Мы вышли на середину озера и заглушили двигатели. Молча выпили бурбона. Сгустились сумерки, и, несмотря на то, что долго старались в тишине, все никак не могли принять увиденного – не допускали, что случившееся и вправду произошло, не могли двинуться дальше. В итоге Эрнст сказал:

– Бесполезно сопротивляться и отрицать! То было реальностью!

– Да, – сказал я. – И надо было проверить нижние каюты – вдруг остальные находились там. Но я бы не смог – ни тогда, ни сейчас.

– Не смог бы и я. Определенно. Но с носа свисала веревка – на ней в воде болталась поломанная ветка. Значит, они успели пришвартоваться. И уже тогда… враг нанес удар. Думаю, мистер Грегориус был в каюте, когда это случилось, ведь все стекла там выбило, будто нечто пыталось проникнуть внутрь. Оно проникло. И начало их поедать. Но, похоже, вытащить мистера Грегориуса не получилось. Остальная троица находилась на кормовой палубе – сбить с ног и стащить их с лодки оказалось проще. Не исключено, что враг так и сделал, намереваясь позже вернуться за четвертой, прочно засевшей добычей, однако Грегориусу удалось запустить двигатели и рвануть прочь.

Я согласно кивал, пусть даже не верил в бредовые образы, которое рисовало воображение в ответ на нашу версию произошедшего.

– Разумное умозаключение или абсолютное безумие? Черт его знает, Эрнст! Любая мысль кажется безумной, но как иначе нам все осмыслить? Существо, питающееся ужасом! Вот что оно такое! Я уверен. Оно не дает жертвам умереть даже после чудовищного истощения, увечащего изнутри, и поддерживает их жизнь, чтобы трапеза не кончалась! Наслаждается страданиями в той же мере, сколь и телами! Оно все понимает, выбирает, наслаждается…

– А аура, – сказал Эрнст. – Аура и цвет – его части. Они порождают душевную боль, не касаясь тела.

Мы выпили еще виски. Заключение прояснило панику, и в душе возродились воля и решимость. Гнев, подогретый алкоголем, воспылал – я с благодарностью ощутил, как его жар в глубине сердца вытесняет холодный страх. Вскоре мы составили план действий.

Поиски роковой стоянки «Бесстрашной» мы отложили до рассвета. Затем решили дождаться курьера, который должен был прибыть после наступления темноты, но прежде решили еще раз переговорить с рейнджерами, особенно с Арнольдом, пока их не увезли. Ибо у нас не осталось сомнений: он пережил прямой контакт с тем, что создало недавнюю трагедию, и нам был крайне необходим хоть малейший намек на природу и суть виновника.

Вряд ли кого удивит, если я скажу, что между тем, что пережил Арнольд, и через что прошла компания Грегориусов, существовало несоответствие – и несоответствие это приводило к очень скверным заключениям, которые занимали все наши мысли, пока мы направлялись к пирсу рейнджеров. Предыдущей ночью враг кормился скромно и сбежал при приближении двух человек. Сегодня он слопал четыре порции, тем самым демонстрируя чрезвычайное, непомерное обжорство.

Мы не надеялись разглядеть домик рейнджеров – прошлой ночью света в нем было мало. Но на деле уже издали с пирса нам сигналил настоящий костер. Клочок ярко-оранжевого пламени пылал у подножия пирса, и мы забеспокоились, не случайное ли это возгорание. Но пойдя ближе, услышали неистовый рев мотора, за которым последовал сумбурный хруст ломающейся растительности. Мгновением позже меж деревьев на дворовой насыпи зажглась пара фар под сумасшедшим углом. Мы помчались к пирсу и поспешили на берег.

Походило все на странное – даже чертовски комичное – стечение неурядиц, поскольку на бегу мы услышали, как во двор въехала и резко затормозила еще одна машина. Скрипнула и захлопнулась дверь. А потом мы добрались до огня.

