Пожилая женщина по имени Морин в скромном облачении и с ухоженными ногтями сидела на скамейке автобусной остановки в Сан-Франциско и наблюдала за неторопливо приближающейся по тротуару бездомной старушкой с тележкой для покупок. Морин старалась вежливо обходиться с каждым встречным, но женщина сильно ее раздражала – вероятно, потому, что Морин на днях усыпила своего дорогушу Бадди.

А в тележке у изможденной, загорелой бездомной помимо вещей сидела крошечная, болезненного вида собачонка. Малая английская борзая.

В последнее время Морин много говорила с друзьями из церковной дискуссионной группы о том, что чувства надо высказывать и нельзя отвечать вежливостью на боль и обиду. Во имя приличия стоит оказывать протест.

– Извините, – сказала Морин, и с непривычки ее голос прозвучал громко и неуверенно. – Но как вам не стыдно? Ваше право – вести такое жалкое существование, но бедное животное-то за что обрекать на ужасную участь? Непростительное пренебрежение!

Пожилая дама, толкавшая тележку, остановилась, тело у нее было вытянутое, поджарое, на ней были мешковатые джинсы и джинсовая куртка. Лицо покрывали глубокие морщины, но на вид она казалась бионической старушкой, подтянутой и крепкой, как бентамка.

– Знаете ли, – ответила она. – Мы всю жизнь бродим по городу. Думаете, раз ему скоро умирать, то гулять больше не хочет? Я – его шофер!

– Но его надо усыпить! Посмотрите, какой он дряхлый!

– Он заснет. Буду я торопить друга, что был со мной семнадцать лет! А теперь извините, нам пора домой, принимать ванну.

– У вас есть дом?

– А что удивительного? Оделась на прогулку, а вы уже решили, что я бездомная?

Она двинулась дальше, тихо дребезжа тележкой. Ее звали Макси. Волосы у нее были седые, но пышные. Прическа походила на боевой шлем с плюмажем: прикрывала лоб, голову и шею. Локоны вились, как корни дерева, по худым плечам, обтянутым денимом. А древняя борзая Рамзес был совершенно немощен. Толкая тележку, она клонилась к нему, и Рамзес, словно живой скелет, дрожа, поднимал к ней крошечную мордочку и нет-нет да принюхивался к ранней осени.

В передней части тележки стоял кухонный ящик с пожитками и посудой, а рядом – коробка с постельными принадлежностями и одеждой. Прошлой ночью они спали в спальном мешке среди деревьев у Дворца Почетного легиона. Макси развела огонь в походной печке из банки – с двадцати футов его совсем не видно. Приготовила суп и чай для себя и пса, а потом они вместе любовались сверкающими звездами над Золотыми воротами. Рамзес заснул. Макси с удовольствием перечитывала «Строго на север» Митчелла Смита при свете крошечной читальной лампы.

И вот они и вернулись к родному зданию. Дом Макси, «Окружной приют Батлер-стрит», располагался на холмах над Панхандлом, вполне приятным районом. Имел он свою небольшую автостоянку и ухоженные насаждения вокруг всего участка. В один из просветов в зелени она всегда ставила свою тележку. Макси взяла рюкзак и грязные пеленки Рамзеса, разложила по боковым карманам грязную посуду, набравшуюся за два дня, а также сковороду для готовки и продела в лямки руки. Через одно плечо у нее уже висел детский слинг, так что она нежно подняла Рамзеса и устроила его на груди.

Квартира ее находилась на третьем этаже – довольно оживленном месте: околачивались там и дети, и продающие друг другу наркотики молодые, что расхаживали повсюду с невозмутимым видом, дабы сохранить авторитет. Всех давила нищета и отчаяние, отчего вероятность насилия была неприятно высока. Войдя в здание, Макси повернула направо, к лестнице. Лифты были под контролем местных дебоширов. По лестнице подниматься выходило всяко быстрее, и для здоровья больше пользы.

Она вышла в коридор своего крыла и увидела, что местная банда, в основном испаноязычная, вышла на дозор. Главарем их был гангста-рэпер в бейсболке с козырьком набок – про себя она звала его шавкой. Так он обращался к Макси из-за того, что она всегда носила с собой Рамзеса, и так окликнул ее снова:

– Эй, шавка! Шавка вернулась! Ну что? Когда платить за полицейское обслуживанием будем? Двадцатка в неделю, шавка, где деньги? Плати проценты, шавка! Плати проценты!

Дальше все должно было случиться как обычно, Макси ответила бы: «Ничего платить не собираюсь! Шел бы ты!» Но мимо них проходить бы не стала. Горе-рэпер выдвинул бы очередной куплет-издевку, на что Макси бы отпиралась – остальная компания лениво наслаждалась бы перепалкой, смотрела, как их главарь испытывает Макси. И только после они наконец дали бы ей пройти.

Но в тот день Макси сильно устала. Сумасшедшая женщина с остановки вывела ее из себя, напомнила о близкой смерти Рамзеса. Охваченная страхом, усталостью и гневом, она рявкнула:

– Оставь меня в покое! Убрал свою ленивую тощую задницу с дороги. Идиот! Тебе плата нужна, а не проценты, невежественный засранец!

Рэпер на мгновение замялся, словно слова влетели в него ударом, явив стальное презрение вместо, как он ожидал, привычного страха.

Не будь с ним друзей, будь он в компании лишь одного, с которым частенько ошивался, – его звали Карн, и у него был больной, мечтательный взгляд, – он бы ударил ее, наверняка сломал челюсть или еще какую кость.

Но поскольку стоял в компании, то уперся ладонями ей в плечи и толкнул, Макси отшатнулась и, хоть и с трудом, но удержала равновесие, а Рамзес все так же спокойно сидел в переноске. Она распрямилась, промаршировала мимо банды к двери и вошла в квартиру.

Наполняя ванну, Макси осознала: они преступили грань. Подняли на нее руку. И в следующий раз не преминут повторить. Ничего у этих детей не было, ни капли знаний о мире. Они будут цепляться за любой жалкий мусор, попавшийся им на жизненном пути. Ввяжутся в любой бой, что подвернется в коридорной жизни, и ни за что от него не откажутся.

В ванной стояла прохлада. Она завернула Рамзеса в электроодеяло, пока принимала ванну и мыла голову. Затем искупала его, пока остывал томатный суп с плавленым сыром – в плошку Рамзеса она подмешала его витамины, в свою – собственные. После ужина всю посуду следовало разложить обратно по карманам рюкзака. Она почистила зубы зубной нитью, надела чистый слинг, уложила в него Рамзеса и взяла рюкзак с бельем. Пора заглянуть в прачечную.

Макси приоткрыла входную дверь. Коридор пустовал. Она быстро пробежалась до двери в конце коридора и выскользнула на лестничную клетку. Замерла, навострив уши.

Над головой высились десять пролетов металлической лестницы и поцарапанные перила из труб, а ниже – зигзаг из шести пролетов. Будь кто в прачечной, эхо донесло бы до нее отголоски суеты. Но нет – стояла тишина.

Макси прислушивалась всякий раз перед спуском. Жители приюта устраивали вечеринки, проводили мутные сделки, бывали и передозировки, так что Макси в любой момент была готова докатить тележку до прачечной самообслуживания по соседству – цены в ней были выше, но проблем меньше.

Она бесшумно зашагала по ступеням. По прошествии четырех из шести пролетов из прачечной и окружавшего лабиринта из ячеек для хранения не доносилось ни шороха… как вдруг прозвучал едва слышный металлический звон.

Мимолетный звук, словно легкое постукивание по барабану одной из крупных стиральных машин или сушилок, что стояли там, внизу. Макси все напрягала и напрягала слух, но звук не повторялся.

Возможно, внизу кто-то притаился и случайно издал шум.

Макси опустила взгляд на мордочку Рамзеса – так же, как поступала в течение многих лет, проверяя, чует ли он опасность поблизости. Он поднял на нее взгляд – слегка настороженный, но невозмутимый. Как же ослабла жизнь в ее крошечном верном друге!

В груди вспыхнул гнев, и Макси продолжила спуск. Она так утомилась таиться в этом мрачном, опасном месте. Но для стариков… Что ж, для них с годами мир становится все больше и страшнее. Раз она устала прятаться и вертеться в жестоком мире, то ей остается только сдаться, верно? Но вот в чем загвоздка: если Макси постирает вещи в прачечной – сэкономит два доллара, а этого хватит на второй коктейль у Пита позже вечером. Отсюда вопрос. Неужели она так струсила, что не осмелится спуститься и оставить себе средства на каплю роскоши?

Дверь, ведущая с лестничной клетки в прачечную, была открыта, внутри никого не было. На всякий случай Макси прошла по двум рядам стиральных машин и проверила ряд сушилок. Давно сломанная машинка в дальнем углу стояла с открытой дверцей, но желтая полоса скотча поперек отверстия барабана была порвана.

