Пожилая дама с парой кошек в доме – такой концепт предполагает определенные сопутствующие детали: вышитые одеяла, фотографии, громоздящиеся на каминной полке, запах варящихся заготовок.

Хоть мисс Шэрон Хармс и была пожилой дамой с уймой кошек – с топазовыми и опаловыми глазами, толстых и лоснящихся, апатичных или враждебных, вспрыгивающих на каждый предмет мебели в маленькой гостиной и с них же медленно слезающих, спящих, свернувшись калачиком, – случай она представляла совершенно уникальный. На стенах, малых по общей протяженности, простирался лабиринт из настроений и образов. Наброски, акварели, картины маслом и гравюры покрывали каждый квадратный дюйм. И пахло внутри далеко не варениями. А красками, растворителем, фиксатором; основным тоном были чернила – так сказать, дыхание бодрого ума.

В ней самой тоже чувствовалась жизненная сила. Невысокая и худощавая, а черты лица и само лицо – крупные. С возрастом ее кожа, скорее, подтянулась, чем обвисла, а сильный нос и изящный, слегка выступающий подбородок говорили о властном, но добром характере. Стекла в очках стояли толстые, и все же взгляд у нее был живой и твердый, проницательный.

Мы, не удержавшись, разглядывали многочисленные работы – ведь несмотря на разнообразие тематик и использованных материалов, в них прослеживалась авторская рука – но, пожалуй, мы предались этому занятию, дабы отсрочить болезненный разговор. Мисс Хармс тепло и кратко поблагодарила нас за нескончаемые комплименты – тем не менее вполне заслуженные. Что вкупе с ее общим спокойствием выдавало в ней такого же стоика, как и ее брат, ведь о его самоубийстве я сообщил ей по телефону накануне, и новость наверняка даму потрясла.

Только я начал объяснять произошедшее, как она, дрожащим голосом, остановила меня и угадала симптомы брата, перечислив их с красочной точностью. В заключение сказала:

– Но это не симптомы болезни, профессор. А следы, оставленные убийцей. И убийца живет в озере.

Слова эти еще больше уверили нас, что, по сути, утаив часть информации от Департамента шерифа – откуда я и звонил мисс Хармс, – мы поступили правильно; они также сулили нам потенциальную союзницу, хорошо осведомленную о встретившемся нам кошмаре, и я заволновался пуще прежнего, как бы нас не задержали. Ведь после самоубийства Хармса мы остановились на обочине, и я на пару с Эрнстом придумал чуть менее правдивые показания для властей. Склонность Ньюджента к паническому недоверию явно сквозила в его тираде о «безответственности», даже после того как я объяснил, что никак не мог предугадать действия Хармса.

В любом случае никто не стал подвергать наш рассказ детальной проверке, поскольку в участке остался один-единственный рассеянный помощника шерифа – он и взял у нас показания. Обман наш заключался по большому счету в опущении определенных фактов: я ничего не сказал молодому помощнику о последнем разговоре с Хармсом, а про «Бесстрашную» мы сообщили только то, что видели, как она вылетела на мель, пока сами спешили к пирсу рейнджеров, и да, мы были уверены, что вид у ее владельцев в то утро был неважный. Одним словом, сделали все возможное, чтобы подтолкнуть власти к обнаружению ужасного крушения, не упоминая о немыслимых явлениях или гуманной, но незаконной эвтаназии.

Мы настойчиво подчеркивали факт загрязнения озера – это в свою очередь задело Ньюджента, и он принялся возражать, но препирательства между нами привели к благоприятному результату: у помощника шерифа лопнуло терпение и он, поспешно записав показания, отправил нас восвояси. Такое рассеянное отношение к работе имело очевидную причину. Разговоры диспетчера с офицерами на выезде, транслировавшиеся через динамик на стене, свидетельствовали о непривычно высоком показателе аварий и беспорядков в разных районах округа.

Я не претендую на звание эксперта криминологии, но два убийства-самоубийства, в отчаянии совершенные главами семей в разных городах в один и тот же день, – тревожная закономерность. Один из случаев был многим чудовищней других: беременная мать накачала детей снотворным, облила их и комнату бензином, а затем подожгла. Помощник шерифа, к нашему удивлению, не обратил на сообщение внимания; бесконечный поток известий об авариях на шоссе, жестоких стычках в барах, бунте в исправительном учреждении и даже о буйствующей бешеной собаке, – все это он словно слушал вполуха, неохотно, и то лишь для того, чтобы выцепить конкретный запрос, с которым мог помочь.