То, что мы на первых порах приняли за выпирающие концы бревен, сложенных в кострище, оказалось совсем не бревнами. Слишком уж узнаваема у них была форма. Это были две руки и две ноги. Воздух пропитался запахом бензина. Мы, пошатываясь, подошли поближе и уставились на черный, покрытый струпьями корпус в сердцевине пожара. Зазвучал клаксон – оглушительный гудок нарушил тишину озера. Но мы не могли отвести глаз от потрескивающего, фыркающего куска в центре огня.

– Джеральд! Глянь – руки!

Слабое движение глаз, последовавшее за резким шепотом друга, принесло новое, еще более ужасное осознание. На предплечьях осталось по паре дюймов не обгоревших рукавов и манжет, однако выступающие из них запястья и кисти почернели, расщепились и скрючились – и любой, кто не видел того, что наблюдали мы всего несколько часов назад, списал бы все на сильный ожог.

– Хармс, – сказал я. – Сделал то же, что и я. Надо убираться отсюда, Эрнст, привести помощь. Власти… Оружие.

– Уедем с курьером.

Гудок повторился. Пожар не грозил перекинуться на лес, так что мы оставили его и бросились вокруг дома во двор. Курьер – как заявляла надпись на парковом пикапе в центре двора – стоял на краю двора, направляя луч фонарика на машину Хармса. Та завалилась на бок среди поломанных молодых деревьев ниже по насыпи. Рейнджер сидел в кабине, растерянно хлопал одной рукой по дверце в поисках ручки, а другой давил на клаксон, разъяренный промедлением курьера. Выглядел он почти так же плохо, как и Арнольд прошлой ночью; в луче фонаря его лицо, искаженное напряжением и страхом, походило на морду горгульи.

Курьер – худощавый и моложавый парень – вздрогнул всем телом, стоило нам подойти, поскольку мы по глупости и в тревоге выскочили из темноты по обе стороны от него, даже не окликнув. Впоследствии мы узнали, что он помогал с эвакуацией пострадавших в автобусной аварии, не спал всю ночь и долгие часы провел вблизи искалеченных несчастных. Однако на тот момент мы решили, что близкое к панике состояние вполне объяснялось внезапно увиденным лицом Хармса.

– Мистер Ньюджент? – начал я. – Простите, что так напугали вас, сэр. Я – доктор Карлсберг, а это – доктор Стернбрук. Мы вас и вызвали.

Я продолжил в том же духе – насколько получалось – ровным и ободряющим тоном все объяснял, в то время как Эрнст спустился по насыпи, и убедившись, что деревья под машиной не треснут, забрался на пикап и открыл дверцу Хармсу. Когда Ньюджент успокоился, то светил фонариком, пока мы вытаскивали рейнджера из кабины и тащили его обратно во двор. К счастью, оказался он совсем не тяжелым – легче, чем мы предполагали по его дряблому виду. Странно легким. Затем я громко обратился к своему другу, чтобы меня услышал и Ньюджент:

– Давай спустимся вместе с мистером Ньюджентом. Ты привяжешь лодку и et étouffer le feu[1], а я помогу мистеру Ньюдженту поудобнее усадить Хармса в кузов пикапа. Я поеду с Хармсом, а ты догонишь нас на нашей машине.

Ньюджент не обратил внимания на мою французскую ремарку и в целом обрадовался предложенному плану действий. К тому времени как мы подготовили кузов и устроили в нем Хармса, он обуздал эмоции – что и было нашей целью. В процессе он несколько рассердился, осознав, что он – государственный служащий! – до сих пор не проявил никакой инициативы. Когда мы закончили и Эрнст вернулся с озера, Ньюджент отчитал нас за использование пирса рейнджеров и отказался признать, что сложившаяся чрезвычайная ситуация являлась исключением и разрешала временную швартовку нашей яхты. Достав с сиденья грузовика клипборд, он многозначительно зажал его под мышкой – скорее, просто хотел продемонстрировать атрибут власти, а не использовать его.

– А теперь скажите-ка, – потребовал он, – где мистер Джарвис?

Эрнст был готов и мягко ответил:

– Он мертв, мистер Ньюджент. Хармс облил его тело бензином и поджег – надо полагать, в бреду. Я только что погасил его. Он на пирсе.