Макси прошла по влажному бетонному проходу, устланному пеной от стиральных машин напротив. Из переноски донесся слабый, прерывистый звук. Рамзес в предостережении зарычал; в темном барабане сушилки лежало что-то крупное.

Человек. Женщина? Да. Миниатюрная латиноамериканка спала в сушилке, свернувшись калачиком.

Спала ли? Макси просунула голову внутрь, и Рамзес зарычал еще громче.

Спала. Женщина тихо посапывала, лицо у нее было смуглое, луновидное, детское и искреннее; казалось, она видела сны.

Накачалась наркотиками? Много выпила? Впрочем, неважно, незачем ее тревожить. В местах вроде ее приюта не стоило лезть в чужую жизнь. Макси медленно попятилась от сушилки, и что-то мягкое хрустнуло под подошвой кроссовки «Найк». Она обернулась.

Одна из больших машинок за спиной остановилась в середине цикла – пена замерла в барабане, – а соседняя была открыта, и густой вспенившийся поток стекал со стеклянного глаза дверцы. Он разошелся по полу – в него Макси и ступила. В мыльной луже виднелся след кроссовки, а в середине следа – нечто раздавленное, маленькое и темное.

Слизняк? В прачечной всегда стоял землистый запах, а теперь он просто бил в нос. Плотная почва, в которую вросло все здание, чувствовалась сквозь бетонные стены.

Макси ушла во второй проход, загрузила все белье в машинку и запустила ее. Опустила Рамзеса на пол и только принялась разворачивать слинг в коврик, когда пес встал и заковылял прочь. Макси улыбнулась. Иногда, почувствовав царивший в прачечной аромат грунта, старина Рамзес думал, что он на улице, и готовился облегчиться. И пусть. Убирать за ним легко – всего-то разом зачерпнуть маленькие, сухие экскременты. Так что Макси наблюдала за его шаткой прогулкой.

Самодовольная старая сука с остановки все-таки была права: ее бедного друга скоро не станет. Макси получила его в подарок от Джека – в начале тех двух лет, когда Джек начал умирать. Кличку ему Джек придумал за привычку слепо и опрометчиво натыкаться на предметы[3]. Пятнадцать лет как он ушел, голубчик. Как же она скучала! И вот старый Рамзес, последний фрагмент их общей жизни, покидал мир.

Макси открыла «Августовские пушки» и погрузилась в книгу с головой – вновь очутилась посреди армейской громады в состоянии стазиса, в боевой готовности.

Сегодня она позволит себе лишнюю сигарету – выкурит шесть, а не пять. Последние десять лет она придерживалась строгого режима и удостаивала себя шестиразовыми перекурами в качестве поблажки, заслуженной редкости. Макси закурила и, читая, жадно вдыхала шелковистый дым «Мальборо».

Поднявшись, чтобы переложить одежду в сушилку, она взглянула на Рамзеса в конце прохода: пес сидел перед странной импровизированной спальней латиноамериканки, переводя взгляд то на женщину, то на пышную пену, растекающуюся по полу. Макси включила сушилку, но женщина даже не пошевелилась. Как странно иметь такую крошечную, мечтательную соседку. Какая жизнь ее встретит по пробуждению? Какие опасности, болезни, нереализованные потребности? Сколько ей осталось? Всяко больше, чем Макси, это уж точно.

За домом у Морин был небольшой, но видный дворик – такие часто встречаются в районах Сансет и Ричмонд, – и вместе с Маффином она поливала свои клумбы. Сидевший в двух ярдах от них огромный жуткий мастифф Уайатта и Евы – по кличке Кинг – снова залаял. Неугомонное гавканье давно испытывало терпение Морин, натирало, словно мозоль, которая, бывало, ощущалась как целый волдырь.

Малыш Маффин не отставал и беспрестанно голосил на шланг. Морин контролировала воду пальцем, мыслями витая в будущем, и, потерявшись в грезах, ослабила хватку; шланг накренился, дернулся вбок, и струя воды попала в голову заливающегося лаем Маффина. Пес отряхнулся и принялся облизываться, а Морин присмотрелась к садовому шлангу: казалось, будто идущая из него вода стала гуще. На пальцах она оставляла маслянистый налет и разлеталась брызгами, ударяясь о землю.

Еще, кажется, в ней виднелись маленькие черные сгустки – но на фоне сырой почвы разглядеть их было сложно. Да и впитывалась вода слишком быстро.

А затем потекла, как прежде. Вероятно, где-то в системе был затор.

^– Я никогда не напиваюсь, Макси, – сказала Вера, тыча указательным пальцем в стойку бара. – И знаю, что видела. Смакуешь коктейльчик?

У Веры был непривычно острый для чернокожей женщины нос и маленькие кустистые брови, идущие встревоженной дугой, из-за чего казалось, что она вот-вот придет в ярость.

– Смакую и слушаю.

– Какая уже по счету? – Вера спрашивала про сигарету, которую потягивала Макси.

– Вторая. Сегодня их будет шесть. Может, даже выкурю две подряд, сидя на этом самом стуле.

Макси махнула Питу, чтобы он повторил коктейль. Рамзес сидел в слинге – она бы взяла ему коробку, дабы усадить рядом, но Пит сказал, что всему есть предел.

– Собаку пущу, но без постели, бога ради! И так уже позволил тебе парковать чертову тележку с сумками на заднем дворе! Это бар, Макси! И Джек сказал бы то же самое!

– Джек любил Рамзеса!

– Да, у тебя бар, – встряла Вера, – но местный. Здесь должны чтить всех разношерстных жителей района, то есть и дурные привычки местных пенсионеров.

Тут она пихнула Макси под ребра. В соседстве они прожили семь лет, пока Вера не восстала против упадка приюта. Она подняла шум, прошла бюрократическую волокиту, и ее переселили в здание получше. Но новый дом быстро пришел в негодность и стал еще хуже, чем «Батлер».

– Ну, что думаешь, подружка? О том, что я видела? Взгляни на меня. Думаешь, я пьяна?

– Нет.

– Ровно в таком же состоянии я вчера и была в Панхандле. Что, отмахнешься от моих слов?

Бродя в районе Панхандла около двух часов ночи, Вера увидела мужчину на скамейке под одним из уличных фонарей. Издалека казалось, что лежал он без сознания, и Вера направилась к нему, но когда до него оставался квартал, у мужчины внезапно случился припадок. Он яростно задрыгал ногами.

Вера поспешила к нему, но тропинка изгибалась, и деревья на пару мгновений перекрыли обзор; она, прихрамывая, набирала скорость, шагая быстро, насколько позволяло больное левое бедро.

За пару ярдов до скамейки, наконец, она снова видела мужчину – он лежал неподвижно, сомкнув веки; лицо его осунулось, левая рука свисала со скамьи, а одна штанина брюк – плоская и пустая – лежала на перекладинах скамьи.

– Я чуть не обмочилась, – сказала Вера.

В тусклом свете фонаря она видела, как дрыгаются обе ноги, а тут – пустая брючина.

А потом услышала скрежет – звук был такой, словно грубая кожа продиралась по подлеску. Справа Вера краем глаза уловила неясное шевеление в траве.

– Оно дошло до кустов и нырнуло меж ними – и там, в траве, я увидела, как нечто большое и толстое ползло вперед, и кожа у него была словно пупырчатая.

От удивления Вера сразу же двинулась следом; по давно некошеной траве хромать ей было сложно. Раздался странный звук разрыва, а затем – поспешное, отдаляющееся скольжение. Она на ощупь пробиралась по кустам и оказалась на открытой поляне. Меж деревьями вдоль границы района заметила, как крупная масса пересекала Фелл-стрит: припала к земле, достигла бордюра напротив за секунду до встречи с несущимся грузовиком и нырнула в темноту под припаркованным фургоном.

А у кустов – там же, где Вера и стояла, – она нашла ботинок: с завязанными шнурками, но полностью разодранный, к подошве пристали куски ткани. Она потрясенно развернулась и с неохотой двинулась обратно к скамейке. Мужчина исчез. В зарослях неподалеку раздался приглушенный треск.

– Я постояла, подумала, но решила вернуться домой. Чтобы я еще в кустах пошла возиться.

Вера пристально смотрела на Макси в ожидании ответа.

– Что сказать, – отозвалась Макси. – Странный случай. И добавлю, что, видно, вчерашней ночью ты и сама не осознавала, как сильно опьянела. Бывает.

Вера хмуро уставилась на нее. Она не стала спорить, но вместе с тем мнения подруги не разделяла.

