Вскоре после того, как мы приступили к чтению, мое отношение к текстам балансировало на грани между раздражением и увлеченностью. К раздражению меня склоняли все очевидные художественные приемы автора. Для приятного литературного времяпрепровождения они, как правило, хороши. Автор сочетал цицероновский размах стиля, звучную аристократичность фраз с едва ли не ритуальными повторениями и символами, что придавало тексту зловещую, резонирующую выразительность. Но как раз таки из-за упора на художественность и эстетическое воздействие тексты не годились в качестве источников жизненно важных эмпирических данных, в которых мы так отчаянно нуждались для совершения контратаки на неявственного, невыразимого врага. Что касается событийной составляющей – в ней был задействован пантеон опасных сущностей, отдающих выдумкой; имена им явно подбирались для наиболее грозного, диссонансного звучания – или же то была попытка создать фонетическое факсимиле конкретных имен из устоявшейся мифологии.

В то же время увлекало меня нечто гораздо более расплывчатое и одновременно гораздо более убедительное, чем упомянутые элементы. Ибо подобно технике пуантилиста, формирующей ирреальные мазки-фразы, которые, при взгляде с нужного расстояния, раскрывают новые реальности света, повествование Лавкрафта передавало через искусственные идиомы фантазии истинную суть и смысл кошмара, с которым мы столкнулись. Точное психологическое отражение того исключительного ужаса, при котором сознание отшатывается после первого контакта, от нежной пытливой пальпации инопланетной Сущности, инопланетного голода, – вот в чем была виртуозность Лавкрафта; он играл на нитях этой прекрасной, резонирующей паутины страха с непревзойденной ясностью и звучностью.

За чтением проходили часы, душное и влажное небо стягивалось, словно напрягающийся мускул, над широкой шахматной доской крыш с пластиковой черепицей. И по мере того, как тянулся долгий день, кошки мисс Хармс вылезали из щелей дома, неторопливо подходили ближе и присоединялись к нам в беседке, пока я вдруг не поднял глаза и увидел, что повсюду нас окружали гладкие, вялые животные, и большая часть пристально наблюдает за нами зловеще спокойными желтыми глазами. Во взглядах, казалось, сквозило язвительное замечание, и в итоге я, раздосадованный тем, что никак не могу решить, веселит меня наше положение или же безмерно пугает, громко закричал в знак, как надеялся, дружелюбного протеста:

– Мисс Хармс! Прошу! Мы можем поговорить?

Она вышла из дома с той же изящной плавностью, что и кошки. С собой она захватила кухонный стул, уселась на него и, прежде чем заговорить, окинула нас взглядом.

– Мелочи в голову не берите, – сказала она. – Мы были знакомы. Он никогда не скрывал, что в историях его зачастую больше фантазии, чем фактов, а иногда наоборот. Не склонялся ни к тому, ни к другому. Так что не застревайте на неопределенностях, а сосредоточьтесь на общем знаменателе: враги извне. То, что в долине – в озере, – это лишь часть чего-то большего, одного из множества. Одна из разновидностей, но есть и другие. В большее поверить не прошу. Не имею цели убедить вас – хочу лишь раскрыть источник моего единственного условия относительно нашей совместной работы.

– Я думал, ваше единственное условие – полное и непосредственное участие, и мы на него согласились, – возразил Эрнст.

– Суть у них одна, доктор Карлсберг. Когда мы выступим против врага, вы обязаны использовать мое оружие. Разумеется, вы вольны выбрать и собственное. Но обещайте, что сначала воспользуетесь моим – обращаться с ним просто, уверяю. Вы ведь согласны, профессора?

Мы согласились – как я надеюсь, с вежливой поспешностью и теплотой.