Дрожащим голосом Ньюджент настоял на осмотре тела, и я порадовался нашей осторожности. Уже один лишь пепел и прах, показавшиеся из-под приподнятых одеял, которыми Эрнст загасил огонь, так ошарашили Ньюджента, что он готов был забиться в истерике – впрочем, нас они тоже потрясли до глубины души. Он свирепо зыркнул на нас, пятясь назад, и торжественно откинул голову.

– Требую детального изложения произошедшего. Очень детального.

Голос его звучал жутко, а ужас, вызванный трупом, явно трансформировался в параноидальное недоверие. Я радовался, что мы оставили оружие на яхте перед тем, как сойти на берег. Эрнст начал было пререкаться, но тут до нас донесся голос Хармса – я помнил его жуткий хрип.

– Ньюджент! Ньюджент! Это я! Я сжег Арнольда! Ньюджент, скорее!

Подходя в пикапу, мы увидели, как из него поднялась тощая фигура – словно из гроба восстал оживший скелет. Настолько тело его перестало походить на человеческое, что Ньюджент достал фонарик и направил его на Хармса, светом удерживая того на месте.

– Пусть горит, – сказало отвратительное, разодранное лицо, когда мы ступили ближе. – Ноги не забудьте! И руки – всего сожгите! Все до последнего дюйма в нем прогнило и распалось. Я понял не глядя! Достал из грузовика запасную канистру, Ньюджент. Ньюджент? Облил его – больше на лицо, оно хуже всего было. И поджег. Слава богу, огнем его убило! Слышишь, Ньюджент?

Я осторожно уложил Хармса обратно на спину – как же мерзко было его касаться! – и на его лице проступило спокойствие, а лишенное содержимого тело с легкостью поддалось. Эрнст сел в кабину, а я остался в кузове.

По пути к нашей машине Эрнст уверял Ньюджента, что причина болезни Хармса – загрязнение озера. Ньюджент рьяно возражал. Ему не сообщали ни о какой эвакуации – несмотря на то, что мы настойчиво запрашивали ее по телефону накануне вечером. Один лишь страх, вызванный увиденным, в итоге заставил его согласиться хоть на какие-то действия. Пока Эрнст отпирал и заводил нашу машину, Ньюджент выехал к краю стоянки у пляжа, включил фары и достал громкоговоритель.

– Соблюдайте осторожность. Озерная вода может представлять опасность для здоровья. Будьте осторожны! Озерная вода может представлять опасность для здоровья!

Он продолжал повторять нелепое предупреждение и медленно обшаривал причал лучом фонаря. Грубый, громкий электрический голос разбудил десятки людей: из палаток и машин высунулись головы, зажглись фонари, и слабые, лишенные усиления голоса начали задавать вопросы. Но только Ньюджент привлек внимание отдыхающих, как тут же прервал свое объявление и вывел пикап со стоянки. Мы рванули с места – Эрнст гнал следом.

За рулем боязливый Ньюджент превратился в настоящего демона. Признаюсь, я разделял его непреодолимое желание убраться от озера, уйти как можно дальше, освободиться от него. Пусть предупреждение не возымело эффекта – но до людей его все же донесли. Пусть просыпаются, спасаются сами; если же решат остаться – и черт с ними. Мы сделали, что могли, а сил на что-то свыше не осталось.

Несколько часов мы колесили по темноте. Наконец, порывы ветра, созданные нашим движением и обдувавшие мою голову в капюшоне, нагнали на меня сон. Но вдруг я услышал голос Хармса:

– Вы про воду говорили.

Я придвинулся к нему.

– Что?

– Не только в ней дело. Меня-то как раз она подкосила. Боже правый, как же днем тяжело было! Будто меня ломало изнутри, и я пил воду нашу, понимаешь. Но Арнольда свалило другое. Арнольда прикончило то, что вышло из воды.

Когда я стал выпытывать детали, он только рассмеялся, и я умолк. Вскоре он снова заговорил окрепшим голосом.

– Все деревья заразились, и ему пришлось уплыть. Переплыл океан, спасаясь от того, что жило среди ядовитых деревьев.

