около 20 минут на приличной скорости. Я понятия не имела, как далеко нам ехать, – он, разумеется, ничего не объяснял. Ехали молча, если не считать еще одного упрека:

– Поскольку ты опоздала, нам, вероятно, предстоит встретиться с патрулем. У входа в дом, где находится твой контакт, может стоять немецкий офицер, ожидающий, когда придет патруль. Постарайся с ним не встречаться.

Оказавшись в деревне, Клод остановил велосипед достаточно далеко, чтобы его не было видно. Он вернул мне STEN, указал на группу зданий и объявил, что мой следующий контакт находится «там», в доме, – но теперь, очевидно, мне придется ждать специального сигнала, что поблизости нет немцев.

– Ладно, хорошо, – согласилась я. – Где мне ждать?

– Там есть очень хорошее дерево. Встань за ним и жди сигнала.

– А какой сигнал? – спросила я, глядя на его быстро удаляющуюся спину. Он обернулся, посмотрел на меня, пожал плечами и сказал:

– Откуда мне знать? – и пошел дальше. Очень полезная информация. Я осталась в одиночестве.

* * *

Из-за условленного «очень хорошего дерева» я наблюдала за домами на дороге, на которые указал де Бессак. В основном это были частные жилища – шесть или восемь домиков, вразброс стоящих прямо перед поворотом под разными углами. Одна из дверей ненадолго распахнулась, а затем снова захлопнулась, выпустив кого-то, и ночную тишину прорезал плач ребенка. Я замерла. В освещенном проеме я увидела женщину с младенцем на руках – рядом стояли немецкий солдат и офицер, которые ждали за дверью, снаружи, в темноте, чтобы присоединиться к патрулю, когда он пройдет мимо. Дверь открылась еще раз, выпустив наружу француза, который вышел с ними покурить. Если бы не плач ребенка и включенный свет, я бы не увидела немцев. Для меня это был явный сигнал оставаться на месте.

Минут через 10 показался патруль, двое немцев присоединились к нему, и группа двинулась прочь, выстроившись в шеренгу. Француз потушил окурок и вернулся в дом. Я не видела ничего, что можно было бы интерпретировать как сигнал к движению, поэтому оставалась на месте и ждала, что будет дальше. В ночи слышались только мерные шаги патруля – и, когда они затихли, хотя и вдалеке, вне поля моего зрения, я продолжала ждать. «Смотреть и ждать» – это то, что мне предстояло делать в ближайшие месяцы.

Через несколько минут снова послышались звуки патрульного марша – группа двинулась прочь через другую часть города. Я пристально наблюдала за маленьким домом. И была уверена, что это и есть мой контакт: человек, вышедший с сигаретой, сделал это только для меня. Наверняка будет еще сигнал.

Внезапно боковая дверь, которая смотрела в мою сторону, очень быстро открылась и закрылась три раза подряд. Это, должно быть, и был мой сигнал; я немедленно побежала туда. Дверь открылась, как только я подошла, и женщина, которая ранее держала ребенка на руках, поспешно втащила меня внутрь. Внутри дома было так же темно, как и снаружи. Меня провели в соседнюю комнату, подальше от окон, выходящих на улицу, и закрыли за мной дверь.

В углу стояла маленькая лампа; комната была обставлена уютно и по-домашнему. Тут же раздался радостный крик – женщина окликнула француза, которого я видела раньше:

– Salut, Paul – c’est une fille! («Эй, Поль, это девочка!»)

– Oh merveilleux! («О, замечательно!») – сказал мужчина, тоже войдя в комнату.

Это был доктор Поль Жанвье, глава сети Сопротивления «Наварра» в Майенне – тот самый контакт, о котором говорил Бакмастер.

– Et voici Simone Baguenard, – сказал он, – la mère du bébé qui pleure, chez qui nous sommes. («А это Симона Багенар, мать плачущего ребенка, в чьем доме мы находимся».)

Она одарила меня теплой понимающей улыбкой и добавила:

– Un bébé “malade” que je me suis réveillé pour faire pleurer afin que vous rediez dans notre direction, et qui est maintenant de retour au lit, endormi et se sendant parfaitement bien! («Тот самый “больной” малыш, которого я специально разбудила, чтобы он заплакал и ты посмотрела в нашу сторону. Теперь он снова спит в своей кроватке и чувствует себя прекрасно!»)

Они оба обняли и поцеловали меня, и я не могла не заметить, что их теплый прием и искреннее радушие так отличались от манер Клода. Мне стало легче. Если моими доверенными контактами были эти люди, все будет хорошо. Но оставаться здесь я не могла, как объяснил мне Поль:

– Я пришел сюда как врач по вызову, к ребенку Симоны. Теперь мне нужно вернуться домой, в соседнюю деревню. Ты поедешь со мной.

Верная Simca Поля была припаркована у задней части дома, вдали от любопытных глаз. Когда я забралась на заднее сиденье, накрылась одеялом и устроилась рядом с различными медицинскими сумками, он заверил меня, что поездка будет короткой и нас вряд ли остановят. Для любого немецкого патруля он был всего лишь местным доктором при исполнении. Профессия давала ему особую привилегию – иметь машину и ездить ночью, что считалось для врача вполне нормально.

Позже я узнала, что деревня Симоны называлась Шамженете, а дом и врачебная практика Поля находились в Бэ, что в семи километрах отсюда. Немцы сняли все дорожные знаки, но местные, конечно, и без них знали дорогу. Все прошло именно так, как обещал Поль: короткая поездка, никаких остановок. Больше этой ночью мне делать было нечего; Поль показал мне спальню и предложил немного поспать. Завтра мы составим план на будущее. До сих пор адреналин не давал мне почувствовать усталость, но теперь, после безумных 24 часов, меня накрыла волна изнеможения.

Одеяло из утиного пуха окутало, как пушистое облако. Это было божественно. Пока я лежала, пытаясь заснуть, мне казалось, что прошло очень много времени с тех пор, как я пришла в себя в «Орчард Корте». «Ну, вот и все. Я здесь», – подумала я, довольная тем, что моя заброска уже позади. Конечно, несмотря на то что я успешно десантировалась, связалась с сетью «Сайентист» и встретилась со своим французским контактом, мое путешествие было далеко от завершения. Оно только начиналось.