А вот Ньюджент явно все услышал – и отметил, как жутко это происшествие схоже с нашим. Однако же мысль эта не побудила его допустить, что наше паникерство обосновано, – наоборот, он лишь больше укрепился в своем отрицании. Сдается мне, страх, начавший одолевать его двумя днями ранее, когда случились аварии с автобусами, в тот момент наполнил беднягу до краев. Даже сейчас, вопреки его неоспоримой причастности к последующему неописуемо гнусному злодеянию, я не осуждаю его за жесткую позицию (имею в виду – психологическую). Когда мы закончили давать показания и Эрнст, выяснив у помощника шерифа, что округ берет воду из озера, предположил, что пагубное воздействие воды частично ответственно за бедствия, о которых передавали по радио, Ньюджент яростно заявил:

– Мистер Карлсберг, я сейчас же позвоню начальству, потребую немедленно начать проверку озерной воды и лично вызовусь руководить проведением этой проверки, так что уж поверьте, сэр, мы сделаем все возможное, чтобы разобраться в этой вашей проблеме, поэтому хватит сыпать обвинениями на парковые службы мне в лицо, говорить, что именно они виноваты в загрязнении или в чем там еще, и дождитесь, пожалуйста, достоверной информации, прежде чем сеять панику, – дела и без того плохи.

За этим колоссальным предложением последовали и другие, и мы с Эрнстом одним взглядом договорились больше не упорствовать – никакого результата, кроме как незначительных действий и так уже перегруженной полиции, это бы не принесло – а бросить силы на выведывание у Шэрон Хармс информации о новом Враге. Мы прервали тираду Ньюджента, поблагодарив его за помощь, и согласились передать мисс Хармс сообщение от помощника шерифа о том, что вскрытие брата, вероятно, состоится только через несколько дней, поэтому отдать его сразу не смогут. Затем мы предоставили слугам общественного блага действовать по своему усмотрению и ушли.

Теперь же, разглядывая творчество мисс Хармс, я ощутил приближение новых, еще более пугающих открытий. За ласковым терпением, с которым она переносила внимательный осмотр работ, таилось беспокойство, словно женщина ждала продолжения некоего неотложного дела, затянувшегося на неопределенный срок. Картины же не только приводили в восхищение искусной техникой, но и намекали на пугающе широкую осведомленность о сверхреальном – что, как бы зловеще это ни звучало, и было целью нашего визита. Мотивы преимущественно были мифические: символические монстры, фантастические пейзажи, массовые ритуалы, передаваемые загадочными красноречивыми жестами и атмосферой, гигантские города с причудливой архитектурой, сцены сражений грубых армий под инопланетными небесами. Ни один приверженец толкования человеческих снов – кем мы с Эрнстом, помимо прочего, и являлись – не смог бы оторвать взгляда от этих полотен.

А когда мы, наконец, обуздали себя и устроились на диване, с которого мисс Хармс согнала не менее четырех кошек, – что же, тогда наши взгляды притянула еще одна картина, да с такой силой, что мы снова вскочили на ноги. Ночной сельский пейзаж: дом, сарай и колодец на фоне голых деревьев фруктового сада. Деревья эти принимали кривые, неприятного вида крученые позы, и любому стало бы понятно: они извиваются, и движение это не может вызвать ни один земной ветер. Однако помимо этой зловещей детали на холсте вырисовывался еще более поразительный и леденящий душу элемент, общий для деревьев, дома, сарая и колодца, а именно – слабое гало, полихроматическая испарина, очерчивающая все до последней детали.

Для этого адского сияния использовались, разумеется, земные цвета, но смешанные в совершенно чуждый спектр – желчный, свинцовый и в то же время испещренный тайными, мерзкими оттенками жуткой радуги. Рисунок являл собой венец призрачной недосказанности. Я повернулся к мисс Хармс и, боюсь, сказал с изрядной долей драматизма:

– Мадам, эта картина – не только показатель вашего мастерства, но и свидетельство здравости нашего рассудка. Страшное доказательство. Блеск, который вы запечатлели – на который намекнули, – именно его мы видели на озере, где встретили вашего брата.