Макси плыла по гладкой асфальтированной дороге парка «Золотые ворота» по направлению к морю. Висящее в зените солнце занесло вздымающейся туманной дымкой, и оно померкло до марсианской облатки кирпично-красного цвета. Поднявшийся резкий ветер погнал дымку вглубь парка, выстилая струи тумана меж высоких кипарисов, вплетая их в колыхающиеся каскады серо-черной листвы. Туманные пучки касались лица, и она плотнее укутала Рамзеса в коробке. Смена погоды взволновала Макси. В белом тумане огромные деревья качались подобно коралловым рифам в струящемся море воздуха.

Ветер всегда распалял ее, хоть в преклонном возрасте и кусался все сильнее. Рамзес, казалось, тоже встрепенулся, оживился и смотрел на нее из толстого кокона, наслаждаясь серебристым дуновением воздуха.

– Усыпить? Тебя? – усмехнулась она. – Вот сумасшедшая!

Ну какой прекрасный вечер! Макси пересекла Большое шоссе и побрела по набережной, толкая дребезжащую тележку навстречу вихрю. На прибое клубами взбивалась удивительно густая пена – запекшаяся, желтая, взбитая хлещущими волнами. Всполохи, выделывая в воздухе сальто, разлетались по широкому пляжу, взбирались по насыпи, чтобы обрывками пересечь прибрежный бульвар, вылететь на Большое шоссе и облепить снующие авто грязными пузырями.

Холодные брызги, лизавшие скулы Макси, казались густыми и липкими. И все же сквозь ветер и яркий соленый воздух пробивался навязчивый болотный запах – вонь, свойственная темному мраку и глубоким джунглям, а не обветренным берегам. Ощущался он явно, клубился под капюшоном парки, наполняя ноздри гнилью.

Макси пробиралась вверх мимо ресторана «Клифф Хаус», мимо выбеленных гуано скал неподалеку от берега, где обрушивались волны. Но и там, высоко от моря, грязная метель не унималась, неслась по тротуару. Сегодня вечером Макси снова пойдет к деревьям, что за бассейном бань Сутро.

Вскоре стемнело, но Макси и Рамзес успели устроиться на подстилке из сухих иголок и листьев папоротника в водонепроницаемом бауле с подветренной стороны двух близко растущих деревьев. Рядом Макси сложила в кучу наломанные кипарисовые веточки – они хорошо горели – и, разведя в крохотной походной печи костерок, разогревала какао в эмалированной оловянной чашке. Вместе с псом они улеглись, глядя в промежутки меж стволами вниз, на смыкающиеся воды Золотых ворот, на мост, погруженный по щиколотку в серо-стальное море. Даль тускнела, по мере того как свет фар, проносящихся над мостом, становился все ярче. За мостом залив затянуло туманом, пригасив городские огни восточного берега.

Макси закурила четвертую сигарету – оставалось еще две! – и поблагодарила себя не в первый раз за то, что когда-то давно поддалась вдохновению и начала проводить две трети дней и ночей на свежем воздухе. Ночное небо оказалось лучше всякого потолка. И как приятно двигаться! Есть ли в мире город красивее, чем Сан-Франциско? И на кой проводить последние годы в коробке, а, старушка?

Магазинная тележка оказалась гениальным решением: она сигнализировала о бедности и защищала от воров. Макси придумала лучший способ исследовать мир. Она глубоко затянулась и направила дым вверх, к первым робко зажигающимся звездам. Отхлебнула какао. Вот было бы здорово, будь Джек рядом. Они бы описали друг другу, каким величественным и невозможным выглядел перекинутый через залив мост.

– Скучаю по тебе, любовь моя, – тихо сказала она. Произносить эти слова вслух всегда было больно, но вместе с тем они пробуждали в душе нежность – быть может, Джек, где бы он ни был, ее услышит.

Беспокойный шелест ветра среди крон словно отвечал Макси, вел с ней беседу, вовлекая в гул зеленой лесной жизни, – но что это за журчащий звук?

В туманной ночи высоко взошла луна, Макси разглядывала меж деревьев источник звука и тут заметила поблескивание в папоротниках в паре ярдов слева.

Может, вода из глины просачивалась? Нет, слишком уж обильная течь – Макси видела небольшую серебристую движущуюся полосу. Дождь не лил уже несколько месяцев.

Макси допила какао и достала предпоследнюю сигарету. Щелкнула зажигалкой, выпустила атласный дым через ноздри. Звуки ночи вокруг переменились. Склон холма всполошился – не только от ветра, но и от крошечных потайных движений кругом, от вереницы незначительных полускрытых жизней, трудящихся в земле, опавшей листве и среди корней деревьев, что росли прямо под ней.

Макси тянула сигарету, прикрывая ладонью уголек между затяжками, чтобы та мигом не сгорела на ветру. А когда докурила, то решила для себя вот что: когда она собирала папоротники и хвою для подстилки, то не видела никакой воды там, где видела сейчас. Она прикидывала, готова ли пожертвовать комфортом ради любопытства.

В итоге беспокойство земли подтолкнуло к действию. Она вылезла из сумки, плотно заправила ее вокруг Рамзеса. Надела джинсы и кроссовки «Найк».

Из квадратного жерла жестяной банки-печурки вырывались тлеющие искры. Макси ступила по пружинистой земле в сгущающуюся тень.

В почве на откосе оказалась неглубокая расщелина с течью – но то была не вода, а рыхлая, вязкая жидкость; она творожисто, обильно пузырилась, напомнив Макси о пене, капающей из открытой дверцы стиральной машинки ранее днем.

– Держись от этой дряни подальше.

Голос был спокойным, но раздался так неожиданно близко, что Макси не сдержалась.

– Мать твою! Здороваться нормально не научили? Какого подкрадываешься?

– Я здесь уже десять минут стою. Думал, заметила.

В глазах старика сверкала терпкая насмешка – его повеселил ее испуг. Невысокий и худощавый, в темной толстовке и джинсах, черной шерстяной шапке с маленькими полями и ушами, обрамляющей изможденное лицо.

А вот усы были невероятно пышные для его возраста. С ними он напоминал облезлого белого бродячего кота, застрявшего на заборе.

– А здесь-то зачем стоять? На холме полно места. Мы личное пространство ценим!

– Нельзя тут лежать, говорю тебе! И не приближайся к этой дряни, все идет с грунтовых вод.

– Все идет с грунтовых вод?

– У тебя с пониманием проблемы?

– Скорее у тебя.

Ответ Макси вывел старика с усами из себя.

– Пусть так, но ты все равно ни черта не понимаешь. Сделай одолжение себе и остальным – не наступай на нее. Уж это не сложно, должна справиться.

На этом он зашагал к деревьям – тихо и быстро, и вскоре исчез из поля зрения и слуха.

Макси присела на корточки над сочащейся жидкостью, тыкнула в нее веточкой. В потоке было полно комков, темноватых сгустков. Макси выросла в Калифорнийской долине.

– Лягушачья икра, – заключила она.

Или жабья, с влажных склонов холмов. Ничего странного. А усатый старик – всего лишь городской чудак, испугавшийся незнакомой природы. Она вздохнула и вернулась в спальник.

Прижимаясь к Рамзесу и баюкая его, сказала:

– А с виду казался нормальным, верно?

Но глубокой ночью ее разбудило копошение Рамзеса. Тот взобрался ей на плечо и устремил морду в сторону сочащейся жидкости. Да так и остался сидеть, а Макси провалилась обратно в сон.

Морин заснула в кресле, уютно накрывшись стегаными одеялами, с пультом под рукой и Маффином, свернувшимся калачиком на коленях. Сон сморил ее как раз из-за того, что Маффин плюхнулся сверху, а теперь ее разбудило его слабое ерзание. Морин смутно ощущала, как по бедрам расползаются крошечные легкие частицы.

Пробуждалась она медленно, как в тумане, поскольку приняла одну из любимых таблеток, прежде чем усесться с псом отдохнуть. Подняла голову, чувствуя в теле тяжесть и уют. Да, Маффин сидел у нее на коленях, с распушенными светло-коричневыми бочками, вопросительно вытянув очаровательную мордочку к ее лицу. Было одно но.

Морин подтянулась на кресле. Маффин спокойно моргнул. Но у пса не было ног. Совсем. Только голова, маленькое, пухлое, пушистое туловище и хвост. И сидел он так спокойно, будто конечностей у него сроду не бывало!

Морин пришла в крайнее, хоть и слегка сонное, изумление.

И ровно в этот момент ощутила легкое движение по тапочке на правой ноге.

От потрясения ее разом выпрямило, как гидравлическим подъемником. Вытянутое суставчатое создание соскочило с тапки и было таково.

От ужаса и потрясения Морин схватила Маффина и вскочила на ноги.

Вот ее собака! Гладкая, как морская свинка, но лапок – даже крошечных, свинячих, – не было! Пухлый пушистый тюбик! В ответ на контакт с Морин пес завилял хвостом, но вяло. Казалось, он легонько пыхтел, приоткрыв пасть.

