В офисе «Хьюманити Инкорпорейтед» у Марджори, руководителя программы «Иной Путь», был личный кубикл. Из-за рабочего стола ей виднелся дальний угол – не очередная отгороженная ячейка, а полуприкрытый ширмой закуток; там находился рабочий стол Карла Ларкена.

Ларкен разговаривал по телефону, откинувшись на стул: вытянутые ноги уходили под стол, тело едва ли не в горизонтали с полом. Обрезанные шорты и поношенные кроссовки «Найк», колючая седая борода, зачесанные седые пряди, спадавшие на шею, – все говорило о твердости его характера. Худощавый и загорелый мужчина, разменявший шестой десяток.

Марджори все никак не могла понять, чем же Ларкен так выделялся. Точно не одеждой. «Хьюманити Инк.» была крупной некоммерческой социальной организацией, начальство на офисном дресс-коде не настаивало, и большинство руководителей программ пришли из рядов общественных активистов и придерживались либеральных взглядов. Нет, что не давало Марджори покоя, так это его… внутреннее напряжение. Мужчиной он был приятным, говорил складно, шел на диалог, стоило к нему обратиться, но был у него и некий личный курс, сосредоточенность на внутреннем мире. Бывало, заговорит он с тобой об общей программе, в деталях начнет обсуждать отчет, демонстрируя точное понимание предмета разговора и чуткую осведомленность в нем, как вдруг понимаешь: его как бы и нет рядом; он работает мимикой и языком, как марионетка, безупречно проговаривая реплики, но разум его далеко, за сотню световых лет. За последние месяцы у Марджори сложилось странное, но стойкое впечатление, что Карл Ларкен – сумасшедший.

Она понимала, что, возможно, все дело в ее собственной незаинтересованности в работе, и не присуща Карлу никакая глубинная отчужденность. Марджори была богата. Родители владели процветающей винодельней. После получения степени бакалавра изящных искусств на нее накатило чувство бесцельности. Работа в «Хьюманити» стала для нее способом приобщения к реальности, погружением в тяжелые и травмирующие пласты мира. «Иной Путь» – программа по профилактике уголовных нарушений, комплекс консультативных услуг и общественных инициатив для зависимых, больных и отчаявшихся. Она не сдавалась, загоняла свой «бимер» на стоянку ровно в восемь, копалась в материалах дел, звонила домой участникам, держала связь с работниками офиса окружного прокурора – в общем, выкладывалась на полную. Но, в сущности, считала, что все ее усилия совершенно напрасны. Не верила, что консультации у психолога и общественные работы могут как-то помочь тем, кто надломлен и обречен. И собственное подспудное презрение к работе все больше убеждало ее в том, что Ларкен его разделяет. Все было на уровне чувств, солидарность подрагивала между ними невидимой нитью.

Но безразличие и безумие – не одно и то же. Что же было в нем такого, от чего у нее по спине пробегал холодок недоверия всякий раз, когда она разглядывала его издалека, как сейчас? И от чего накатывала твердая убежденность, что этот человек не здесь, а совершенно в ином месте, пространстве?

Пришло время групповой консультации. Повинуясь внезапному порыву, по пути она подошла к закутку Ларкена и заглянула внутрь.

– Привет, Карл.

– Привет, Марджори. «Репабликан пресс» подготовили о нас репортаж.

– Здорово! Отправь мне копию выпуска.

– Уже. И с собой возьми. Мне скоро на пробежку. Если будешь за рулем – смотри не задави.

Дежурная шуточка. Четкого графика у Ларкена не было, и он часто совершал длительные полуденные пробежки по округе. Пару раз она с ним пересекалась, проезжая мимо, улыбалась и махала рукой, задаваясь вопросом, откуда у него столько энергии – он ведь уже далеко не молод, но тело отточенное, одни сухожилия, вены и неутомимые мускулы. Шагая к выходу, она взглянула на копию статьи:

Магазинные кражи и иные мелкие имущественные проступки, совершенные страдающими от химической зависимости, – скорее симптомы недуга, чем преступления. При щедром содействии Верховного суда округа Сонома мы, «Иной путь», выводим пострадавших от недуга людей из порочного круга уголовного правосудия в круг общения, заботы, консультирования и реабилитации…

И далее как обычно в привычном духе. Она остановилась на выходе к парковке и оглянулась на Ларкена – тот, балансируя на стуле, что-то бормотал в телефон. Все гуманистические проповеди, которые он бойко сочинял, на деле совершенно не вязались с его образом. Улыбки у него выходили стандартные, на лице – всегда приветливое, серьезное выражение. Но его облик и аура… У койота и то сострадания больше будет.

Телефонное интервью Ларкена с «Дэном Джи» складывалось прекрасно. Удивительно, что только люди ни готовы разболтать о себе. В прошлом, когда он преподавал в двухгодичном колледже, то приходил в восторг от того, сколько откровений ему удавалось вытягивать из студентов с помощью письменных заданий.

Его всегда поражало, как же слабо молодые переживают собственное существование. Как сильно они напрягались, лишь бы разобрать свои чувства. С каким трудом вспоминали, что видели за прошедший день. Но стоило преподавателю – и желанию получить хорошую оценку – дать толчок, у них получалось что-то да вспомнить и описать, как им жилось.

– Ну что, Гай, если я правильно понял… – Гай Бланкеншип – настоящее имя «Дэна Джи», его Ларкен выудил из парня с легкостью. – …сначала метамфетамин стоил тебе жены и детей, потом дома, теперь же ты начал его колоть и у тебя СПИД. А тебе сколько всего? Двадцать шесть?

– Он разрушил мою жизнь, – раздался ответ торжественным, едва ли не удовлетворенным голосом.

– Знаешь, я таких трогательных историй, как твоя, еще не слышал, Гай. Хочу кое-что тебе предложить. Подожди немного, ладно? Есть у меня идея для тебя, но надо ее сначала сформулировать.

– Конечно. Без проблем.

И по голосу было слышно, как ему комфортно; Гай давно пребывал в морфиновой фазе рака, которым заболел после СПИДа.

– Итак. Выгляни в окно – что ты видишь? Прочувствуй свой район.

– Ну… Через дорогу у меня магазин Мима, несетевой, в общем. И дети эти со скейтбордами и серьгами в ушах. Прямо-таки прописались на тротуаре перед ним, вот серьезно.

– Ты живешь на Принс-стрит, рядом с Ярмарочной площадью, верно?

– Ага.

– И если двинешься по Принс, то выйдешь на Крествью. Ты, верно, поворачиваешь на Крествью, когда в больницу едешь, так?

– Да.

– Итак, Гай, ты когда-нибудь проезжал по Крествью до самых холмов, что за Ярмарочной площадью?

– Ага. Марджори возила нас туда на пикник пару дней назад.

– Да-да, она мне рассказывала. Отличный вид оттуда открывается, согласись? Огромные изогнутые дубы на склоне перед поворотом, а? Им сотни четыре, не меньше. Помнишь их, да? Огромные, искривленные старые деревья?

– Большие, да.

– Тогда представь, Гай. Представь, как голубая сойка опускается на ветвь одного из дубов. Планирует вниз, приземляется, клюет пару жучков – тук-тук! – а потом снова вспархивает. Скажем, пробыла она на ветке четыре секунды. Представь, каково же кратко такое пребывание по сравнению с долгой жизнью этого дерева. Мимолетная голубая вспышка, едва ли коснувшаяся ствола. Вот какой краткой будет твоя жизнь на земле, Гай, когда тебя не станет через год. Твое пребывание на этом великолепном зеленом шаре… его, считай, и не было.

– …Что… Говоришь, будто… – Гая определенно вело от морфия. Было слышно, как он пытается осмыслить идею, встревожившись внезапным осознанием, что его существование и смерть стали предметом обсуждения.

– Я просто хочу сказать, что сочувствую тебе. Хочу донести, как трогательно для меня твое положение. Самые добрые мысли тебе шлю, Гай. Я запишу все, что мы обсудили. Скоро услышимся, хорошо?

– …Ладно…

Теперь Гая вело не от морфия. По голосу Ларкен слышал, как он изо всех сил старается сфокусироваться на непостижимом. На собственном существовании.

И собственной смерти.