Судя по всему, последние мои слова внесли толику горя в овладевшие мисс Хармс гордость за свои работы и волнение, но в ответ она промолчала; затем ее губы приоткрылись, словно она хотела что-то сказать, и наконец, потерянно улыбнувшись, произнесла невпопад:

– Не хотите чего-нибудь выпить, джентльмены? К сожалению, у меня остались только пиво и бурбон.

Мы не преминули одобрить бурбон и воду. Когда она вернулась с кухни с керамическими кружками, глаза ее раскраснелись пуще прежнего. Мы выпили. Порции бурбона были щедрые. Выпустив долгий вздох, которым обычно заканчиваются слезы, она произнесла:

– Благодарю за похвалу. Соглашусь, прекрасная картина. Боже мой! Подумать только – нашлись люди, кому я могу рассказать. Кто знает, что это – правда. Похоже вышло, верно? Видите, как густо краска лежит на ореоле? Долго корпела, поверьте. Но запомнилось мне все в деталях. На той ферме жил мальчик, мы дружили в детстве, и цвет этот, чем бы он ни был – существом или чумой, – убил его. Поглотил. Я на всю жизнь его запомнила. Почти пять десятков лет хранила память о нем, ждала, когда он вернется. И вот этот день настал. И он забрал моего брата Хаззарда – так же, как забрал Дэнни Саймса.

Мисс Хармс так явственно овладела боль, что Эрнст, извинившись за нашу опрометчивость, предложил оставить разговор на следующий день. Она не просто покачала головой, а воспротивилась всей сущностью. Одним решительным движением ее миниатюрное тело воспряло с новой энергией.

– Нет, сэр. И не думайте, доктор Карлсберг. Что меня сейчас утешит, кроме мести? Хаззард мертв по моей вине, и ничего не исправить. Но месть – уже что-то. Всяко, черт возьми, лучше, чем ничего, как сказал бы отец.

– Но как вы можете быть виноваты в смерти мистера Хармса? – запротестовал я. – И как…

– Прошу, доктор Стернбрук. Давайте договоримся. Буду обязана, если сначала вы поделитесь, что вам известно, потому что мой рассказ займет намного больше времени. А еще я хочу показать вам пару книг. Но прежде, чем мы начнем, давайте договоримся. Если хотите убить врага, ничего от меня не скрывайте. Это и мой бой, джентльмены, – что бы мы ни делали. Я слишком стара, чтобы меня дурачили и лишили шанса выполнить важнейшую из задач. Так что никакого рыцарства – только открытый диалог. Уговор?

Ее откровенный и насмешливый взгляд исключал всякую высокопарность, а колким высказыванием о возрасте она попала в точку. Однако не только это побудило нас поспешно и с улыбками согласиться на ее предложение. Ибо опасное, сверхъестественное свечение, воплощенное с непревзойденным мастерством на полотне, наш непостижимый враг с совершенно иного конца бесконечного спектра Сущностей Вселенной принял такой четкий облик, что перед его лицом различия полов были бессмысленны. Нашим оружием была одна лишь истово хрупкая человечность, свойственная каждой рожденной женщине и каждому рожденному мужчине.

Потому Эрнст достал наши заметки. Он зачитал их вслух, а я дополнил их попутно пришедшими в голову воспоминаниями. Мисс Хармс задавала уйму вопросов. Как четко проявлялось минимальное «загрязнение» кемпинга и пляжа? Точно ли растительность в этих зонах не фосфоресцировала? А что насчет психологического эффекта? Был ли он болезненным – или же ощущался как послабление давления, как радио, громкость которого убавили ручкой настройки? Если судить по отметинам, что мы видели на стене дома, – какого размера могло быть существо, оставившее их? Что конкретно брат говорил о размере твари, напавшей на Арнольда?

Все вопросы вели в том же направлении, куда стремились наши собственные мысли. В глубинах пугающих предположений мы различали тайную, омерзительную цель и развитие Врага. Закончив рассказ, мы в гробовом молчании ожидали откровений мисс Хармс. Она встала, потирая плечи ладонями, словно озябнув. Печально улыбнулась.

– Начну с того, что наполню кружки.