Морин положила его на диван, бросилась, тихо поскуливая, к телефону и набрала по памяти номер ветеринара. Затем вступила в отчаянную перепалку с секретарем: кричала, как банши, что за ней и Маффином надо высылать скорую и доктору Гронеру следует немедленно ехать в клинику, чтобы их принять! Но под замшевой перчаткой вежливости оператора скрывался холодный отказ – Морин шагала по комнате, пока ее не взбудоражило открытие: гнездо подушек, в котором сидел Маффин, опустело. Но как бедняга смог уйти?

В панике она уронила трубку телефона и заглянула под диван. Позади, в конце коридора, раздался негромкий хлопок дверцы для собак. Оказалось, что это была Таша – старая, капризная и грузная персидка; она мрачно и вразвалочку заковыляла к хозяйке. Морин не отошла от шока, а потому отреагировала привычкой: прошла на кухню и убедилась, что у Таши есть еда. На кухне было темно, но в косом свете настольной лампы на стенках миски виднелись тени от корма. Не тратя сил на приветствия, Таша прямиком направилась к ужину.

Дрожа от решимости, Морин подняла трубку. Если придется звонить 911 – так тому и быть.

Глухой удар, скользкое шарканье и звон рассыпанного корма – Морин обернулась. Таша лежала, частично скрытая темнотой, и дико тряслась, а существа, похожие на длинных тонких рыб с лягушачьей кожей – их было трое, – поедали ее ноги! Вцепились в три конечности, пока кошка брыкалась и молотила ими в воздухе, царапала тварей свободной, но рыбы, мускулистые, мощные рыбы затягивали лапы ее огромными глотками в лягушачьи тела-трубки, громко глотая, подбираясь все ближе к туловищу. Теперь их уже было четверо – в хвост Таши вцепилось еще одно маленькое чудовище, внезапно выскочившее из темноты! О Боже милостивый, что же происходит?

За спиной раздался шум, и Морин резко обернулась. По спинке дивана выползла еще одна рыба в жабьей шкуре – гораздо крупнее, чем остальные. Морин вскрикнула и отпрыгнула как можно дальше, но не удержалась на ногах и упала обратно в кресло. На вершине жабоподобного черепа этого крупного монстра она увидела два выступа – и сразу узнала родные хохолки: то были кончики ушей Маффина.

Но ушами их больше нельзя было назвать. Они таяли, превращаясь в смолистую субстанцию, которая словно вплеталась в полушар из жабьей кожи, трансформировались в темную смолу, сплавлялись с земноводной кожей. Это же ее любимый Маффин! Вот же гадкая рыба! Монстр бросился вперед – размером он был с кота – и, казалось, ничего не замечал, кроме Таши. Он шлепнулся на пол и заелозил, двигаясь вперед; тогда-то Морин и заметила их – четыре маленькие ножки, похожие на плавники с когтистыми лапками.

Морин охватило странное спокойствие. Невозможность происходящего завораживала. Морин верила, что существует измерение истинного чувства. Восхитительное многообразие мира часто вызывало у нее глубокое благоговение. И она нередко про себя восклицала: «Зри чудо Божьего творения, ибо разве может человек постичь предел его многообразия?»

Только посмотрите! Рыба поменьше исчезла в тени, и теперь у Таши не было трех лап и хвоста. Кошка храбро подняла голову навстречу большой рыбожабе; блестящие челюсти-параболы разверзались все шире и шире, пока та двигалась по полу, а потом она прыгнула и заглотила Ташу вплоть до оставшейся лапы. Затем приподняла свой жабий пищевод, и лапа исчезла внутри.

Морин с трепетом наблюдала за происходящим. И, разумеется, с ужасом, но он смешался с потрясением и признательностью за то, что ее удостоили откровением. Ей открыли чудо. И она больше не была бесполезной, непримечательной женщиной, которой, сама того не ведая, боялась стать! Ей открыли чудо, и Морин наполнило благодарностью.

Или же страх окончательно свел ее с ума?

Но она не чувствовала себя сумасшедшей. Она чувствовала покалывание. Зачесался большой палец, и от него по телу расходилось странное тепло. Морин откинулась на спинку кресла, безмятежно наблюдая за пожирателем Таши. Существо слегка раздулось, изменилось – хвост стал короче, ноги подросли, проступили суставы. Оно заковыляло по коридору, скрылось из вида. Раздался стук дверцы для собак. И на Морин накатило одиночество.

Впрочем, лежалось ей вполне удобно. И ничем другим заниматься и не полагалось. После получения откровения следовало отдыхать с комфортом, размышлять о случившемся, вознося в сердце славу милосердному Богу, который не только способен на подобные чудеса, но и любит ее так сильно, чтобы готов их с ней разделить.

Макси встала на рассвете и собрала лагерь. Поднялась по склону к скоплению деревьев, где спрятала тележку, а затем спустилась в кофейню рядом с «Клифф-Хаусом». Ее впустили с Рамзесом в слинге. Она съела пару яиц, выпила чашку кофе. Сходила в туалет. Особенность прогулок целыми днями – все действия как по часам.

Она выпила вторую чашку (выложив плату с долларом чаевых – как и всегда) и, смакуя напиток, смотрела в окно. Любовалась, как волны накатывают на голые фундаменты исчезнувших бань Сутро. Пена так и не растаяла за ночь.

Макси это заинтриговало. Сильного ветра, что взбивал бы пену, не было, но большие желтые комки покрывали гребни волн. А слабый утренний бриз так и дул, подгоняя их ближе к берегу, вверх по откосу. Лоскутки окутывали мертвую воду двух квадратных бассейнов, когда-то служивших банями.

Выйдя на улицу, Макси уложила Рамзеса в кровать-коробку и покатила его вниз по сети дорожек.

Уже подойдя ближе к бассейнам, она поняла, что пена не растворялась. Как странно. Вдобавок, если подумать, и воды в ямах столько быть не должно. Явно не в октябре, после месяцев без осадков.

Макси направилась прочь от бань и дальше, огибая утесы. Пена обнимала берег полосой – не столько, собственно, и широкой – и сужалась, огибая мыс по направлению к Золотым воротам. Как длинный декоративный шарф, наброшенный на подножия скал.

– Я тут.

Снова раздался спокойный голос, но на этот раз усатый мужчина стоял в пятнадцати футах выше по склону.

– Уже лучше, – сказала Макси. – Ненавижу, когда ко мне подкрадываются. Ты что-то про грунтовые воды говорил. В воде разбираешься? Что скажешь про эту пену? Ветра нет, что ее взбивает…

– Океан – часть грунтовых вод. Или ты думаешь, что весь чертов полуостров покрыт сотами?

Он замолчал.

– Ладно, – сказала Макси. – И?

– Не силен я в объяснениях. Давай лучше покажу. Паркуй тележку и надевай собаку.

– Ты что, шпионил за мной? Откуда знаешь, что я ношу его в слинге?

– Слушай. Я всех ходоков в городе знаю. Много где бываю. За всем слежу. Доверишься или голову сунешь?

– В песок?

– В песок.

– Веди. У меня есть нож.

Правда.

– И пистолет.

Неправда.

– И я прекрасно обращаюсь и с тем, и с другим.

Неправда. Ни тем, ни другим.

Старик повел ее обратно к деревьям. Макси оставила тележку в укрытии и подняла Рамзеса на грудь. Тот настороженно и нетерпеливо встрепенулся, будто по телу пустили дополнительный ток. Пес всегда служил ей предупредительным сигналом и сейчас говорил следовать за новым знакомым.

– Я Макси.

– Я Леон, – сказал новый знакомый, не обернувшись, и продолжил идти вверх по склону меж деревьев, в обход выступа мыса. По мере того как они продвигались на северо-восток, северный столб Золотых ворот исчезал из поля зрения, затем лес стал гуще, а склон – круче, и Макси сосредоточилась на тропе.

Леон шел по пути – хотя путем его было назвать сложно, – который пересекал другие более протоптанные дорожки, круто спускающиеся к пляжу. Тропка, огибая утесы, постепенно спускалась.

Обрывы стали отвеснее, и склон холма сузился в глубокую складку. Внутри этого шва пролегал более тесный и низкий овраг. Одна голая земля, густо заросшая по гребням с обеих сторон, тянулась на сотню ярдов вниз по склону, а дно составляли голые скалы и красноватая глина, покрывавшая плоть утеса.

– Скат тут крутой, – тихо сказал Леон, остановившись и повернувшись к ней. – Готова? Надо спуститься вон к тому выступу под нижним уголком, видишь?

– Готова, – огрызнулась Макси.

И все же скат резко шел вниз, приходилось врезаться пяткой в землю и хвататься за кусты, дабы не потерять опору. Рамзес зашевелился в переноске и принюхался к холодному голубому утреннему воздуху.

Они дошли до покатого участка. Леон приказал остановиться, и они заглянули вниз. Оттуда исходило влажное дыхание. Он указал выше по склону.