– Замечательно, – сказала мисс Хармс и улыбнулась. – Позвольте выразиться как художник – позвольте нарисовать себя для вас. Я знаю, вы думаете или боитесь, что я деревенщина, фанатик – по крайней мере, признаете этот страх, не так ли, джентльмены? Прекрасно. Глубоко вам признательна. Тогда первое, что хочу вам передать, – мои ощущения после той ночи, когда мы с отцом проходили мимо фермы Дэнни. Если кратко – мне было стыдно. Понимаете, когда я стояла на холме и смотрела на ферму Саймсов, я все понимала. Понимала глубже, чем можно выразить словами, что там, на ферме, лежит больной Дэнни, а нечто неродное и неестественное для мира… высасывает из него жизнь. Когда я увидела, как зашевелились деревья, увидела боль в их движении, то сообразила, что же происходило с Дэнни, поняла глубже, чем можно выразить словами. Дэнни мне братом был. Мы всегда помогали друг другу, и вместе ничего не боялись. И я знала, так же четко, как может знать взрослая женщина, – когда стояла с отцом и смотрела вниз на ферму – я знала, что беспомощный Дэнни Саймс лежит внутри, и нечто питается самой его жизнью, питается по собственной прихоти. Я стояла, все понимала, и мне было до смерти страшно, и я не смела сделать ни шагу, чтобы помочь другу, вытащить его из того проклятого места. Отец увел меня, но в глубине души я знала: не будь его рядом, я бы все равно убежала без оглядки. Конечно, джентльмены, для вас это прозвучит весьма по-деревенски, но истинно говорит проповедник: благословенен тот, кто отдаст жизнь за брата своего. И пусть будет проклят тот, кто не станет. Понимаете, что я чувствовала?

На этом вопросе больше всего в ее взгляде трогало смутное, тоскливое, мрачное ожидание, которого нам было не понять. С удовольствием отмечу, что в нас она не встретила того самодовольного предубеждения, которое признает потребность в чести и самоуважении у мужчин, но отрицает оную у женского пола. Должно быть, именно из-за наших теплых заверений глаза мисс Хармс наполнились слезами – а может, причиной была мысль, которую она не без труда высказала следом:

– А теперь я отдала этой твари и Хаззарда. Ведь я помогла ему устроиться на эту работу! Он обещал, что будет бдительным, но в глубине души отказывался верить. Отказывался, я знала! Но разве могла что-нибудь поделать? Простите за чрезмерную сентиментальность. Я хотела дать вам взглянуть на себя со стороны, так? Что ж, для меня все началось со стыда, стыда перед Дэнни – и, конечно же, абсолютной невозможности произошедшего. Ненависть моя к той твари никуда не ушла. И каждый день я боролась, лишь бы не забыть, сохранить веру. Остальные же причастные поступили ровно наоборот.

Я спорила и упрямилась, пока люди не начали говорить, какая я стала «унылая». Обязательно рассказывала обо всем новым знакомым, но насмешки и возражения в итоге вынудили меня замолчать, возненавидеть собственное невежество, из-за которого я не знала, как дать ответ. Вы читали о том, как Внешний мир вторгается в уединенную жизнь отдельного человека и пробуждает его? Что-то в таком духе. Что ж, меня явно пробудило что-то извне.

Когда мне было шестнадцать, я наткнулась в журнале на «Цвет из иных миров». Весь день корпела над текстом со словарем, перечитывала снова и снова. В ту же ночь написала мистеру Лавкрафту письмо, в котором объяснила, кто я такая и что видела. Ответ пришел без промедления – и такой объемный! Он всегда щедро делился мыслями, даже с незнакомцами, я бы сказала – особенно с незнакомцами. Но я отвлеклась; разумеется, он знал о случае в нашей долине – услышал о метеорите от одного из университетских сотрудников, который брал первые пробы, – и лично приезжал на место происшествия через неделю-другую после разрушения фермы Саймсов.

Вы увидите, кое-что он изменил – перенес действие на пару десятилетий раньше, изменил имена. Папу, Обедайю Хармса, он назвал Амми Пирсом, а Саймсов – Гарднерами, и подобных замен много. И я прошу вас понять: то, что он мне сказал, относится к каждой его истории – он и сам так считал. Он сказал, что за основу всегда брал правду и всегда вносил в нее некий искусственный элемент. Где-то в большей степени, где-то в меньшей, но, по его мнению, истина всегда должна казаться искусственной. Потому что чистые истины – о том, что вовне есть враги; враги, рожденные иным пространством и временем, и при этом все же питающиеся людьми, жаждущими людей, – такие истины люди будут воспринимать разве что как фантазию.

В результате завязавшейся переписки мисс Хармс переехала в город, где проживал Лавкрафт, поскольку там, к ее радости, ей выпадали редкие встречи с наставником, согласным облегчить тяжелую и одинокую ношу, которую молодая девушка взвалила на свои плечи. Она «стояла за прилавком» в аптеке, а большую часть выходных занималась уборкой чужих домов – и через два года поступила в городской колледж и начала обучаться искусству. Лавкрафт, воспитанный и образованный человек, живущий в благородной бедности с незамужней тетей, занимался с мисс Хармс чтением, взращивал ее склонность к английскому и базовым навыкам обучения и мышления, а также познакомил со страшной мифологией, которую он, может, как он не переставал утверждать, и не изобрел, но совершенно точно открыл.