Так она и поступила – с той же похвальной практичностью, что и ранее. Сделав два смачных глотка, она начала:

– Отправься я на озеро, наверняка нашла бы то самое место над долиной, под которым, пока не построили дамбу, была ферма. Однажды я, кстати, вместе с Хаззардом его уже находила. Он ворчал всю дорогу, но я ведь устроила его рейнджером, и за это он был меня в долгу, так что смирился. Проверить, конечно, никак нельзя было, но в итоге я решила, что мы находимся почти прямо над фермой, и Хаззард прикинул, что глубина там доходит футов этак до сотни. Что ж. Та самая ферма под сотней футов воды – если мы оба не ошиблись – это ферма Саймсов. Маленький Дэнни Саймс жил там с родителями и братьями. С Дэнни и его братьями мы учились в одной школе – думаю, она тоже там, внизу, на другой стороне долины. Там я научилась читать. Знания нам особо не прививали, да только нам много и не нужно было для фермерской жизни.

Дэнни Саймс был моим лучшим другом. Нам ведь и двенадцати не было, и вокруг столько места для игр – сами понимаете. Но в начале лета того года, когда мне исполнилось двенадцать, на ферму отца Дэнни упал метеорит, рядом с колодцем. Если вы хотите знать, как их ферма и колодец выглядели, – то вон они, на картине, что вы любовались.

Видит Бог, в то время мы невежами были – дело в начале тридцатых происходило – и не знали, как явление это назвать, но суть одна: это был метеорит. И вызвал он, я вам скажу, большую шумиху. Дэнни хвастунишкой не был, но мы не унимались, снова и снова его и двух старших братьев просили рассказать, что и как. Метеорит половиной ушел в землю, все его трогали. Состоял он из странного мягкого металла, и ученые из университета провели тест, но даже близко не смогли предположить, что это за металл такой.

Но они продолжили пробы. А все потому, что у камня был странный цвет – играл над поверхностью дымкой при взгляде под определенным углом. Вот о цвете-то как раз люди и судачили, все обсуждали и спорили, как его назвать, ведь он не походил ни на один виданный кем-либо цвет. Что более странно, дети Саймсов заверяли, что метеорит этот, лежавший во дворе, уменьшался – таял как лед, правда, лужицы после себя не оставлял. Следом университетские ученые сообщили, что взятые образцы уменьшались в размерах и исчезали из пробирок. Затем, пару дней спустя, разразилась гроза, молния ударила в метеорит, и он разом испарился. Оставил после себя дыру в земле.

На деле кое-что еще осталось, но никто об этом и не догадывался. Штука эта отравила нашу землю и воду. Фрукты и овощи в саду у Саймов выросли огромными, блестели сильно, но вот в рот их было не взять. Что касается скота – бедные животные раздувались и умирали, на теле у них появлялись крупные высохшие пятна, и доходили они до самых органов, пока тело не прогнивало насквозь, и вот стояли они, жевали траву, а потом – раз! – падали на землю, и плоть внутрь впадала.

Все это нам рассказывали дети Саймсов, а потом они перестали в школе появляться. Под конец вид у них больной был, и дети стали шептаться, что у Саймсов изо рта несет и пьют они отравленную воду, слабеют и сами того не понимают. Родители всего класса сказали с Саймсами не играть. И мне мама запретила ходить, а папа с ней согласился, хотя жалко ему было видеть, как я скучаю по другу и сторонюсь его, когда ему как никогда нужна поддержка…

Мисс Хармс заговорила быстрее, теперь уже с явным равнодушием. Продолжила историю простыми, несущественными словами, и становились они тем бесцветнее, чем сильнее накалялись описываемые ужасы. В конце концов я разглядел, что на самом деле скрывалось за суровой выдержкой: жгучая ярость и неостывшее горе, прикрытые бесстрастием и сглаженные многолетним, навязчивым обдумыванием жутких образов.

Излагала она нам не что иное, как историю уничтожения семьи Саймсов. Почва их приносила обильные плоды; все вырастало двойной величины, сочное на вид, а на вкус оказывалось тошнотворно фекальным и тестообразным. Скот, который на последних этапах упадка уже разлагался буквально на ногах, едва ли не с самого начал проявлять вялость и заметно терял вес. Но что взволновало мисс Хармс и соседей вскоре после падения метеорита больше всего, так это неясное, но фантастическое свечение, которое по ночам охватывало ферму, – оно словно исходило от каждого дерева в саду и каждой доски построек. Отец часто брал мисс Хармс с собой на охоту, к которой та питала страстный интерес, и одним поздним вечером, возвращаясь через долину, они прошли мимо отравленной фермы. К тому времени ее друг уже несколько недель не появлялся в школе, поговаривали, что мать семейства сошла с ума, а вся остальная семья слегла с болезнью. Зловещая поволока, венчающая каждую ветку и доску фермы, казалась мисс Хармс воплощением той дурной, по слухам, болезни, которая, как она боялась, настигла друга. Вместе с отцом она в изумлении разглядывала феномен, как тут из него явилось нечто ужаснее. В безветренной ночи часть сияющих, голых деревьев содрогнулась и скорчилась. С безмолвной, изломанной силой извивались их чешуйчатые множественные конечности, словно цеплялись когтями за небо в безумном поиске опоры, которая бы позволила вырвать измученные корни из ядовитой земли. Первым опомнился отец – он схватил дочь за руку, и они рванули прочь. Мисс Хармс удирала в темноту с тем же рвением, что и он, но нежный детский ум унес с собой видение, проблеск большей реальности, навязчивую идею.