– Глянь. Видишь ручей, что течет оттуда?

Там, наверху, в глине, вокруг шва, земля сочилась влагой – и да, Макси увидела тонкую струйку, проложившую себе путь к самому дну оврага и дальше вниз, за кустарники.

– Он не течет.

– Заметь, гладкий. Прозрачный, но словно густой, верно?

– Ну да, есть там влага. Что с того?

– Вот из этого оврага, прямо отсюда, приходит пена на пляж.

– Слушай. Леон. Смеешься, что ли?

– Нет. Ты так считаешь, так как ни хрена не знаешь.

– Так. Не нравится мне, как ты выражаешься. И усы твои тоже не нравятся. Они похожи на усы на заднице моржа.

– А ты видела усы на заднице моржа?

– Белого моржа.

– Ладно. Согласен. С чего тебе мне доверять? Но вот что тебе скажу. Вернись сюда вечером незадолго до темноты, найти укрытие, не высовывайся и наблюдай за ущельем. Долго ждать не придется – быстро поймешь, о чем я.

Косые лучи утреннего солнца скользнули в окна кухни. Сидя в кресле, Морин мечтательно разглядывала тарелку Таши, рассыпанный по линолеуму корм – от самой кошки не осталось и усика. Ее съело то, во что превратился Маффин!

Событие удивительное, но впереди ждало большее. Несколько часов Морин провела в полном спокойствии, правда, спокойствие это не походило на обычное – оно ощущалось богаче, мощнее. Ею завладело чувство золотой цельности, физической завершенности и четкой цели. Она была совершенно расслаблена и полна энергии.

А что самое странное, она ощущала собственную множественность. Теперь в голове сновали не единичные мысли, а целый хор. Впервые за долгую жизнь Морин осознала, что разум ее находится не внутри тела, не в полной мере – скорее, он забрасывал тело постоянными вопросами и испытаниями, приходящими по большей части извне.

Озарение это пришло к ней после того, как она впервые почувствовала, что разум ее находится как раз-таки внутри – точнее, существовал в трех отдельных частях тела. Первый оказался в верхней части туловища – Морин видела его изнутри. Она была внутри собственной грудной клетки. Не воображала, а пребывала внутри, в окружении скользкой от крови плевы, в набухших кровью буханках-легких.

Удивление отозвалось эхом – поскольку вместе с тем Морин находилась в ногах – отдельно в каждой, – и сознание обвивало длинные кости подобно призрачному плющу, восхищаясь архитектурой мышц, сухожилий и вен.

Никогда еще Морин не чувствовала себя настолько цельной, необычайным сооружением из костей, мяса и души! Чудесная прохлада разлилась по тройственному «я» – словно она окунулась в темнейший, глубочайший и чистейший омут.

Пребывая глубоко внутри себя – внутри трех «я»! – она не сразу поняла, что глаза ее закрыты и лежит она в пронизанной солнцем тьме. Морин велела векам подняться – но оказалось, что век у нее нет, ничто не отозвалось на импульс воли. Однако же отсутствие это было несущественным – слишком уж прекрасной казалась структура тканей и вен, в которую она, завернувшись, погружалась все глубже.

Морин попыталась прикоснуться к себе, дабы узнать, как меняется тело, и оказалось, что у нее не осталось рук, в то время как ступни, по ощущениям, выпирали, опухали (раздался отдаленный звук рвущихся тапочек); место, где ноги соединялись с талией, истончилось, завернулось, и сама талия ровно так же закрутилась… В конце стремительного распускания три связанных хвостика разъединились.

Ноги Морин сильным движением мускулов вытянулись вперед, и они (другие «я» в каждой конечности) удалились, устремились, словно рептилии, по коридору, нырнули – сначала одна, потом другая – со скользким шорохом через дверцу для собак.

А Морин, оставшаяся в кресле, подергивала хвостом в метаболическом ритме, очарованная мощной силой, расцветающей в новой могучей оболочке.

Преображение! Оно шло все быстрее и быстрее. Плоть натянулась и похолодела. Плавными конвульсиями голова и челюсти захватили всю массу прежнего тела от ребер и выше. И вернулось зрение! Да еще какое, господи! Взглядом Морин могла описать вокруг себя полный круг, огромные зрачки вращались, как смазанные шарикоподшипники, глаза увеличились, дабы охватить весь мир, уловить малейшее движение.

С огромной челюстью, с покровом, похожим на блестящую, прочную, как кожа, броню, она вырвалась из своего одеяния. Вспрыгнула с кресла, описав дугу, как дельфин, ударилась об пол, к своему удивлению, четырьмя маленькими ножками с когтистыми ступнями, смягчившими удар. И поползла к входной двери.

Святые небеса, как же Морин голодна! В желудке бушевала пустота, циклон нужды. Но голова не влезала в маленькую дверцу для собак, а передняя лапа была не приспособлена для ручек. Морин бросилась на дверь, проломив продольную трещину, и голова загудела от боли. Не стоило использовать ее в качестве тарана. Инстинкт подсказывал, что еда – сила и с каждым приемом пищи сила будет расти. Через кухонное окно выбраться наверняка легче. Морин желала полакомиться чем-нибудь крупным, и мысли о заднем дворе – что крутились в голове, пока она проворно двигалась по коридору, – помогли мгновенно определиться с трапезой.

Кинг надоедал лаем каждый раз, когда она работала в саду.

Морин запрыгнула на кухонный стол. Ноги словно росли с каждой секундой, и Морин приготовилась к более мощному прыжку – прямо на двойные стекла над кухонной раковиной.

Вырвавшись на утреннее солнце в россыпи сверкающих стеклянных брызг, Морин упала, раскинув ноги, – бум! – на мягкую, пышную лужайку.

Кинг жил через два дома. И даже сейчас намеренно продолжал упрямо, отчаянно лаять.

Она взглянула на крепкий дощатый забор. Чувствовала: момент уже близко, совсем скоро у нее отрастут задние лапы, которые помогут перепрыгнуть ограду. Выжидая, она толкалась и вонзалась когтями вглубь мягкой земли у основания забора.

Дело продвигалось живо. До нее донеслись напевы Барри Манилоу. Вот почему Кинг так заливался – его хозяева, Уайатт и Ева – сидели в джакузи на задней веранде, наслаждаясь днем вместе с питомцем.

Спрятав тележку, собрав рюкзак и устроив Рамзеса в переноске на груди, Макси направилась вниз по крутой тропинке к пляжу. Пес оживился пуще прежнего, высунул голову из свертка, повертел мордочкой по сторонам. В воздухе витал отчетливый, но странный запах. Стоял прохладный октябрьский день, на голубом небе – пара облачков, но свежести не доставало. Ее затмевала прогорклость, которая дурачила разум Макси.

Рамзес расшевелился не на шутку. Придется остановиться. Опустить его на землю, чтобы он доковылял до дерева и помочился. Казалось, он ощущал приближение предрешенной встречи с неким врагом. Остаток пути она не выпускала его из слинга, но, как только они добрались до узкого пляжа, он снова заерзал, требуя спуститься, и заковылял зигзагами впереди.

Макси взобралась на скалу и увидела желтую, свернувшуюся пену, покрывающую сотни ярдов воды от берега, – сплошной воротник, идущий дугой на восток, концом тянущийся к Золотым воротам. Там сливочная шапка уменьшалась. Сузится ли она до одной точки, источника?

Рамзес ушел далеко вперед. Макси поспешила следом. Какой он подвижный и целеустремленный сегодня! Его-то – и усыпить? Недалекая женщина.

Они пробрались по каменному уступу, галечной отмели. Неугасимая энергия Рамзеса удивляла Макси не меньше пены, полоса которой и правда сужалась, пока не привела их к резкому выступу утеса.

Обогнув ее, они оказались перед вертикальной расщелиной, верхний конец которой терялся в растительности. Выглядела она многим больше, чем та, которую показал ей Леон, но тогда все сочилось влагой и слегка пенилось, и там, где обросшие ракушками скалы встречались с морем, шла тонкая молочно-белая нить… Здесь же вздымался огромный поток пены!

Сила в когтистых лапах все росла – с их помощью Морин легко корчевала почву. Но именно большая, мускулистая голова – с жилистым, рыбоподобным выступом – давала импульс для движения в суглинке.

Вынырнув на поверхность в зарослях ноготков (кажется, это была самая крупная клумба мисс Сондерс), Морин бросилась к следующему забору и снова нырнула в землю; в новой форме плотная почва казалась такой же податливой, как вода.

Она прорезалась перед огромной будкой Кинга; сам пес сидел в углу двора – любимом месте, откуда получалось облаять всех соседей. Морин изверглась из земли, как гейзер голода, жаждущая пустота, призванная уничтожить зверя. Кинг боролся. Он взвизгнул, зарычал, бросился на ширящиеся, тянущиеся вверх челюсти Морин, что вцепились в его передние лапы, голову и грудь, подняли его отбивающиеся задние лапы к небу.