Ларкен мягко повесил трубку. Ему не терпелось отправиться на пробежку. Пара часов в бодром темпе по асфальту вернут его в опустевшее здание, и он сможет внести последние штрихи в корпоративную рассылку. Ларкен натянул спортивную майку, некогда черную, но исстиранную до светло-серого цвета. Через запасный выход вышел на парковку и двинулся легкой рысцой.

Первую милю вокруг встречались сплошные автомастерские и торговые центры, заправочные станции и сети бургерных – куча машин и обилие угарного газа… Но вскоре улица разошлась на две полосы областной дороги, и мимо зарядили деревенские домики и широкие поля, тут и там мелькали сохранившиеся сады и молочные хозяйства, но в итоге виноградные лозы, нарастая, растянулись до самого горизонта.

Шаг Ларкена был легкий, мили пролетали незаметно, и он не ощущал ни капли усталости. Двигался в прочном транспорте из костей и мускулов, слегка смазанном потом, и думал о сказанном Бланкеншипу. Опрометчивые слова, особенно если парень очухается и возмутится. Опрометчивые, ведь Ларкен не хотел терять работу.

Но вся проблема была в ликовании, высокой и безрассудной насмешливости в сердце. Вот уже несколько дней его переполняло это чувство, ни с того ни с сего накатывая в рабочие часы, отчего сердце заходилось в стуке. Предтрепет надежды. Лимбическая дрожь – вот-вот что-то случится, ну наконец!

Про себя он проговаривал все ту же медитацию, какую начинал на этом участке пробежки: Созерцай видимый мир! Как же он невозможно прекрасен! Поля, лоскутное одеяло деревьев, раскинувшееся за холмами, исполинские дубы-отшельники с вздувшейся и изогнутой растительной мускулатурой! Эвкалипты-ветроломы, касающиеся неба и ниспадающие каскадом серебряных аплодисментов ветру! Пасущийся на холмах скот, испещренный, словно античная керамика, несравненными черно-белыми пятнами. Грифы-индейки с крыльями размахом в человеческий рост, кружащие над пиршествами из животных, сбитых на двухполосной дороге суетливыми «мерседесами», «бимерами» и внедорожниками, над всеми раздавленными в котлету опоссумами и скунсами, украшающими сеть шоссе…

О, жизнь! Все в тебе смертно, но в полноте своей ты вечна и неудержима. Жизнь, покорительница звезд. Расползается повсюду, ширясь, скользя, словно зеленая перчатка по голым, дымящимся костям Вселенной.

Все живое – опасное чудо. Всякое дерево полнилось величием в лучах света, в порывах ветра, но любое живое существо могло отнять жизнь. И если удастся кому завоевать бессмертие, то придется влачить его в паутине смертных жизней, переживать каждую смерть, одну за другой, третью, четвертую… И если вся красота вокруг – поля, фермы, деревья, небо, солнце, звезды – станет невыносимой, то разве само бессмертие не должно убивать того, кто его обрел? Убивать тотальной, мучительной красотой?

Пошел второй час пробежки, и Ларкен решил увеличить ее до трех. Но сначала – отлить. В последние годы деньги Сан-Франциско текли в сельские виноградники, и новые линии заборов и загородные поместья заменили на обочинах старые деревья и заросли сорняков, в которых можно было укрыться и облегчиться. Теперь надо было изловчиться, чтобы найти укромное местечко, а еще научиться терпеть. Ларкен выбрал перекресток, что вел к знакомой дороге.

Вот и он. Ряд огромных старых эвкалиптов меж обочиной и оградой виноградника. За невысокой полосой кустарников сразу за деревьями виднелись развалины сарая из шлакоблоков без крыши.

Несколько протоптанных тропинок пересекали заросли ядовитого дуба, лисохвоста и ежевики, петляя меж куч мусора вокруг заросшей хижины – брошенные рубашки и обувь, рваный, испачканный матрас. Ларкен шагнул в бетонную дверную раму. В центре заваленного хламом бетонного пола виднелась небольшая, заросшая травой решетка водоотвода. Он сливал в нее литры кофе, выпитого за часы работы, пока в вышине, над его непокрытой головой, каскады эвкалиптов плескались и блестели на ветру.

Ларкену понравился прочный куб из шлакоблоков, который, как он предположил, использовался как сарай для инструментов. Простая форма, спрятанная в зеленом уголке, навела его на мысль о маленьком деревенском древнегреческом храме.

Удивительно, но большую часть мусора составляла одежда. Наверняка многие работники соседнего виноградника устраивались тут на ночлег в теплые месяцы – и на попойки, судя по валявшимся банкам из-под пива и сплющенной картонке, в которой продавались пачки по шесть банок. Одежда, товары из благотворительных магазинов – такое барахло, судя по всему, у бедняков в избытке. Застегивая молнию, он заметил набор одежды, чуть в стороне от остальных, обладающий удивительнейшим намеком на индивидуальность.

Пара рабочих штанов цвета хаки – штанины будто замерли в прыжке, – а чуть выше пояса брюк – фланелевая рубашка в красно-черную клетку с распахнутыми рукавами, которая, казалось, совершала прыжок вслед за штанами. И черная теннисная туфля, покоившаяся чуть ниже отворота брюк – как последний штрих, формирующий картину. Ботинок лежал подошвой к манжете, но в остальном идеально подходил на ведущую в прыжке ногу ископаемого одеяния. Стоило всего лишь повернуть туфлю на сто восемьдесят вокруг длинной оси, и образ станет безупречным…

С торжественностью, в возрастающей тишине, окружавшей его, Ларкен наклонился и перевернул ботинок.

Результат получился невероятно выразительным. Прыжок был грандиозным, балетным, вспышкой красноречия и силы, скачком ликования… или резким побегом. Всплеском воли, желания отгородиться от всего вокруг, сбросить тело одним яростным движением, вырваться на свободу и избавиться от истертого одеяния из костей и кожи.

На Ларкена нахлынуло престраннейшее вдохновение. Он как раз видел сбитого на дороге опоссума. Предположим, он…

Никаких раздумий – спонтанность превыше всего. Одним прыжком Ларкен выскочил из сарая и побежал обратно тем же путем по двухполосной дороге.

Вот и опоссум, плоский, как лужица, прожаренный летним солнцем за несколько дней до хрустящей корочки. Этакий опоссум кубиста: его внутреннее и внешнее – передняя, задняя, левая часть и правая – находились в одной плоскости. Шерсть, кишечник, фрагмент сплющенного позвонка, походящий на клавишу рояля, россыпь зубов вокруг глаза-изюминки, скоба жилистого хвоста, голого, как у крысы, – все стороны животного можно было рассмотреть с одного ракурса, обходить его не было нужды.

Стараясь не мешкать, а плавно следовать подсказкам воображения, Ларкен достал складной нож и, пропилив кожистую голень, добыл заднюю лапу, а затем отделил от тела острую запятую хвоста. С трофеями потрусил обратно к сараю, с каждым шагом чувствуя все большую уверенность, все больше убеждаясь, что обнаружил нечто истинное.

Ступая в хижину, Ларкен словно погружался в омут выжидающей тишины, напряженного предвкушения. Он опустился на колени и засунул кость ноги за отворот задней штанины, так, чтобы маленькая когтистая лапка опоссума делала толчок от земли. Затем просунул кончик хвоста в заднюю петлю для ремня.

Решающий, завершающий штрих. Маленький, загнутый вверх хвостовой шип сделал прыжок ископаемой одежды еще четче. К ликованию прибавилась дикая ярость. То был игривый, мстительный скачок демона.

А затем – словно добавленные детали открыли ему глаза – он увидел то, чего раньше не замечал. Крошечную приплюснутую шляпу, лежащую недалеко от ворота рубашки. Он вытянул руки, повернул шляпу, наклонил ее на полдюйма – идеально!

Фетровая шляпка с узкими полями – такие носили букмекеры в старых фильмах – теперь лежала ровно так, будто сидела на невидимой голове ископаемой одежды.

Картина пленила Ларкена. Еще долго он стоял и рассматривал свое творение. Первоначальное ископаемое было призраком, таящим множество тревожных вопросов. А части сумчатого, преподнесенные Ларкеном, стали на них ответом, новым витком эволюции.