Снова воцарилось молчание. А затем:

– Это я про Арнольда. Бредить он начал этак в середине дня, когда мне плохо стало. Едва мог по лестнице взойти, когда он кричать начал. Я забрался к нему, держал его. На вид не изменился, но что болтал! Парень в жизни у океана не селился, но уверял, что всегда жил и сейчас продолжает, и ему надо выбраться из леса к широкой воде. Я успокоил его, ушел к себе вниз и забылся – так паршиво стало, что только я лег, как сразу и отключился. Когда проснулся, совсем темно было. Сквозняк с лестницы дул, так я решил, что Арнольд дверь свою открыл. Тишина стояла, и я уж подумал, что сплю и все мне снится. Я поднялся по лестнице. Дверь была открыта, а в комнате – пусто. Не знаю почему, но я не пошел на улицу его искать. А тихо к окну подошел. Медленно и осторожно подошел, выглянул наружу. И увидел Арнольда. Он стоял в воде у пирса, рядом с берегом. И там, в воде, что-то рядом с ним было, на нем, вокруг него. Вцепилось в него, как паук в жука, которого высасывает. Господи, по виду больше всего паука оно напоминало, размером с Арнольда, а цвета такого нигде не найти на Божьей земле! Помоги мне, Господи! Смотрел я на него, не шевелясь, не бросился на помощь, пока не увидел, как он, насытившись, слез с Арнольда и исчез в воде. И все то время, что он не разжимал хватки, Арнольд дрыгался, сопротивлялся, и губы его шевелились, словно он молил – или молился…

После долгого молчания я спросил:

– Как вы затащили его на пирс?

– Затащил на пирс? – От тона Хармса у меня побежали мурашки. – Не затаскивал я его – сам заполз, там я его и нашел, как прибежал.

Снова воцарилось молчание, и я не решался его нарушить. Хармс продолжил:

– Принес бензин. Работал быстро. Он перевернулся на спину и открыл рот, будто сказать что хотел. Язык у него словно орех грецкий был – такой, у которого скорлупу раскалываешь, а он весь черный и сморщенный. Бензин ему в рот попал, и когда он его распробовал, то кивнул, словно поторапливая меня. Когда я понял, что он отошел, бросился бежать. Чертов грузовик был на передаче и съехал с насыпи.

Дорога теперь шла прямо, но нас все еще окружали неосвещенные и дикие пейзажи. Мне показалось, что среди звезд на востоке я увидел занимавшийся рассвет. Когда Хармс снова подал голос, в его тоне слышалась неприятная насмешка.

– Знаете, от чего я умираю, профессор? От глупости. Умираю, потому что полный дурак. Шэрон, сестра моя, говорила быть начеку, всегда. «Следи за цветом», говорила она. У отца ферма была в той самой долине, где сейчас озеро, и семья одна, что дальше в долине жила, вся полегла – то ли отравились, то ли болезнь всех истощила. В тот год я из дома съехал, но, Боже, почему не поверил? Шэрон так настаивала – почему не поверил? Знаете, она меня в рейнджеры и устроила. Лет как тридцать назад, даже больше. Для того чтобы я смотрел, понимаете, следил за цветом. Видит Бог, дурак я такой, смеялся про себя над ней все тридцать с лишним лет, но наблюдал в итоге не зря. Раз вам не все равно, профессор, раз хотите остановить его, поезжайте к ней, поезжайте к сестре, мисс Шэрон Хармс. Она знает, что это за штука. Скажу вам адрес, а вы повторите.

Я охотно согласился. Он так настойчиво требовал меня повторить адрес снова и снова, что я спросил, как он себя чувствует и не боится ли потерять сознание. От призрачного лица, окутанного спальными мешками, донесся лающий смех.

– Потерять сознание, профессор? Спасибо вам за добрые слова, но внутри меня все мертво и прогнило. Чувствую, как все там разжижается и распадается, словно мокрый картон. Все во мне, кроме разума, погибло. Не боюсь я потерять сознание, сэр!

А следом мне в уши ударила громкая вспышка, которую от неожиданности я опознал только через мгновение – то был выстрел из пистолета двадцать второго калибра.