Не успел закончиться первый семестр ее обучения, как Лавкрафт умер (заболевание кишечника), а семью мисс Хармс переселили с фермы в связи с завершением строительства плотины в устье долины. Ее воспоминания о том времени окрашены скорбью.

– Бедные папа и мама. Они держались за землю до последнего, проклинали «этого чертова Рузвельта!», и я знаю, как сильно ранила папу тем, что решила уехать оттуда, где родилась. Он считал, что родной дом стал мне невыносим, был для меня отравлен. Как же он ошибался! Я должна была уехать, чтобы набраться знаний, окрепнуть и вернуться. Да, дом мой был отравлен, но меня это ни в коем разе не отвадило. А как раз наоборот! Я дала себе слово – пока жива, буду держаться как можно ближе к долине, буду наблюдать и ждать подходящего для мести момента.

Последующие годы стали серьезным испытанием для мисс Хармс. Водохранилище и окружающие горы перешли в управление паркового департамента, и проживать на приозерной территории разрешалось только сотрудникам парка. Раз за разом она подавалась на должность в парковые службы. Как ей было следить, не возрождается ли зло, – как и Лавкрафт, она считала, что оно осталось в земле под проклятой фермой, – если она не могла быть каждый день в непосредственной близости от него? Но снова и снова департамент отклонял ее заявления.

Она зачислялась на все курсы, связанные с трудоустройством, изучила каждый этап процесса подачи заявления, каждое имя в иерархии системы и неизменно получала отказ. Почему? Потому что была женщиной.

Она безуспешно упорствовала в течение шести лет, при этом работала художником и курировала галереи в городах, ближайших к парку, но все же достаточно крупных, с развитым художественным сообществом. Позже, когда стало известно об открывшейся вакансии рейнджера, она составила резюме за Хаззарда и подала его вместо своего. Ему в то время была очень нужна работа, но по навыкам он едва ли тянул на должность. Его приняли в одночасье. Она раскошелилась на машину и выучилась вождению – что далось ей не без труда. Она стала постоянно посещать озеро и отдыхать на берегу.

Между ней и Хаззардом всегда была крепкая, пусть и сдержанная привязанность, не исключавшая, конечно, серьезных разногласий в определенных вопросах. Год кончины Саймсов стал первым годом Хаззарда вдали от дома – он работал подручным на далекой ферме дяди. И как выразилась мисс Хармс, свое видение событий построил на мнении тех, кто изо всех сил старался в них не верить. Из любви к ней, а также, разумеется, из чувства долга, Хаззард согласился «следить за цветом, особенно воды». И воздерживался от каких бы то ни было пространных высказываний о напрасности этого поручения. И все же она понимала, что скептицизма в нем не убавилось. И даже более того – чем больше она выражала беспокойство, тем сильнее становилось его сомнение, которое вскоре переросло в своего рода встречную одержимость.

Здесь я был вынужден с ней согласиться:

– Да, мисс Хармс. В нашу первую встречу, когда его друг был очевидно и серьезно болен, он категорично отвергал любое предположение о заражении воды. Тут вас сложно в чем-то винить.

– Спасибо вам, доктор Стернбрук. Но рассказ мой подходит к концу, и надеюсь, теперь у вас складывается четкая картина меня и мистера Лавкрафта, и вы можете рассудить, как сильно я тронулась умом. Итак, позвольте закончить показом оружия, о котором я говорила, – мое оружие, которое вы согласились использовать первым делом. Проходите на крыльцо – я сейчас буду.

Небо стянулось сильнее прежнего, пошло угрюмыми черными пятнами. На горизонте крошечный, тонкий, как проволока, разряд молнии защекотал далекие окраины, и через несколько долгих мгновений до нас донесся раскат грома – один слабый глухой удар. Мы пересекли двор, в то время как мисс Хармс направилась к пристройке, которая, казалось, уходила под землю. Мы вошли на огороженное заднее крыльцо дома и подтянули удобные стулья из ротанга. Вокруг раскинулся висячий сад с растениями в горшках, и тут, одна за другой, во влажные джунгли начали просачиваться кошки. Вскоре подошла и мисс Хармс: с собой она несла книги, виски и кожаную сумку.