Как тут рядом что-то зашевелилось… И он понял, что в комнатушке без крыши кто-то есть.

Осознание пронзило его, подобно молнии, но он не сдвинулся с места. Казалось, этот Другой находился ближе, чем способно было подойти все видимое. Другой был подобен едва задетой струне, мимолетному прикосновению, достигшему нервных волокон Ларкена без участия органов чувств.

Однажды, давным-давно, когда Ларкен осторожно полз на животе к обитаемой, по всей вероятности, кочке в джунглях, он услышал (хотя услышать такое вряд ли возможно) слабую трель растяжки «Клеймора», задетую парнем в стороне от него – его звали Гарри Пог, – и за драгоценную наносекунду, что прошла с тишайшего предупреждения, Ларкен вжался в грязь лицом, благодаря чему остался жив, в то время как голову Пога разбрызгало яркой крапиной по акру зелени.

Но услышал тогда он не звук, нет. И уже тогда это понимал. Другой предупредил его, бросил тонкий волосок намека, узкий мостик через бездну Вечного Уничтожения.

И этот Другой был сейчас рядом.

Что же было Ларкену делать? Чего от него хотели? И поскольку вместо того, чтобы действовать, повинуясь мгновенному инстинкту, и тем самым найти ответ, он в панике задавался вопросами, поскольку в глубине души, пораженный благоговейным страхом, колебался – он не понимал, что следует делать, не мог разобрать скрытое, завуалированное побуждение. Миновало мгновение, и Ларкен осознал, что Другой желал уединения в святилище. Желал, чтобы Ларкен ушел.

Он попятился из хижины, медленно, церемонно, опустив глаза. Следовало что-то сказать, признать присутствие, попрощаться. Но интуиция вновь подвела его, не встрепенулось вдохновение, и Ларкен завершил отступление, чувствуя, как угрюмо звенела тишина позади, чувствуя, как подвела его речь в эту первую встречу.

С некоторым участниками «Иного Пути» Марджори обменивалась номерами. От нее не ускользала ироничность этого жеста, неискренность такого «личного подхода» – ведь она всегда оставляла телефон в «бимере», тем самым ничем не нарушала профессиональных границ. Телефон зазвонил, когда она въезжала на парковку торгового центра в центре города. Она ожидала услышать Пэта Бондса – свою нынешнюю вторую половинку. Так что невнятное, плаксивое бормотание Гая Бланкеншипа на мгновение сбило ее с толку. За разговором она прошла в торговый центр.

– Все так… Просто нереально. Меня внезапно осенило, он словно все про мою жизнь рассказал, всю мою жизнь. Как голубая сойка садится на ветку и клюет ее дважды. Вот как моя жизнь коротка! И вот так… Просто взял и сказал мне! Сказал мне…

Марджори направлялась к фонтану, где они с Пэтом условились встретиться и решить, где будут ужинать, и отвечала в духе: «Что за глупости, Гай! У тебя вся жизнь впереди!» – но при этом образ массивных старых дубов и стремительно порхающей среди листьев кроны сойки яркой картиной прорезал сознание, а мимо проплывали витрины с бочками поблескивающего ярко-разноцветного мармелада и белыми безголовыми манекенами в разноцветно-щегольском нижнем белье. Так же живо она представила себе Гая Бланкеншипа: его пухлую алую нижнюю губу, отвисшую и слабую; узкие пучки-брови – минимум деталей, будто рисовала мужчину в спешке, экономя материалы.

Но то, что бедный, простой парень – чье прошлое и память забрало жестокое воспитание в детстве и тяжелые наркотики и чье будущее оказалось так коротко, – то, что он увидел ту самую голубую птичку, танцующую на зеленой ветке, и впервые в жизни с таким глубокомыслием воспринял свое существование… Марджори считала чудом, маленьким чудом, что Карлу Ларкену удалось вложить этот образ в сознание Гая.

В памяти снова всплыл Ларкен – такой, каким она видела его однажды: он мчался в сумерках мимо фруктовых садов, в сгущающемся под спутанными ветвями мраке. Поджарый, как волк, с резко очерченными мускулами в свете фар – он обернулся на ее гудок и помахал рукой вслед. Сумрак маской скрывал лицо, на брови падала колючая поросль волос – подобная той, по которой он трусил вдоль дороги. Тогда она сильно испугалась – и все еще боялась его, поскольку осознала: глубоко в душе она аплодировала тому крошечному, душевному злу, которое он причинил Гаю, безвольному придурку, сквозь пальцы которого так быстро утекал дар жизни.

– Гай, завтра я поговорю с Карлом о вашем неприятном разговоре.

– …Ну…

– До завтра, Гай.

Она положила трубку. На одной из витиеватых скамеек у фонтана грациозно сидел Пэт, закинув ногу на ногу, – воплощение сдержанного благородства. Он отсалютовал ей стаканчиком латте с белой пенкой и протянул второй, когда она опустилась рядом.

– Еще пятьдесят акров цинфанделя в кармане, – сказал он.

Он был ровесником Марджори, умным, уравновешенным парнем, с не по годам четкими амбициями, и, в отличие от нее, не стеснялся своей классовой принадлежности и гордо представлялся винным яппи. Жизнь его спонсировал отец, корпоративный юрист в Сан-Франциско, и Пэт, ввиду отсутствия интеллектуальных притязаний, обошелся двухгодичным бакалавриатом бизнеса в местном колледже, а пять или шесть лет назад прошел курсы английского, которые вел Карл Ларкен.

Когда Марджори впервые описала Пэту коллегу и вскрылось, что между ними есть такой забавный общий узелок, ее поразило, как открытие втайне веселило Пэта, как он мгновенно уловил ее скрытый интерес к пожилому мужчине. Сущность этого интереса Марджори еще сама не понимала, но рассказала парню, как Ларкен повлиял на мышление Гая.

– С одной стороны, поступил он грубо, – заключила она.

– Заявлять смертельно больному парню, что его жизнь коротка? Можно и так сказать, – улыбнулся Пэт. – Помню, на занятиях он часто эту тему поднимал. Смертности, так ее назовем.

– Именно. – Марджори улыбнулась ему в ответ. – А вот скажи, Пэт, Ларкен не показался тебе сумасшедшим? Так, втайне?

Вот в чем было дело, из-за чего Ларкен постоянно всплывал в их разговорах. Ей показалось, что в глазах Пэта она разглядела утвердительный ответ, даже если вслух он сказал:

– Не знаю. У всех бывали такие учителя, разве нет? С безумными правилами. Но иногда они оказываются такими интересными людьми.

Марджори выждала паузу.

– А как считаешь, Пэт, – она захлопала ресницами, будто вопрос пришел ей в голову впервые, – Ларкен втайне безумен?

На этот раз он рассмеялся.

– Помню, как он нам однажды кое-что рассказал. Сравнил мужчину, подорвавшегося на мине, с умирающим стариком. Сказал, что годами старика зацепило так же, как осколками – солдата. Прожитые годы точно так же разорвали старика, оставив одну дымку, но только воздействие лет было не моментальным, а долгим… И все же он со стороны такой целеустремленный. Постоянно вижу, как он пыхтит вдоль дороги. Разве сможет безумец себя в такой хорошей форме держать?

– Ответа на вопрос я так и не услышала, да и к черту. Давай поедим. Как насчет суши?

Солнце клонилось к закату, когда Ларкен запер за собой дверь запасного выхода офиса, снял замок с десятискоростного велосипеда и забрался на седло.

Домой он поехал не сразу. Часами крутил педали по городу, беспорядочно петляя по бетонному лабиринту мимо бесконечных рядов уличных фонарей, домов и газонов с деревьями, неоновых огней и мигающих вывесок – дабы исчерпать энтузиазм и страх, боровшиеся друг с другом внутри.

Наконец, пришло время направиться в сторону темноты, окружающей город. Проехав четыре мили по двухполосной дороге без фонарей, последние две из которых петляли по пологим холмам, он углубился в пронзительную загородную ночь. Растущая яркая луна возвещала о близости полночи; он свернул на узкую подъездную дорожку из гравия, ответвлявшуюся от дороги к его семи акрам лесистого склона.