Пес яростно вгрызался в массивный язык Морин – но она не чувствовала боли, только легкое покалывание, а затем язык раздулся и еще глубже протолкнулся в горло Кинга, словно толстый, разрастающийся корень, и разорвал череп пса в ее пасти. Она втолкнула его дальше, и еще раз, загоняя животное – уже неподвижное, едва дрожащее – в пищевод.

Некоторое время она лежала, припав к земле, скрытая будкой Кинга от глаз Евы и Уайатта, плескавшихся в джакузи. Морин лежала, а голос Барри Манилоу вкрадчиво возносился в вышину. Морин лежала, чувствуя Кинга внутри, и хоть тело его растворялось в едкой кислоте, хоть мозг и костная ткань, в которых билось его сердце и мысли, растворялись в голоде, сам Кинг оставался цельным, дух его пребывал в ней нетронутым, пока плоть рассыпалась вдребезги. В темноте утробы она ощущала ужас и смятение лающего зверя, попавшего внутрь черной сферы желудка.

Его печальная, заключенная в неволю жизнь стала внутренним двигателем Морин, важнейшим велением тела: ее кости со скрипом ожили, мышцы ног вздулись вдоль костей. Боже правый! Я внимаю твоим чудесам и взываю к тебе: Аллилуйя! Узри – раскрываюсь я, словно цветок, под твоим светом!

Морин раздулась – за считаные мгновения! – вдвое больше и теперь могла выглянуть над крышей будки глазами-сферами. Какими же стройными смотрелись Уайатт и Ева, по пояс в джакузи, с напитками наготове! Как же она изголодалась по ним, их мясистой плоти! С их помощью она обретет еще более величественный облик! Узрите величие, заслуженное ею по признанию Господа! Затянуть их в вихрь потребности – все равно, что возвыситься колоссом после трапезы. Задние лапы все еще росли, стальные пружины коленей прижимались все выше по бокам, мышцы вздувались, как дыни. Морин сидела, припав к земле, – и тут Уайатт ее заметил.

Они встретились взглядом. Коренастый, мясистый парень пугал ее всякий раз, когда она приходила со слабыми, вежливыми жалобами на лай Кинга. Теперь же грозный вид сменило удивление, и внезапно Морин совершенно точно поняла, что сможет одним прыжком плюхнуться в горячую ванну…

Не успело это осознание сформироваться, как она прыгнула, с силой оттолкнулась от древней матери-земли, повисла в воздухе невесомым пузырем, плывущим по голубому небу, ударилась о воду, хватая Уайатта широким ртом – так, что ноги его вскинулись в фонтане брызг, – и проглотила тело целиком.

Она присела рядом с Евой, оттесняя ее к краю джакузи. Обе удивлялись: Ева – исчезновению Уайатта, а Морин – появлению Уайатта внутри; котелок желудка разваривал кислотой кости, а его разум и воспоминания сливались с ее собственными. Морин знала: он в ней и знает, что в ловушке.

Боже милостивый! Ты открываешь мне, недостойной, свои чудеса! Великолепие твое – пиршество, разложенное передо мною!

Морин опечалилась, поняв, что не способна передать эту благодарность Еве и рассказать ей о том, что она не угаснет, а снова оживет внутри. Объяснение вырвалось изо рта липким, земноводным шипением, от которого бедная испуганная Ева вскрикнула и обмочилась прямо в воде. Морин схватила Еву передними лапами и сунула ее головой вперед в рот. Скоро, как растворится, она поймет, разберется, что все в порядке.

Еще час Морин провела в пенящейся воде с мечтательным видом, тело ее погрузилось в медитацию переваривания. Разум, казалось, задремал, в то время как тело разошлось до таких размеров, что внутри вспыхнули звезды – мерцающий рой крошечных солнц.

А затем Морин пришла в себя. Она почувствовала звезды. Мириады горящих точек – ее яйцеклетки. Следовало найти путь к воде – большой воде, что в темной земле. Явиться на встречу.

Рамзес заерзал – хотел в спальный ящик на носу тележки. Не лежать калачиком на груди, а сидеть, опираясь на шаткие передние лапы, принюхиваться к воздуху, замечать все вокруг. Малыш снова принял оборону – но какая опасность сподвигла его на это? Макси прошла по Калифорнии-Стрит, вверх по Аргуэлло до самого конца, пересекла парк, после него направилась по Уоллер-стрит (хоть ей и нравилось разглядывать прохожих на Хейт-стрит, управлять тележкой там было тяжело), а затем вниз по Дивисадеро к району Кастро. Зашла в «Джин энд Бир Ит», задняя дверь которого выходила на переулок, где Ив разрешал ей оставлять тележку между мусорными контейнерами.

– Как малыш поживает? – Ив наклонился крючковатым носом к Рамзесу, и тот высунул свой нос из слинга в ответ. Затем Ив обратился к Макси, смешивая ей «буравчик»: – Чего не сказала, что у тебя новый друг?

– Нет у меня никакого нового друга.

– Ладно. Но Леон просил, чтобы ты дождалась его.

– Тощий псих с седыми усами?

– Так вы знакомы. Я его давно знаю. Бродит, как и ты. Вот же он! День добрый, мисс Ди.

А это уже было адресовано спутнице Леона, седовласой женщине с красивым лицом, серыми глазами и впалыми щеками. В руке она держала старомодную трость с медным набалдашником.

Леон сказал:

– Макси, это Ди. Давай сядем – тебе надо с ней переговорить.

– Какой ты бесцеремонный. – Ди толкнула его в плечо. – Рада познакомиться, Макси. Видела тебя в округе. Дело в том, что мне и правда нужно с тобой поговорить. Присядем? Могу я угостить тебя еще одним «буравчиком»?

– Что же. Конечно, дорогуша.

Забавно было обращаться к ней со старческим «дорогуша». Макси имела право – Ди была моложе лет на пятнадцать, и глаза ее, добрые и в то же время жесткие, нравились Макси. В голову пришла мысль, что в этом же возрасте Джек и ушел.

За столом Леон сел рядом с Макси, и пока Ди доставала книги из своего рюкзачка, Макси спросила его:

– На что уставился?

– Ни слова не скажу, пока не выслушаешь ее и не пройдешь все изменения.

Макси не стала отвечать колкостью – его саркастическая убежденность резко напомнила об увиденном Верой в два часа ночи в Панхэндле. Вера не страдала галлюцинациями. Холодная, пушистая дрожь плавно пробежала по спине, пробуждая воспоминания о белых клочьях морской пены без явного источника, разлетающихся на ветру.

– Начну без лишних слов, – произнесла Ди. – Пожалуйста, выслушай меня. А потом я расскажу тебе то, что видела собственными глазами.

И она начала читать потрепанную серую книгу.

– «Нашу маленькую землю осаждают Титаны. Великие Древние плавают в бесконечном пространстве и времени, словно кракены в морских глубинах. Раз за разом они находят нас – в мирах, что были прежде, в мирах, которым еще предстоит появиться, – находят всегда и везде, находили и продолжат находить, без устали, но сейчас, в глубинах космоса, по которым они странствуют, приоткрылось окно света и красок, и оно манит их к себе. Подобно витражу в вышине, проход дразнит титанов вспышкой радужного сияния. Окно это ведет в наш двадцать первый век.

Ибо сейчас, в наш век, Королева городов, омываемая морями, жемчужина среди мегаполисов, увенчанная башнями, опоясанная могучими мостами, облаченная в роскошную, каменную архитектуру – именно Сан-Франциско притягивает замшелые, мегалитические взоры титанов, плывущих по течению космического бентоса.

К Сан-Франциско, сюда стремятся сейчас они! Сюда плывут, влекомые сияющим окном в наш мир.

Великий Ктулху, могущественнейший из Великих Древних, уже среди нас. Он завладевает нашими душами, подчиняет нашу волю. Легионы приспешников, его набожных Ганимедов, наводнили залы наших корпораций, правительств, церквей.

Проник к нам и Дагон. Использует он нас честнее – поглощает нашу плоть. Его донные зомби стекаются к берегам, дабы пожинать наши тела по ночам, покамест в открытом море он своими гигантскими руками хватает крупнейшие из суден и разрывает их на кусочки ради экипажной мякоти.

Проник к нам и Тсатоггуа».

Тут Леон прервал Ди, положив ей руку на плечо. Он наклонился к Макси и повторил:

– Тсатоггуа. Вот с кем можешь увидеться там, где я показал. Сегодня же. Тогда и поймешь, какого хрена происходит!