Когда мы все уселись и налили себе по стакану, мисс Хармс открыла сумку и достала четыре гладких плоских камня в форме пятиконечных звезд с обломанными концами. Хотя я не дилетант в геологии, идентифицировать тяжелый, черновато-зеленый камень – явно подверженный метаморфизму, – из которого были сделаны эти талисманы, я не сумел. Всю четверку плотно покрывали замысловатые рукописные руны. Ни по мотивам, ни по стилю мы не смогли определить культуру, к которой они относятся, однако же пышная, змеевидная симметрия и сверхъестественная, выразительная утонченность очень, как нам показалось, перекликались с кельтскими традициями. Имплицитное значение письмен подчеркивалось невероятно старым, почти полностью стершимся видом. Ни с того ни с сего, из-за пределов какого-либо усвоенного суждения, которое я мог бы вынести, ко мне пришло осязаемое ощущение древности, вложенной в четыре камня силы безобразных веков. Мы приняли их в руки со странной торжественностью и уверили мисс Хармс, что выполним обязательство и используем их в критический момент, а затем она отложила их в сторону, на полку, низко привинченную к стене позади. Втроем мы глядели друг на друга, ощущая высокое давление воздуха воплощением нашего душевного состояния. Предстояло высказать ужасные слова, сделать выводы из обсужденного и прочитанного. Наконец Эрнст произнес:

– Что ж, давайте обобщим. Заражение происходит через воду. Существо питается тем, что его пьет. Но есть у него и материальная, животноподобная форма, которая также нападает на жертв и кормится ими. Сорок лет назад мало что указывало на двойственность явления. Люди видели, как над сараем пришла в движение часть общего свечения, окружавшего ферму. Также, по видимости, существовала некая манифестация, способная утащить мальчика в колодец. А теперь – что ж, полагаю, мы все помним слова Хаззарда Хармса…

– Хорошо, тогда предположение. – Когда Эрнст начал сникать, я подхватил его мысль, при этом чувствовал себя так, будто яростно писал холст, который боялся увидеть, но обязан был завершить. – Происходит смена рациона, способа питания и изменение – усложнение – аппетита.

Мисс Хармс энергично закивала. Я поспешил продолжить.

– Оно питается посредством рассеивания по грунтовым водам и крепнет за счет растительности и низших форм животной жизни. Человека оно тоже оскверняет через воду, но, кажется, захватывает его, чтобы поглотить тело. Оно питается людьми как настоящий хищник, и, как мне кажется, причина этого – в том, что только так оно может удовлетворить растущий аппетит. Потому что от людей ему нужны и тело, и душа. И только будучи осязаемым оно способно пожинать страх вместе с плотью.

Мы все глубоко вдохнули и выпили, чувствуя, как в удивительном единстве настроений отчасти рассеивается охвативший нас молчаливый ужас. Мы обменялись кривыми улыбками. В этот момент большой, развязный оранжевый кот, льнущий к мисс Хармс, вскочил с пола на полку за ее спиной. Он растянулся, громко мурлыкая от предвкушаемого удовольствия. Настолько гедонистическим казался этот кошачий апломб, что я вздрогнул, и кот, яростно зашипев, припал к полке. В застывшей, испуганной паузе животное устремило звериные глаза-щелочки на древние звездчатые талисманы, и на морде его, казалось, отразилось звериное понимание – мгновенное и тотальное. Затем он рванул вниз и прочь с крыльца.

Мисс Хармс бросила на нас суровый взгляд.

– Если продолжим эту мысль, – сказала она. – Допустим, что предположение мистера Лавкрафта оказалось верно. Оно вовсю светилось и питалось – через грунтовые воды, как вы говорите. Выросло до определенного размера и покинуло землю, как рослая оса покидает галл дуба. И в то же время оставило в земле семя самого себя.

По равнине крыш горизонт подбирался ближе и размывался. В паре миль от нас заряженное и раздутое небо кровоточило от быстрых ударов скальпелей-молний. Окутавшие нас влажность и атмосферное давление стали почти невыносимыми.