Он спешился, поднял велосипед на плечо и понес его по дорожке сквозь тени деревьев. Голубой щебень он собственноручно разбрасывал лопатой. Оттачивал беззвучную походку по нему – Ларкену нравилось бесшумно вступать в свои владения. Пока он поднимался по склону, лиственный сумрак кишел насекомыми и обдавал его сухими ароматами сена, толокнянки, дуба и земляничника. Существо размером с енота пронеслось по сухим листьям над головой к вершине холма. Пара сов обменивалась осторожным уханьем.

Он свернул с дорожки на узкую тропку, круто уходящую вверх. Неподалеку от гребня его владений, на полумесяце ровной земли, росший под наклоном дуб укрывал траву частью ветвистого купола. Под изогнуто-шершавым навесом располагался спальный мешок. Алюминиевый шкафчик для продуктов свисал с ветки над походной плитой – жестяной трехлитровой банкой с обрезанным донышком и прорезанной сбоку затворкой, через которую подбрасывались ветки. Пару горстей веточек хватало, чтобы сварить овсянку, а огня было совсем не видно даже с близкого расстояния.

Он развернул кожаный коврик и спальный мешок и улегся, свернувшись калачиком, вокруг маленькой печки, на которой булькала литровая кастрюля с кашей с орехами и сухофруктами. По готовности добавил в блюдо черную мелассу и взялся за ложку, поглощая кашу все быстрее, чем больше она остывала.

После он лежал на сумке, глядя на звезды, ярко сиявшие в куполе дубовых листьев. Холмы вокруг составляли лабиринт мелких долин – куда ни глянь, виднелись небольшие виноградники, ранчо, загородные дома.

Издалека изредка доносился слабый лай собак, – наверное, их дразнили лисы, койоты, еноты или рыси.

Тело обмякло от усталости, но чувства впитывали бескрайнюю ночь. Шины, спешащие домой, шелестели по асфальту, но все реже и реже, чем ярче разгорались звезды. Четвероногие твари бродили вокруг, по его земле. Раздался непреклонный, негромкий треск движений – верно, в его старом огороде, где не осталось ничего, кроме картофеля и помидоров, что-то разрывал енот. Неуклюжее, едва слышное царапанье донеслось снизу, с компостной кучи… Должно быть, опоссум.

В голове тут же всплыла ископаемая одежда, которая занимала его мысли последние восемь часов. И в тот самый момент его озарило. Наткнулся он на существо без ног, прикованное к земле, а оставил – когтистым и обутым. Неприспособленные к асфальту когти, из-за которых опоссумы стали самым распространенным видом дорожных лепешек, делали их ловкими путешественниками по деревьям, кочевниками древесных трасс.

Получается, тот Другой, что явился к нему в той хижине… Не увязался ли он следом?

Ларкен лежал на собственном клочке земли, силясь уловить звуки шагов или тихий-претихий стук когтя по коре. В сердце трепетали радость и ужас. Неужели он наконец оказался на пороге того, к чему стремился всю жизнь? От сколь многого он отрекся, оставил драгоценную семью – жену Джолли, милую дочурку Макси и сладкого сынишку Джека…

Думать о них, о том, что навсегда прощается с ними, было невыносимо. Сколько лет с тех пор прошло? Не меньше трех. Более трех лет назад он ушел, погрузился в абсолютное одиночество…

Где-то в полумиле занялись голоса койотов, словно в ответ на его мысли. Приход полуночного холода – обдавшего в этот момент Ларкена – нередко служил для них сигналом затянуть песнь. Ларкен не осмеливался признавать все подряд знамением – то был признак сумасшествия. И все же… Именно койоты даровали Ларкену первое откровение, явили то обещанное, ради которого он отказался от самых дорогих людей. Призрачный, животный вой разительно отличался от собачьего. Эйфорические вопли, улюлюканье, насмешливое ворчание – музыка изгнанных демонов, молящих о разрешении вернуться в подземный мир.

Ларкен давно приучил себя к длительным прогулкам по холмам под луной. У каждого участка были свои владельцы, поэтому даже самые глубокие ложбинки обносили ограждения – заборы виноградников, обширных ранчо с желтой травой и пасущимся скотом, загородных домов. Для особо неподатливых, через которые никак не получалось пробраться, он брал с собой небольшой болторез. Когда случалось проходить близко с жилым домом, с задором вспоминал навыки патрулирования в джунглях, отточенные во Вьетнаме, а теперь применяемые на рельефе с более редкой растительностью.

Целью его было проникнуть в сами холмы, двигаться по ним как местный обитатель, как всякая лиса, связанная воедино с землей и укрытая небесным сводом. Хоть единственным светом являлась яркая луна, видел он в ночи превосходно, шел совершенно бесшумно и во время вылазок заставал врасплох немало оленей, чернобурку, а дважды – и дикую кошку, но койота – никогда прежде.

Казалось, они улавливали малейшее движение за милю и вежливо, неизменно уходили от контакта. И все же в холмах они были повсюду. Кормились на людских террасах и верандах, бесстрашно пожирали неосторожных кошек и мелких собачек едва ли не с колен владельцев. Койоты заполонили свои земли, ни разу не вступив в конфликт с обезьяноподобными сквоттерами, претендующими на каждый ее фут, и с ревом носились своими путями, попутно убивая любого естественного обитателя – бывало, даже и лис, – но, насколько известно Ларкену, ни один не погиб на дороге. Две нации, словно столкнувшиеся галактики, плыли сквозь друг друга – или же их народ проходил сквозь наш.

Стояла ветреная ночь, – ночь, когда его жизнь резко изменилась. Незримая волна пыталась смыть деревья с холмов. Массивные дубы гнулись и дрожали, как черные языки пламени в лунном свете, а белая трава колыхалась, переливаясь.

Ветер той ночи принес привычную тоску. Гнетя деревья, он ревел, призывал к грандиозному, всеобщему переходу в иную солнечную систему, к лучшей жизни, и трава изо всех сил вторила лишенному корней воздушному гиганту. Все живое стремилось к полету, к власти над временем. Племена всех существ силились восстать в мятеже, каждый понимал, как коротко отведенное ему время, и каждый, когда дул ветер, желал подняться на борт.

Ларкен поднимался навстречу вихрю, до последнего хребта перед равниной, в которой сиял город. Свернул на склон, к приглянувшейся удобной точке обзора, но, завершая поворот, остановился, едва не столкнувшись с тремя койотами, которые направлялись в противоположную сторону. Все четверо замерли и уставились друг на друга.

Серповидная луна, уходящая за спину Ларкена, отсвечивала в шести псовых глазах. Он взглянул на каждого по очереди и встретился взглядом – но не с самым крупным, а с той, что была ближе, худощавой самкой с кривоватой челюстью.

Ларкена растрогала их красота, и он не чувствовал ни капли неловкости. Сперва он решил, что их ужаснула и, возможно, даже смутила близкая встреча. Животный этикет требовал медленно шагнуть в сторону, осторожно отступить, не выдавая при этом желания сбежать… Но самка, опустив голову, стояла неподвижно, сверля его взглядом. Ветер был встречный, но она вытянула нос в его сторону. Два самца, стоявшие по бокам, вытянулись следом, – видно, то были рослые и крупные, но все же щенки, еще учившиеся выживать.

Пристальный взгляд заворожил Ларкена. Он вытянул к ним голову, вдохнул их запах – на случай, если так проявлялось приветствие. Вдохнул и различил в воздухе нечто ледяное.

Запах… ужаса. Трепета. Им разило от койотов… Шерсть встала дыбом, они пригнулись к земле и ощетинились…

Он восхищенно наблюдал, пока его не озарило, пока он наконец не осознал.

Он повернулся – казалось, движение заняло целую вечность – и взглянул за спину.

Над взбитой ветром травой парило, выделяясь на фоне далекого поля городских огней, призрачное нечто; оно высилось и искажало световое поле в спутанный узор, словно огоньки были цветной сетью, едва сдерживающей огромный, полупрозрачный, сопротивляющийся улов.

Но стоило Ларкену присмотреться, чтобы различить нечто во всей его полноте… как оно исчезло. Растворилось в лунном свете. Огни города сияли безмятежно.

Койоты встрепенулись, сбрасывая благоговейный страх. Мгновение они глядели на Ларкена – возможно, с интересом. А затем повернулись и, сверкнув мокрыми мордами в лунном свете, растаяли в траве.