В сумерках Морин пробиралась по листве парка «Золотые ворота». То прыгала, то таилась, проносилась сквозь густые заросли, плавно пружиня, кралась по открытой местности – а еще замирала, хватала и поглощала все, что встречалось на пути. Она съела бегунью – маленькую, проворную женщину в черном спандексе. Запустив гибкий язык, стащила брыкающегося полицейского с мотоцикла и втянула в себя.

Затем продолжила поиски водоема. Тело чувствовало воду вокруг. Каждая бородавка на огромном теле (размером теперь оно стало с «Фольксваген-Битл») чуяла всякую отдельную молекулу воды в радиусе нескольких миль. К западу, разумеется, пенился у берега могучий Тихий океан, но в его бурных водах ее нежной икре не место.

Морин чуяла водоем помельче, спокойнее – такой, какой ей и был нужен. Чуяла, что вот-вот встретит будущую пару. Он приближался к тому же месту. Яйца внутри бурлили, готовились к рождению, и ровно в тот момент, когда зажглись первые звезды, она вышла по листве к озеру Стоу.

Дорожки, небольшая площадь, стоянка – все пустовало, но на маслянисто-черной глади озера царило движение; осторожная, оживленная суматоха. Пара ребятишек взломали замок на катамаране и катались по водоему. Сверкало стекло бутылок, слышался хриплый, плохо скрываемый хохот. Маленькие негодяи! Как отчаянно жаждала их Морин!

Но стоило ей приблизиться к компании, как рядом с лодкой рванула блестящая черная громада и опрокинула судно. Две человеческие фигуры взметнули в воздух брызги и пену, а затем исчезли в глубине широких, нечеловеческого размера челюстей.

Перед Морин предстал Он, и он делил с ней трапезу – она ощущала пищу внутренностями, нерожденные детеныши радовались пиршеству. Морин и Он стали единым, половинками целого – хозяина, что готов вот-вот явиться на свет. Морин скользнула под поверхность.

В шелковистой темноте, паря, как мыльные пузыри, они встретились. Сцепились передними лапами и закружились по спирали в атласной глубине. Впервые в жизни Морин испытала Любовь и знала, что консумация близка.

Она отпустила Его и поплыла к берегу. Нашла илистую бухточку, увитую лианами, и погрузилась в нее, оставив в воде лишь заднюю часть тела. И приготовилась к Его пришествию.

Он водрузил массивный, гладкий живот ей на спину. Сомкнул передние лапы вокруг ее горла, а задние – вокруг ее могучих бедер. Его клоака нависла над ее собственной, едва погруженной в воду.

В исступленном блаженстве Морин извергла яйца, чувствуя, как они нескончаемо пузырятся по ее клоаке.

Каждый пузырек – атом неистового голода, они покидали тело Морин, расходились по озеру – однако же сам голод не убывал. Роды неизмеримо усилили его, развернули веером икринок.

И наравне с ней самец высвобождал семя желеобразным зарядом, вязким динамитом, по отдельности взрывающим каждый крошечный шарик ее жадности, тем самым пробуждая его к жизни.

Долго не кончался их восторг! Долго не размыкали они объятья! Долго звучало сладкое излияние воспламененного потомства над водами!

Пока, наконец, оба не обмякли, истратившись, и лежали, прижавшись друг к другу, как одно целое, в странной, волнительной паузе, созревающей в ожидание чего-то иного, гораздо более значительного, брезжущего впереди, неизмеримо большего, чем только что совершенное.

Морин знала: все только начинается, что-то грандиозное и славное; это не конец. Разумеется, созревающие головастики до конца ночи отрастят конечности и рассеются по окружающей зелени, разойдутся из парка во всех направлениях, проникнут в стоки и канализацию, на задние дворы и в сады по всему Сан-Франциско. Но сейчас это все не было и вполовину так важно, как грядущее.

Она притаилась на пару с самцом, оба – равнодушные к сотворенному чуду. Большие чудеса манили их, светлая необъятность притягивала к себе, тянула их друг к другу, как сияющая планета притягивает луны.

Самец соскользнул с Морин и пополз прочь, шурша по листве. Морин двинулась следом.

Леон вел их той же тропинкой, что показывал Макси ранее утром. Разговаривали они вполголоса, отрывками – в лунном свете по тропке идти стало еще сложнее.

– Главное, что надо помнить, – сказала Ди, – они уязвимы. Их возможно одолеть.

– Не стану врать, – сказала Макси. – Не очень-то мне верится в твои россказни.

В баре, когда на город опустилась ночь и пришло время выдвигаться, Ди многое ей поведала.

Впереди раздалось ворчание Леона:

– Не беда. Скоро поверишь.

На подходе к оврагу в ноздри ударила вонь – холодное, забродившее дыхание болота. Леон подвел их к пологому участку на краю. Кустарник там рос редкими клочками, и было где присесть. Ложбину внизу заливала тьма – все, кроме самой верхушки, на которую поглядывала луна, отражаясь от просачивающейся из глины влаги.

Сесть на корточки Макси не позволял возраст; она опустилась на жесткую траву и положила Рамзеса меж ног на подстилку, свернутую из слинга, – пес скулил, требуя свободы. Он сидел, насторожившись, все еще накаленный энергией, охватившей его с начала дня.

– Помни, – буркнул Леон. – Никаких действий. Мы только смотрим. Чтобы ты поняла.

Однажды Морин видела репродукцию прекрасной религиозной картины, на которой души стремились вверх по темной шахте навстречу кругу ослепительного сияния, лица и руки были влюбленно направленны в приветствии к вечному свету, притягивающему их к Себе.

Образ этот остался с ней на многие годы, и на глазах у нее, бывало, выступали слезы при одной мысли о том, как Бог поднимает избранных, дабы прижать к Своей вечной груди.

Вот что происходило с ней. Густой, черный, как ночь, подлесок был темной шахтой, и вместе со спутником – чуть выше по склону, – они карабкались вверх. Она натужно тянула тело сквозь беспросветный Нижний Мир к великому свету, Солнцу над головой. Сияние его не успело пролиться, но было близко, так близко! Оно там, впереди, на отвесном краю утеса, у подножия которого они вышли из моря.

Из крупных сферических глаз Морин хлынули слезы. Она всегда знала: все воздастся! Да, все обязательно с ней свершится! Вера эта происходила не из гордости; Морин глубоко прониклась учением своей церкви, всегда поступала правильно, безоговорочно следовала Высшему пути.

И вот листва расступилась перед глубоким, голым оврагом, прорезавшим склон утеса. Впереди, в клинке тени, двигался ее самец: крапчатый, мускулистый, лоснящийся, с трудом пробивающийся к вершине. Выпуклая луна заглянула через край, озарив его цель: грязная щель в глине, схожая с клоакой.

Там Морин ждало второе рождение. Вечная жизнь! Она поползла вверх, обуянная благоговейным ужасом. Самец протиснулся в скважину – земля плавно, радушно принимала огромную тушу, пока на поверхности не остались одни исполинские задние лапы. Они дернулись раз, другой – и исчезли в скале.

Сердце Морин воспарило. Она бросилась вперед, но когда до собственного апофеоза оставалось ярдов тридцать, рычащее некрупное существо бросилось на нее с края оврага. Агония вспыхнула в левом глазе – в него впились крошечные зубки. Мелкое, но болезненное нападение резко сбило восторженный настрой. Морин схватила напавшего передними лапами – это крошечный пес! – и давила из него жизнь, пока металась и каталась по земле от боли, ударяясь о стены оврага.

Невозможное, представшее перед взором, пробуждало в душе восторг. Макси смотрела, как огромная амфибия впивается когтями в землю, и глубоко, далеко внутри что-то шевельнулось – первобытное ликование души. Так все было правдой! Суть ее торжествовала, осознав, что Вселенная – это сплошное, свершающееся чудо.

Тут она заметила второго монстра – он следовал за первым. Охваченная восторгом, Макси вскочила на ноги – все трое поднялись, как невидимые зрители, и смотрели на происходящее словно из другого мира. В траве у ног Макси что-то закопошилось, и в полосе лунного света показался Рамзес – в последний раз: он нырнул в темноту, обнажив крошечные клыки. Бесстрашный пес вцепился прямо в глаз второму монстру!

Тварь яростно забилась там, внизу, в своей тьме, блестящая шкура сверкала агонией.

– Рамзес, – прошептала Макси и ступила к самому краю, наблюдая, как погибает ее маленький друг.

Там, куда скользнул первый монстр, залитая лунным светом земля пришла в движение. Глина задрожала, щель разошлась, и из отверстия под луну вырвался гейзер сверкающей плоти. Чудовищных размеров язык шлепнулся на склон, растянувшись на девяносто футов вниз, и отскочил обратно, утянув за собой на свет гигантскую лягушку, которая теперь казалась крошечной: тварь, от которой Рамзес бросился защищать Макси, закрутило в язык по самые глаза. Луна сверкнула в струйке крови из поврежденного глазного яблока, а затем тушку без колебаний швырнули на скалу.