– Но при этом, – продолжила мисс Хармс, – заметьте, как отлично новое потомство. Во-первых, скорость. Судя по вашим словам, моему брату стало плохо, как раз когда вы приехали на озеро. Скажем, самое раннее – семь дней. За неделю оба мужчины прошли от заражения до сильной слабости, а одного из них уничтожило материальное воплощение существа. Саймсы чахли месяцами. Даже если допустить, что деревья и все остальное страдали на тот момент уже несколько недель, все равно получается, что процесс идет в десять раз быстрее. Я была там месяц назад, прошла пару миль по лесу, как обычно. Если признаки были уже тогда, я бы ни за что их не пропустила – с моей-то одержимостью! И потом, что хуже всего – когда оно, в конечном счете, обретает форму, форма эта невероятно конкретная. Не смутные очертания, а нечто, похожее на огромного паука…

– Точно! – воскликнул Эрнст, которому не терпелось на несколько мгновений подхватить ход ее мыслей. – Подумайте, какая у него на этот раз была питательная база. Целый лес! Вся флора и фауна, в воде и вокруг! То, о чем вы упомянули, – это меня как раз и пугает. Увеличение рациона не просто ускоряет рост существа до определенной формы – оно улучшает эту форму, способствует более тонкой, хищной адаптации к миру. Положим, оно уже питается городами, которые загрязнили и подточили его зараженные воды. И если люди – плоть, кровь и разум, – насыщают его лучше всего остального, то представьте, как быстро оно может до них добираться.

Он замолчал, потому что мисс Хармс мягко покачала головой. Но прежде чем ей удалось что-то сказать, до нас донесся раскат. Рассеянный стук по крыше сначала ускорился, затем сменился плотным рокотом потока, и мы едва различали очертания дворовых деревьев в посеребренном ревущем сумраке.

На мгновение мы все успокоились, благодарные за всепоглощающий грохот. Застилающее изобилие дождя смыло мерзкий образ, то и дело всплывающий в моем разуме: безглазый мистер Грегориус, ползающий на подламывающихся коленях, хватающий воздух ломающимися, словно угольки, пальцами на иссушенных, пораженных гангреной руках.

Мисс Хармс разлила выпивку по стаканам, и я охотно принялся за свою порцию. Она осушила половину своего с откровенной бесцеремонностью, в которой, однако, сквозила какая-то странная грация, задумчивость. Потом взглянула на Эрнста и снова покачала головой.

– Наверняка мы знать не можем, доктор Карлсберг. Но я не верю, что все будет происходить по такому сценарию. Мое понимание исходит из того, что враг пускает корни, и независимо от того, насколько могущественным он становится, центр его привязан к тому месту, где впервые зажглось его семя. По этой причине я верю, что наши знаки старцев способны убить захватчика. Действовать придется быстро, осторожно и незаметно – и все же есть шанс пробраться к колодцу на ферму Саймсов, куда проклятая тварь погрузилась, и вырвать из земли корень ее жизни! А еще я верю, что чем она сильнее, тем дальше может удаляться от центра. Согласна, она стремится поглотить города, куда успел проникнуть ее яд. Но прежде, как я думаю, она хочет урвать столько людей с озера, сколько сможет. Сейчас она способна убить четверых одним внезапным нападением – при этом мы не знаем, сколько времени ей потребовалось, чтобы расправиться с ними. Судя по вашему рассказу, у нее в распоряжении было время до самого обеда. До массового уничтожения еще далеко.

– Именно этого существо и хочет, – быстро вставил я, чувствуя, что мы близки к определению нашей опасности, и желая, чтобы этот этап остался как можно скорее позади. – Вы правы. Оно превращает озеро в западню. Вот почему в зоне кемпинга его влияние почти не ощущается. Выражу предположение: департамент шерифа не найдет тело Арнольда, как и следов «Бесстрашной». И если кто-то из отдыхающих останется на озере, то враг аккуратно выловит их одного за другим и, как вы сказали, исподтишка откормится, дабы позже суметь переварить больший улов.

Вот все и было высказано. Мы сидели в мрачном, опустошенном настроении, готовые отойти ко сну, но не шевелили и мускулом. Молния ударила совсем рядом; деревья на мгновение замерли, вспыхнув естественным цветом, затем потемнели, и ретивый раскатистый гром разбился о крышу дома.

– Молю Господа, лишь бы все уехали, – сказала мисс Хармс. – Что же этот идиот не потрудился их как следует предупредить? Хаззард всегда подшучивал над этим Ньюджентом. Назвал его ослом и дотошным дураком. Прошу, Господи, хоть бы он не встал у нас на пути. Враг может подчинить чужой разум своей воле и обратить природное упрямство человека в свое орудие.