Ларкен не двигался с места. Всю свою жизнь – задолго до Вьетнама, как сейчас выяснилось, – всю жизнь он жаждал отыскать ту самую дверь, путь, уводящий с беговой дорожки времени и смерти.

Колени подкосились, а тело будто налилось свинцом, и он рухнул в густую траву, уставившись на светлое поле, где моментом ранее пребывал Другой. Он чувствовал, как замедлился и вошел в ритм земных часов, и сидел неподвижно, пока звездное поле медленно шло по небу. Он знал, что вернется к жене и детям только для того, чтобы расстаться с ними навсегда.

Он знал, что полученное откровение – насмешка. Всю ночь он бродил в ревностных поисках, в то время как желаемые сила и слава незаметно шли следом. Как же долго Другой потешался над ним?

Как долго Другой потешался над Ларкеном? Если припомнить ушедшие десятилетия – неужели каждая стая ворон, разлетавшаяся прочь, на деле являлась всплеском веселья при виде Ларкена и его гигантского последователя, насмешливого бога за спиной?

Что ж, глумиться – прерогатива богов. Ларкен наконец прозрел. Накопил пятьдесят лет духовного голода, нищеты и ничтожества, первый взнос на вечность.

О, какая цена! Нескончаемая агония – платить и быть навеки лишенным дорогой Джолли, милых, прелестных Макси и Джека. Но такова участь отца – умереть прежде детей, явить им спокойствие, когда придет время войти в великую Тьму, показать, что бояться нечего, что их собственный путь будет им посильным.

Разве мог он остаться с ними, видеть, как увядают они день за днем, в то время как сам он не старился бы ни на день? Не знать о его судьбе ничего после сегодняшней ночи будет для них всяко легче, чем понять, что он не принадлежал к их миру и обязан жить за пределами даже собственной памяти об их существовании.

Когда утром взошло солнце, Карл Ларкен раз и навсегда свернул на новый путь одиночества.

Он улыбнулся колючей улыбкой, что рвала сердце, и почувствовал, как по щекам бегут жгучие, горькие слезы. Давным-давно он пожертвовал всем, что имел, отвернулся от жизни, а беспечный бог, поманивший его, оставил Ларкена на целых три года.

Но что есть годы для всесильного существа? Что есть мужские слезы? Бог, или, быть может, его посланник, только что коснулся Карла между глаз, провел пальцем по спине. И сказал: «Да. Я здесь».

Ларкен растолок угли, вымыл кастрюлю водой из кувшина, что хранил в шкафчике, а затем запер в него всю утварь и повесил обратно на ветку. После вынес коврик и спальный мешок из-под дуба на ровное место, улегся, не раздеваясь, поверх них и лежал, разглядывая плотную россыпь звезд, виднеющуюся в просветах меж ветвей.

Он услышал – точнее, едва уловил – слабую поступь когтей; призрак одежды, вызванный им в хижине, приближался, подступал, дабы предложить Ларкену то, ради чего он жил. Шел сообщить цену.

Ларкен понял: в сущности, не важно, слышал ли он что-нибудь или нет. Ведь теперь, спустя пять десятков лет, он готовился переступить порог жизни и встретиться лицом к лицу с богом. Ему даровали шанс, он чувствовал это всем своим существом.

Как ни странно, но прежде всего он ощутил не упоение: его вновь охватила мучительная агония из-за цены, которой обошлась ему победа. Боже милостивый, его любимая Джолли! Драгоценная Макси и маленький Джек! Теперь меж ними вечная разлука! Как он решился, как хватило сил?

Его единственное богатство, что пришло будто случайно, незаслуженно. Первые совместные годы с Джолли после его возвращения с войны проходили в распутстве, дурмане и ярости. Они напивались, трахались и ссорились. В парном зыбком полете на крыльях опьянения он желал раскрыть ей самую сокровенную веру – безумную надежду, что время возможно разорвать, подобно оковам, а душа, полная страстного желания, может гореть вечно.

Но случилось бесценная случайность – и Джолли в одночасье и безоглядно стала Матерью. Ларкен же три года угрюмо вливал в себя выпивку, прежде чем наконец набрался решимости и принял отцовство. К тому времени столь же случайно появился Джек, и ржавые двери сердца Ларкена распахнулись настежь.

Следующие десять лет пролетели безбрежным, непростым потоком родительства, любви и заботы. Бессмертный огонь горел в глубине души Ларкена, но разделить его с детьми он не мог. Упоминать веру вслух боялся, считал, что, рискни он поделиться магией, тут же ее бы и лишился. Умы детей становились крепче и пытливей, но нужных слов подобрать не получалось. Не успел он опомниться, как Макси пошла в среднюю школу, а Джек – в начальную. И вот у них уже друзья, повальные увлечения, и вся жизнь впереди! Они оставили отца прежде, чем бог сподобился его поманить. Только поэтому у него нашлись силы отречься от семьи.

Ларкен вытер слезы и вслушался в ночь. Отданная плата не поддавалась исчислению, но покупка была огромной. Он приобрел все разом – мир, ночь и день, север и юг, сейчас и навсегда. Не о безумии ли говорит безрассудная уверенность в душе? Разве не есть она богохульство? Высокомерие? Не будет ли стоить ему трофея?

Но поверить в эти мысли не получалось. Горькая радость отказывалась отступать. Он слушал темноту теперь уже глубокой ночи, в которой земные существа украдкой вели свои жизни. Выше по склону, по едва шелестящим дубовым листьям осторожно шагал олень. С двухполосной дороги далеко внизу доносился слабый, глухой свист скунса (неуклюжего, как опоссумы), бегущего поперек асфальта.

Упс. Вдалеке раздалось мощное авторычание. На сцену ночи вышел Человек, взревев крупным, громким и броским крепышом-грузовиком – над ревом слышалась музыка радиостанции. Все ближе и ближе, курс – на дом после вечера в баре. Должно быть, уже стукнуло два…

Ларкен прислушался к шороху шин, когда авто пронеслось совсем рядом, – да! Бум-хрусть-вжух! – скунса со скоростью шестьдесят миль в час провезло по днищу грузовика.

Ларкен лежал, напрягая слух. Сколько смертей! Повсеместных, постоянных. Койоты напомнили о себе – совсем уже издалека, но с невнятным пылом группового умерщвления. Мягкое, тихое шевеление перепончатых крыльев – летучая мышь зигзагами сгоняла жуков в воздухе. Весь перегной, все растерзанное, выпотрошенное, оседлое и разлагающееся… Ларкен почувствовал, как забурчало в животе.

Он встал, взял свой маленький инструмент для копания, а также фляжку с водой и по косой направился по склону, с подветренной стороны от лагеря.

Забравшись выше, выкопал полукруглое углубление в почве, присел, и из него посыпались мелкие круглые испражнения. Наполнив сложенную чашечкой ладонь водой из фляжки, он подмылся и вымыл руки. Похоронил свои творения, думая о том, что койоты и лисы оставляют экскременты прямо на тропе. А когда возвращаются по своим следам, то обнюхивают их и узнают себя, различают фантомов предыдущих трапез. Из раза в раз они тыкаются носом в тускнеющую карту минувших дней, в доказательства собственного существования, ослабевающие до слухов. Значит, так они ощущают время?

Человек, животное более кровожадное, прячет свое дерьмо, прячет остатки бесчисленных жертв… опасаясь мести?

Следовало сделать подношение призраку одежды. Завтра. Надо дать ему… что-нибудь для сердца.

Ровно в тот момент, когда первые лучи солнца показались над восточными холмами, Ларкен снова стоял перед маленьким храмом из шлакоблоков, опираясь на ствол дерева.

Целый час он крутил педали при свете зари, осматривал проселочные дороги в поисках подходящего подношения. Надеялся, что ему повезет, как уже случалось, и он найдет сбитое животное, из которого не успели утечь последние проблески жизни. Он помнил, как однажды во время пробежки встретился взглядом с умирающим опоссумом. В чернильных глазках все еще проглядывала суть сумчатого. Зверек упоенно оглядывался на жизнь, смотрел в глаза Ларкена, забыв о том, что тот – человек, и, казалось, изо всех сил старался вспомнить, что же у них было общего давным-давно…

Подобная находка стала бы равносильна божественному предзнаменованию, подтверждению того, что его импровизированный ритуал получил одобрение свыше. Впрочем, встретилась ему другая редкость – чернобурка; заметил он ее по взъерошенной ветерком шкурке. Лиса осталась прелестно цельной – спина сломана, не раздроблена – и была мертва всего пару дней.