Конец несчастной семье пришел через пару недель со смертью отца. Все остальные умерли прежде него, от того же ужасного недуга, что положил и весь домашний скот, хотя позже появились весомые свидетельства того, что одного из сыновей затащили в колодец, в который несколькими месяцами ранее упал метеорит. В конечном счете Обид Хармс, отец мисс Хармс, собрался с другими мужчинами в полуофициальную поисковую группу – они отправились осмотреть ферму и стали свидетелями загадочной кульминации ее окончательного падения.

Сгущалась ночь, и группа завершала составление списка жутких останков Саймсов, как вдруг странное свечение внезапно и ярко вспыхнуло повсюду вокруг. Цвет усиливался, пока не обрел вид энергетического поля или полуматериального сияния, и сильнее всего сгущался над отравленным колодцем. Ужасная сила той ослепительной полуматерии обратила группу в бегство – прочь от зараженной территории; затем феномен уплотнился, собрался в единое целое и достиг пика: взгремев взрывом, устремился в космос. Ферма, должно быть, настолько пропиталась веществом, что ее практически стерло в порошок, когда сущность внезапно ушла. Из года в год участок стоял бесплодным, пока, наконец, воды озера не сомкнулись над ним.

К концу рассказа мисс Хармс вовсю палил дневной зной, и она предложила выйти на улицу для следующего этапа – чтения.

Дом ее занимал большой участок пологой земли, который она предусмотрительно засадила деревьями и кустарниками. У подножия склона, окаймленного громадными старыми перечниками, стояли чудесная заросшая беседка и две деревянные кушетки, для которых она захватила по подушке. Она также принесла виски, лед, вазу с фруктами, а в последнюю очередь отправилась за книгами. С кушеток открывался вид на равнины типовых застроек, простирающихся от холмов, среди которых как раз и стоял дом мисс Хармс. Опухше-серое небо, насыщенное влагой и сдерживаемой энергией, висело над широкой мозаикой одинаковых крыш. До грозы, вероятно, оставалось совсем ничего.

Книги привели нас в глубокое замешательство. На мягких обложках красовались зловещие иллюстрации, снабженные жуткими аннотациями. Биография автора – некоего Говарда Филлипса Лавкрафта – повторялась на каждом обороте, и, согласно ей, являлся он известным автором «бульварных» фэнтезийных произведений, получивших широкое распространение во времена Великой депрессии.

Должен признаться, тогда наша вера в мисс Хармс подверглась серьезному испытанию. При первом взгляде на врученные нам кричащие тома мне пришла скорая и мрачная мысль, что весь последний час я внимал иллюзиям убедительной сумасшедшей, а теперь она любезно надевала на меня смирительную рубашку, дабы продлить часы бессмыслицы. Только зловеще-точное соответствие чувственных переживаний, воплощенных в картине маслом, с испытанными нами за последние дни давало основание полагать, что ей что-то известно и придется терпеливо мириться с тем способом, которым она решила этим знанием поделиться. Смятение свое мы никак не выдали, но она все же его почувствовала, поскольку замерла, повернулась и смерила нас спокойным взглядом.

– Послушайте, доктор Карлсберг. Доктор Стернбрук. Не обижайтесь, но я насмешек не терплю. Говорю так, как считаю естественным, но порядочно начитана, чтобы знать, что для образованных людей звучит убедительно, а что они посчитают чушью. Поверьте, что мнение мое об этих историях немногим наивнее вашего. Но, будьте добры, прочтите. Сначала «Цвет из иных миров», а затем остальное. Попробуйте увидеть и прочувствовать суть – детали, в которые они облекаются, не столь важны. Благодарю вас за терпение и не буду вам мешать. Кричите, если что-то понадобится.