В тусклом зеленом свете глубокой пещеры внутри утеса Морин – в шелковистом обхвате языка, словно нерожденный плод! – поднималась все выше, выше, над чужой планетой, и застыла у единственного циклопического Глаза. Зрачок его – озеро абсолютной черноты, окаймленное тонкой золотистой радужкой. Черная пустота едва сжималась, изучая, – словно неземная пасть, сгрызающая ее по ничтожным кусочкам.

Быть может, те же самые уста говорили с Морин ранее, ведь слова звучали в самом центре ее сознания липким урчанием:

Все увиденное и совершенное тобой принадлежит мне. Все твои знания – навечно мои.

А потом Морин оказалась в ином гроте, в Карлсбадских пещерах из внеземной плоти, где пенилось бессолнечное кислотное море.

Вот и настал для Морин страшный переход, истинное чистилище! Чистилище, где она плыла в кислоте в полнейшей темноте. Где ее мясо, кровь, кости превращались в дым и покидали содрогающуюся, изумленную душу.

А затем она стала цельной и обрела покой. Очищение завершилось. От Морин не осталось ничего, кроме чистой и бессмертной души! Она переродилась – как и обещал пастор! Все воспоминания, все чувства по-прежнему принадлежали ей ежеминутно, вечно, избавленные от телесных горестей и страданий.

Неизмеримо долгое время она вкушала блаженство откровения. Но вскоре возник вопрос. Почему Вечность такая темная?

Нет, не совсем чтобы темная. Смутные, путаные видения роились вокруг, дурманящие проблески, которых она могла коснуться, протянувшись в любом направлении мыслью. О, Боже! Вокруг нее был сонм. Она пребывала не во тьме, а в матрице душ. Куда ни повернись – везде ее встречал несущийся поток, толпа разумов.

Изумление охватило ее, а следом едва укололо беспокойство. Разве таким должен быть рай? Словно ее сунули в бочку на хранение? Морин изо всех сил пыталась понять, с какой благой целью ее сюда привели.

Быть может, она сплоховала. Точно. Она должна была всецело раскрыться, принять полное участие в собственном апофеозе. Ей следует хорошенько осмотреться. Войти в контакт с ангельским окружением.

И стоило ей потянуться к ним – Боже милостивый! Она и вправду обрела счастье! Морин очутилась в удивительно детализированных пейзажах – закаты незнакомых планет, сражения инопланетных армий, невероятные схватки неописуемых тел. Она погрузилась в печальные воспоминания, окунулась в любимые ветры ледяного мира, где существа, похожие на волков, скользили на лапах из гладких костей и восторженно вкушали навсегда ушедший лунный свет; вошла в тела амебообразных скатов, что скользили, как по паутине, по темно-бурым океанам метана, и сливались в танце совокупления на родном, давно потухшем газовом гиганте; проникла в длиннопалых ящеров, грациозных, как бабочки с огромными, ребристыми веерами-крыльями, возводящих материковые отмели давно иссохших янтарных морей.

Вдруг раздался звук – Морин различила призрачный гул сохранившихся в памяти голосов, доносившийся из множества. Грянул громогласный хор вечного горя.

Только она это поняла, как по всей мозаике обособленных разумов прошла волна; она устремилась к Морин неосязаемым фронтом и схватила ее. Морин вознеслась, замерла в кислотной ванне обжигающего света и увидела каждую секунду из шестидесяти пяти лет жизни, заново прожила их в одно бесконечное мгновение. А вместе с ее жизнью в испытующем свете воскресли и все собранные – Кинг, Уайатт, Ева, невысокая бегунья, брыкающийся полицейский, – каждый затейливый фрагмент их бытия расцвел в ее властном взгляде пожирателя.

Мгновение миновало, и Морин снова опустилась в необъятную безымянность пойманных жизней, во вселенский гомон неспящих воспоминаний.

Она все поняла. Теперь Морин знала все. О скольком же лгали в церкви! Как гнусно, торжественно и благочестиво обманывал ее пастор! Все это – не вечность в блаженстве! Нет здесь Милосердного Бога!

Солнце стояло высоко в небе. Троица сидела на склоне перед музеем Легиона Чести, прислонившись спинами к стволу кедра. Так они заснули незадолго до рассвета, а теперь, проснувшись, еще долго сидели молча, уставившись в никуда. Наконец, Ди вздохнула и достала потрепанную серую книгу.

– Маргольд рассказывает о Тсатоггуа. – Она пролистала страницы. – Ага, вот. Сразу после отрывка о Дагоне. Говорила же, собственными глазами видела Дагона. Ну, или частично видела.

Она принялась читать вслух:

– «Дагон посещал наш мир и раньше: он выплыл из Бессолнечного моря под Горами Безумия и питался Старцами; в другой эпохе он нырнул с небес на Землю во время Всемирного потопа и жил в истерзанных штормами водах, поглощая челюстями сокрушенные наводнением народы, что цеплялись за плоты, рангоуты и обломки на поверхности».

Воцарилась тишина. Ди оторвалась от книги и смотрела вдаль.

– Это про Дагона, – подала голос Макси.

– Да.

– А что с Тсатоггуа?

Ди моргнула. И продолжила чтение:

– «Но из всех титанов Тсатоггуа страдает самым страшным, самым хтоническим голодом. Питается он плотью и умами. Разграбленные им народы томятся в его нутре веки вечные, томятся цельными душами, могучим хором горестных душ, и каждая – самоосознающая клетка чрева бога-жабы; их пронзает жадным разумом пожирателя всякий раз, когда Тсатоггуа снова и снова смакует каждую жизнь в отдельности, как скряга, холящий собственное богатство».

Они сидели, прислонившись к кедру, как к столпу здравомыслия, вспоминая прошедшую ночь. Из кустов вышел старый кот – уши у него были все изорваны, белая шерсть с полосатыми пятнами облезла; ступал он медленно, но решительно: само движение отнимало у него все силы, и он не тратил времени на осторожность. Подошел к Макси, остановился, взглянул на нее.

– Интересно, сыр он ест? – неуверенно спросила она. Кошки ей никогда особо не нравились. Она достала из рюкзака упаковку с сырными крекерами.

– Коты такие любят, – сказал Леон.

Кажется, любил их и явившийся хвостатый. А потом оказалось, что ему удобно в кровати Рамзеса, – как только он понял, что в ней можно спокойно лежать и глазеть по сторонам, то даже не возражал против металлического звона. Глаза у кота были желтые, очень проницательные. Макси, поймав его взгляд, подумала: «А почему бы и нет?» Ему нужен друг.

Путь до «Пита» был неблизкий, но никто не предложил иного пункта назначения. Никто из троицы даже не подумал разойтись, остаться наедине с увиденным.

Бар пустовал, и Пит разрешил поставить тележку в дальнем коридоре, ведущем к туалетам, чтобы кот от страха не сбежал. Рамзеса никто не упоминал – похоже, Пит все понял.

Они уселись за столик, взяли по двойной порции и бадью пива. Неспешно тянули алкоголь, время от времени поглядывая друг на друга, чтобы удостовериться, снова и снова, точно ли все видели одно и то же.

В бар решительно зашла Вера – села на стул и, взглянув на Пита, указала пальцем на барную стойку перед собой. Затем развернулась и задумчиво оглядела Макси и двух ее новых друзей. Та жестом подозвала ее, но Вера не двинулась с места.

– Ходила искать тебя в «Батлер», – сказала она. – Большая шумиха там. Полицейские машины на стоянке. Сегодня утром в прачечной? Еще до рассвета? Парочка эта – рэпер и его жуткий прихвостень, Карн? Сбывали они, значит, там внизу, развлекались – вечерняя ярмарка в прачечной, а? Знаешь засранца Рамона с четвертого этажа? Он сказал, что спустился вещи постирать, но, конечно, шел он за дозой, тут и дураку ясно. И сказал копам, что когда вошел в прачечную, то увидел, как огромная тварь пожирает его братана! Заглатывает целиком! И Карна не видать нигде – только ботинок один лежит.

Все молчали; Пит за стойкой, протиравший стакан, на мгновение замер. Вера с растущим удивлением смотрела на невозмутимые взгляды трех усталых стариков за столом.

Леон сказал:

– Давайте-ка к нам, мисс. Садитесь ко мне.

Макси и Ди уставились на него. На костлявом лице, видневшемся за большими лохматыми усами и бровями, они с удивлением разглядели проблески любезности.

Долгое время четверка сидела за столом, а Пит в это время, позабыв про чистку бокалов, оперся на стойку и слушал их разговоры. Затем на мгновение наступила тишина.

– Придется мне съехать, – пробормотала Макси.

– Переезжай ко мне, – сказала Ди. – Есть отдельная комната, но иногда ее надо будет делить ее с моим юным другом Скэтом. Нам все равно стоит держаться вместе. Тем, кто в курсе.