«Вполне сойдет», – решил он и убрал тушу в старый рюкзак цвета хаки. Сойдет в качестве знака божественного позволения. Хитромордые плутовки почти никогда не попадались хрюкающим, как свиньи, машинам приматов. Ларкену пришлось сильно поднажать на педали, чтобы доставить редкую находку в храм до восхода, и до места он добрался, когда первые лучи солнца упали на серую стену.

Завидев их, он понял: обряд поощрялся, и бог прибыл, дабы принять подношение.

Он шагнул внутрь, держа рюкзак обеими руками перед собой.

Призрак из одежды, казалось, парил над землей, светился, полнясь дикой нахальностью, в позе сквозило яростное и грациозное ликование. Под скошенным козырьком шляпы почти виднелся сверкающий глаз. Изящно задранный хвост, мускулистый изворот когтистой лапы… оно понимало!

Ларкен медленно опустился на колено. Он чувствовал бурлящую энергию призрака – тот ждал, когда человек прибегнет к пробуждающей магии, дарует ему форму и силу.

Ларкен вытащил вонючую тушку, когда-то бывшую лисой, из рюкзака. От солнечного света сухожилия скукожились, стали жесткими, отчего держать тело было легко. Он схватился за серую шубку на позвоночнике, чуть ниже шеи, другой рукой приподнял край рубашки призрака. Надобности в словах не было. Ларкер протолкнул лису под рубашку, вселяя дух в нечеловеческого привратника. Рука под тканью словно очутилась в чужом пространстве, ощущала жар и угрозу враждебного измерения.

Только он потянул руку обратно, как в нее впились сильным, жгучим укусом.

Разодрали до кости ладонь и тыльную сторону кисти. Кровь, несравненно красная, хлынула из ран, поблескивая в утреннем свете.

Ларкен уставился на поврежденную руку.

Не послание ли это?

Но о чем же?

Неподалеку на холостом ходу громко и раздраженно работал двигатель. Определить, исходил звук из того мира, вечного, где ему разодрало руку, или этого, в котором его подошвы покоились на земле, Ларкену удалось не сразу.

Он схватил валявшийся в углу выгоревший на солнце обрывок футболки, перевязал руку и завязал ткань зубами. Повязка мгновенно покраснела, и он сунул кисть под легкую ветровку. Велосипед снаружи выдавал его присутствие. Он вышел под косые лучи солнца, поднял левой рукой велосипед и направился через деревья к дороге. У черного джипа «Чероки», положив руку на крышу, стоял молодой парень.

Ларкен непринужденно улыбнулся ему, вспрыгнул на седло, не вынимая поврежденной руки, надавил на педаль и медленно подъехал ближе.

– Ух, облегчился, – обратился он к молодому человеку.

Тот удивленно ответил:

– Мистер Ларкен!

За годы преподавания в колледже Ларкен обращался к ученикам исключительно «мистер» и «мисс», так что мгновением позже сказал:

– Мистер Бондс! Какая приятная встреча! Вы что же… поместье свое осматриваете?

Пэт вспомнил вопрос Марджори днем ранее. От мужчины и правда веяло чем-то неуловимым, но глубоко ненормальным. Появляется из разрушенного сарая на рассвете, с улыбкой выходит из-за деревьев, спрятанная под курткой рука оставляет под мышкой пятно, похоже, от крови, а затем подходит к Пэту – образец учтивости и радости. В придачу еще и вспоминает Пэта спустя… Сколько там прошло уже, шесть лет? А еще помнит дежурные шуточки о прагматизме Пэта, его финансовом реализме, добродушной незаинтересованности в грандиозных идеях.

Ларкен обладал сильной… харизмой. Полным самообладанием. Но с пятном крови, растекающимся по куртке, которому предшествовало посещение заброшенного сарая на рассвете… В подлинность самообладания верилось уже не так легко.

– Виноградниками я не владею. Работаю в сфере возделывания винограда. Мы осуществляем куплю-продажу, ищем финансирование. Это поле расширим на еще пятьдесят акров цинфанделя.

Ларкен окинул взглядом море винограда, раскинувшееся от забора к забору.

– Куда они тут влезут?

– Вот здесь и там, по краям. Когда снесем сарай и пограничную полосу, освободится добрых десять акров.

Ларкен в ответ лишь кивнул, выдержал паузу.

– Эвкалипты оставите?

– Одну линию на обочине. Остальные до конца года спилим. А то много тени будут создавать для виноградника.

Пэт почувствовал, как все больше напрягается. Он по-прежнему забавлял Ларкена по неясной причине. Во времена учебы в этом не было ничего странного – учитель ведь должен как-то воздействовать на учеников, ставить их точку зрения под сомнение. Но теперь чокнутого старика с грошовой работой почему-то ужасно веселило то, что Пэт, по сути, проектирует среду всего района.

А еще старик, похоже, уловил его мысли.

– Творец мира, – улыбнулся он Пэту. – Я всегда знал.

– Ну, каждое поколение создает что-то свое, верно? Действует по возможностям, строит то, что будет использовать.

– Вы абсолютно правы, мистер Бондс. Любой ступивший на наш древний глобус неминуемо его меняет. Так когда вы будете расчищать этот участок?

– Завтра.

И тут Пэт почувствовал: чем-то он задел бывшего преподавателя. «Где же твое хваленое презрение к деньгам и власти? – мысленно спросил он мужчину. – В этом клочке земли есть что-то ценное для тебя, но всего через двадцать четыре часа оно исчезнет по моему распоряжению».

Затем Ларкен снова расплылся в улыбке.

– Как время летит, а? К слову о полете. Мне пора за работу. Был рад увидеться!

Когда старик тронулся с места, так и держа правую руку подмышкой, Пэт устремился на заросший сорняками участок за деревьями. Он с удивлением понял, что совсем забыл спросить Ларкена, что у того с рукой. Вошел в строение из шлакоблоков.

Внутри ничего не оказалось. Одни отходы и выброшенная одежда. Бесполезный, мозолящий глаз мусор. Лучше места под снос и дальнейшее развитие не найти.

Забираясь обратно в джип, он вспоминал глаза Ларкена – серые радужки под косматыми бровями. В них скрывалось намерение, нечто твердое и непреклонное. Что значил такой дрянной закуток для старика, покрытого шрамами войны, оторванного от жизни педанта, мыслителя великих идей? Вряд ли кто мог дать ответ. Но одно Пэт знал точно: встретив взгляд выходящего из сарая Ларкена, он ощутил себя незваным гостем, вторгшимся в чужие владения.

Марджори ехала на север по шоссе 101. На часах было три, пробка наливалась и расползались вширь, хоть до города оставалось пять миль, – она опаздывала на кофе с Пэтом в «Эспрессо Буоно» уже на пятнадцать минут. Когда дозвонилась до него по сотовому, то поняла, что он тоже застрял на дороге.

– Ты где, Пэт?

– На сто первом. Только проехал Новато.

– Боже, да я миль на тридцать впереди тебя. К северу от Ронерт-парка.

– Задержался на работе.

– Так романтично, Пэт: мы с тобой плывем по транспортному потоку, обмениваясь нежностями.

– Так ты там плывешь, хоть почти в городе?

– Я бы сказала ползу…

Стоит ему сообщить или нет? Вот так, по телефону?

– Я была в Петалуме. Навещала мать парня, о котором я тебе рассказывала. Гай Бланкеншип? У него были пластыри с морфием, помнишь? Так вот вчера он налепил на себя полдюжины. Передозировка. Он умер. Оставил записку – незаконченную. Там было сказано: «Скажи Карлу».

– Ого.

– Ага. Полиция меня допрашивала. Это ведь причинение смерти по неосторожности, верно? Я сказала, что не знаю, что это за Карл. Сказала, поищу в нашей базе и, может, свяжусь с ними.

– А Ларкену сказала?

– На работу он сегодня не пришел, и телефона у него нет.

На мгновение повисло молчание. Марджори представила, как Карл Ларкен выходит на пробежку. Представила перед собой город – как полуабстракцию, как пространство, место обитания Ларкена. Изможденного седобородого человека, неумолимого, как Иеремия. И нарисовав этот образ в воображении, она поразилась, как раньше не замечала его безумия. Не было в нем больше ничего от дитя цивилизации. Он стал животным, что днем проникало в город, а ночью возвращалось на холмы. Его окружала аура инаковости.

– Алло, Мардж? Расскажи все полиции, ничего Ларкену не будет. Подавят на него чутка и все. Не помешает ему напомнить об ответственности за действия.

Марджори рассмеялась, вспомнив жизнерадостную миссис Бланкеншип, проживающую в ветхом доме, – женщину с выгоревшим на солнце лицом, хриплым прокуренным голосом, в кожаном жилете.

– Ничего не будет? Если мать все узнает и наймет кого поумнее себе в помощь, то засудит корпорацию.

– А знаешь, я встретил его утром.

Ларкен растворился в бесконечном патрулировании, петляя по холмам. С собой у него был маленький болторез для самых упрямых заборов. Он пересек пастбище, виноградник и заваленный деревьями ручей. Совершенно без всякого умысла выбрал случайный курс – настолько случайный, насколько возможно.

В этих холмах ему наконец все открылось. Он получил приглашение. Теперь Время поджимало, и холмы должны были подсказать следующий шаг. Он вцепился в надежду и рыскал по склонам час за часом.

Солнце клонилось к западу. Очнувшись от забытья блужданий, он поразился собственной рассеянности. Он не видел ничего, кроме акров холмистых пастбищ, расстилавшихся перед взором, как вдруг прямо за его спиной голос произнес:

– Вижу, у вас болторез. Верно, им и прорезали мой забор?

Ларкен обернулся и увидел хрупкую пожилую женщину, идущую к нему навстречу от джипа – старомодного, военного образца, оставленного недалеко от просеки, по которой его ноги бессознательно продвигались шаг за шагом.

На ней была рабочая одежда цвета хаки и серая парусиновая шляпа с маленькими закругленными полями. Она казалась невероятно хрупкой; тонкие, как паутина, волосы выбивались из-под шляпы. Хрупкой, а еще – ее запах! Он почти его расслышал.

– Причем не первый раз, верно? – продолжила она настойчиво. Голос ее звучал ровно, но слегка дрожал в силу возраста. – Нравится вам сокращать путь по чужой собственности.

Ларкен мягко улыбнулся.

– Вот так бесстрашно вы обратились к дьяволу по имени, лицом к лицу, – восхищенно сказал он. – Не стали тратить время на осторожность.

– Никогда не тратила. Раз уж мы говорим об осторожности. Мне угрожает опасность? Здесь, с вами?

Он искренне впитывал ее. Разумеется, она – предзнаменование! Часть ответа, что он искал. Но заданный вопрос привел его в смятение; одна только мысль, что он должен занести руку над ее слабостью, была ему чуждой. И в этот момент он узнал исходивший от нее слабый запах. Химиотерапия.

– Вы правы, мэм, – сказал он. – Я действительно сокращаю путь. Стараюсь не резать ограждения без особой надобности, но, бывает, не могу не следовать маршруту, который указывают мне чувства. С моей стороны вам абсолютно ничего не угрожает. Выгляжу я, наверное, неотесанным, но человек добрый. Дважды был во Вьетнаме, служил по стране. Думаю, потому и стал затворником.

Поросшие сухой травой склоны все сильнее золотились в лучах клонящегося солнца. Сочный свет заливал ее лицо, очерчивая его в мельчайших деталях. Голубые прожилки на лбу, прозрачные, словно тонкий фарфор, морщинистые веки, редкость волос, выданная свободной посадкой шляпы. Она не отводила взгляда, пока он рассказывал о себе, – не столько прислушиваясь к словам, сколько следуя за ходом собственных мыслей.

– Говорите, я решила не тратить время на осторожность. Кажется, намекаете, что мне не так много времени осталось. Предположим, вы правы. От этого я меньше беспокоиться о хулиганах на своей земле не буду.

– Отважившись описать ваше душевное состояние подобным образом, мэм, я хотел лишь выразить восхищение. Не спорю – неправильно было резать ваш забор. Но в моем вторжении нет ничего личного, и я не причинил никакого вреда вашей собственности…

– За исключением ее границ.

– За исключением ее ограды. Могу я высказать предположение, мэм? Вы владеете небольшим ранчо с коровами, размеров в акров сто, с тройной колючей проволокой? – Ее ледяной взгляд был равносилен кивку. – Я обязательно возмещу вам ущерб – во сколько бы вы его ни определили.

И снова – вместо того, чтобы услышать, она изо всех сил пыталась его переварить.

– Много лет вижу вас на дорогах. То бегаете, то на велосипеде. Видела, как вы выходили с подъездной дорожки. Называете себя отшельником, – я так о вас и думала, когда проезжала мимо. Что вы затворник. Живете в собственном мирке.

– А вы разве нет?

– Снова намек? На то, что знаете: я умираю?

– Я лишь хочу, чтобы между нами не было недопонимания. Я тоже умираю.

– Не так скоро, как я.

Ее лицо – почти гримаса, вытянутая на черепе.

Он явно чувствовал ее настроение. Отчасти ее привлекала схожесть их бедственных положений, но в той же мере его понимание женщину уязвляло. Мгновением позже она снова заговорила про забор.

– Я позвонила шерифу с мобильного, как только обнаружила повреждения, и сказала ему, что подозреваю вас. Мне было немного стыдно, я ведь не была уверена, но потом выехала на поиски и застала вас, считай, с поличным.

Ларкена затопило осознанием. Эта женщина – не предзнаменование, а нечто большее. Она сама по себе дар, залог перехода. Стал очевиден смысл яркого знака, посланного ему в обмен на утреннее подношение – кровоточащей правой руки.

– Но уверена, – продолжила она, – что после составления протокола офицеры предложат нам уладить все без суда.

Как золотился свет вокруг! И постепенно сладострастно алел. Вдвоем они стояли меж раскинувшихся во все стороны холмов, купаясь в океане солнечного сияния, и ни один человек не был свидетелем их встречи. В полном одиночестве среди бескрайней пустоты, под царственным солнцем, одни, в ожидании грядущего. Прежде чем отправиться на дневные поиски, Ларкен должным образом перевязал правую руку, но краснота все равно просочилась насквозь. Старушка обратила внимание на нее – возможно, потому что ощутила его собственное осознание.

– Что у вас с рукой?

Он виновато улыбнулся.

– Укусили.

– Кто?

– Бог. Бог, что вот-вот вырвется из-за холмов. Вот-вот из них вылупится. Он обещал мне… бессмертие.

Он завладел ее потрясенным, безраздельным вниманием. Стянул повязку с руки. Из глубокой раны, покрытой черной корочкой, выглядывали сухожилия.

Заходящее солнце золотило изрезанную плоть, и она сияла, словно таинство.

Стояла глубокая ночь. Дорога далеко внизу наконец стихла и опустела.

Темнота, тянувшаяся не первый час, продолжала дарить Ларкену утешение, будто светлый акт кровопролития, произошедший ранее днем, оставил ожог на сетчатке, и воспринимать солнечный свет стало невыносимо.

Он лежал высоко на склоне, под одним из своих дубов, его земля под спиной была твердой. Лежал он недвижно, полностью расслабив тело, погружаясь в пронзительный ночной стрекот сверчков, словно в глубокое озеро, все глубже и глубже с каждым ударом сердца, в скрипучую трель земного ноктюрна.

Как тут раздался слабый, зловещий звук, вплетенный в необъятную музыку.

Поначалу вдали, отрывочно – шорох листьев… прикосновение к коре. Приближение. Нечто двигалось сквозь лиственный полог, крошечное и очень далекое, перебиралось с ветки на ветку. Блуждало, ища путь среди деревьев, но все же искало его.

Для Ларкена тихий звук был подобен раскату грома – все остальное в мире перестало существовать. Земля под ним разверзалась. Встреча, купленная кровью, раз и навсегда изменит его, станет первым шагом его устранения из этого мира, приблизит к вечности. Он лежал, выжидая, как ждал всю сознательную жизнь, готовился вырваться с Земли и отправиться во Вселенную.

Приближавшийся поднимался по склонам владений Ларкена и уже не казался крошечным. Ларкен различал ловкость мускулов, благодаря которой издалека того было едва слышно, но теперь стало ясно: плотная масса прокладывала себе путь по ветвям.

Гость остановился в нескольких шагах вниз по склону. В последовавшей короткой тишине Ларкен почувствовал, как на него устремилось чужое намерение.

Шшшш.

То был призыв, и, разлетевшись эхом среди дубов и земляничника, он исказил воздух. Ночной туман разошелся в объеме, молекулы ширились, словно отделявшиеся звезды.

Ларкен поднялся на ноги – движение заняло целую вечность; ноги, кисти, предплечья медленно следовали по межзвездной пустоте, проникавшей в каждый кубический фут ночного воздуха. Он спускался по кустарникам – толокнянке, карликовым дубам, лавру ракитнику, – и все вырисовывалось абстрактными силуэтами, архетипами, но запахи – насыщенные, отчетливые – заполняли его страшной ностальгией по бренному миру, оставшемуся позади.

Он остановился, раздумывая, неужели и правда осмелился на это шаг… И в то же мгновение, в ответ на его колебания, оно заговорило снова:

Шшшш.

Ларкен продолжил путь вниз, зачарованно, но решительно, шагая сквозь вечность тумана и теней…

Вот большой дуб, дугой обозначавший ровную площадку, где Ларкен когда-то давно держал компостную кучу. Над головой, в ветвях, его ждал зовущий. С всеобъемлющей арки дерева на землю дождем заморосила тонкая, неосязаемая тревога. Словно само дерево – скрюченный, смертный лиственный старец – исходило паникой пред человеческим свершением. Ларкен стоял под слабым дождем страха, подобному предупреждению от дерева.

Ужас заполнял Ларкена до краев, но от нерешительности не осталось и следа. Слишком много миль несли его ноги по выбранному пути, чтобы отступить от конечной точки.

От компостного участка – просевшего, засохшего клочка, укрытого кроной дуба. Впалая сухая корка стала для Ларкена самим ужасом, фрагментом Абсолютного Нуля. Он добрался до сквернейшего места на Земле.

В нижних ветвях послышалось краткое, мощное шевеление. Ноги, обутые в аляпистые кроссовки, свесились с нижней ветки. Обувь украшали полоски шевронов – их плавные, отполированные до глянца изгибы цвета меди и серебра тускло светились, излучали внутренний свет. Выше шли короткие ноги – чересчур короткие, облаченные в мешковатые брюки, и излишки ткани выпукло собирались на голенищах кроссовок.

Вот он – созревший плод, цель жизни Ларкена, и только совокупный вес прошлого – казавшийся отныне малым, незначительным! – держал его на ногах, только благодаря ему он не отступал, готовился встретить падение плода с ветки.

Гость спрыгнул на землю и распрямился на компостной корке. Изящный маленький монстрик ростом в три фута. Он вытянул голову и расплылся в ухмылке – лицом его была усатая морда опоссума с зубами аллигатора, язык свисал изо рта. На нем была щегольская букмекерская фетровая шляпа с широкими полями из соломы – или плетеной латуни? Она сияла, как грязно-тусклое золото. Шляпа высокомерно сидела на голове, прикрывая черный глаз-бусинку. Мешковатая черная спортивная куртка топорщилась на торчащем серпе хвоста – огромного крысиного хвоста, затвердевшего, высохшего хвоста, запятой падали, чей трупный запах Ларкен улавливал в холодном воздухе вечности.

Явившийся зашипел: «Накорми-и-и», и язык, подвижный шип черного мяса, шевелился в узком клыкастом гнезде.

Тут Ларкен заметил то, чего раньше не видел: рядом с ним, воткнутая в землю, стояла лопата.

Даже прыжок из самолета в чужое ночное небо над Вьетнамом не шел ни в какое сравнение с происходящим, но Ларкен поступил так же решительно, с полной готовностью: он взял лопату и воткнул ее в компостную корку.

Он работал, не раздумывая, где именно копать.

Срезал куски с собственного сердца, отковыривал их и отбрасывал в сторону.

Лопата была тяжелой, холодной, не грела руки. Она была зубом времени, пережевывающим и выплевывающим жизни. Зубом, что вонзился в сердце Ларкена, вырвал его и отбросил в сторону.

Ларкен подобного не предполагал. Знай он, как придется служить, ни за что бы не решился идти до конца.

С предельной осторожностью он приближался к знакомым глубинам. Наконец, опустился на колени и руками заскреб землю.

Из глубин показалась крошечная ручка – тонкая дуга из двух костей, будто лук со стрелами; плоть на ней почти вся истлела. Он вскочил и отвернулся, капли слез стекли по драгоценным косточкам, по маленькой ручке.

Шаги явившегося захрустели по компосту. Звучали они массивнее, будто и не принадлежали щеголеватому зверьку. Крошечное тело было предельно насыщено жадностью, так же плотно, как сердце нейтронной звезды.

Ларкен не оборачивался, обливаясь слезами, пока Посланник пировал за спиной, разрывая компост и почву, грубо обнажая драгоценные тела, спящие в земных одеждах. Звуки пожирания, скрежет зубов и гортанное чавканье долго не стихали, и память о них он унесет с собой в вечность.

Покончив с трапезой, явившийся заговорил снова.

Цена – еще двое. Они здесь.

Ларкен услышал, как в отдалении заурчал автомобиль, потрескивая, въехал по его подъездной дорожке. Он обернулся и увидел далеко внизу отблески фар и луч прожектора патрульной машины, карабкающийся по извилистой ленте гравия.

Первый офицер сказал:

– Боже. Он ведь заброшен.

Они въехали на узкое плато в конце подъездной дорожки, и фары осветили маленький домик, заросший сорняками и виноградными лозами, на крыше – толстый покатый покров из опавших листьев, с проросшей, но также усохшей травой.

Они вышли из машины и направили лучи фонариков на окна, замутненные пылью и пятнами от капель дождя. Приблизились к зияющему входу, направили лучи внутрь, на мебель, окутанную пылью, листьями и паутиной.

– Господи, – эхом отозвался второй офицер. – Тут его явно нет.

Первый пожал плечами.

– А вдруг найдем какую-нибудь подсказку, где он может быть.

Они прошли в дом, и пол под ногами ощущался ровно так же, как и земля снаружи. Лучи фонарей вызвали пугающий топот звериных лапок. Офицеры щелкнули выключателями, но света в доме не было. Кухня и гостиная были объединены в одну комнату, без всякой перегородки. Второй офицер остался их обыскивать.

Первый прошел по короткому коридору вглубь дома. Все вокруг оплетала пыльная паутина, сквозь которую виднелись стопки книг, одна за другой; выстроенные в ряд названия походили на приглушенные крики и восклицания, спертые тьмой.

Безумие. Все заявляло о безумии. Если мозг мужчины забит этими мумифицированными криками, то пропавшая женщина, несомненно, мертва. Так офицеру подсказала интуиция, но он отверг мысль за необоснованность – по крайней мере, пока не найдется более основательных доводов. И все же отрицать было сложно: вот так покинуть свой дом, бросить все нажитое – это безумие, даже если убийство этим не докажешь.

Коридор заканчивался дверью в ванную.

На двери висел рисунок. Явно старый, сделанный карандашами и цветными фломастерами. Большой лист бумаги делился на несколько блоков. В каждом – отец, маленькая дочь и крошечный сын; вероятно, автопортреты. Рисунок передавал историю: троица видит, что у кошки родилось пять котят. Их собака облизывает малышей, в то время как кошка-мать стоит рядом, ощетинившись и распушив хвост. Они несут котят в коробке. Стоят перед супермаркетом, девочка протягивает котенка другой маленькой девочке. Котята похожи на слизняков с заостренными ушками и хвостами. Отец нарисован шутливо, у него большие уши и растрепанные волосы, маленькая девочка – довольно подробно, у нее есть хвостик, челка и красивое платье, мальчик выведен с неудержимой энергией: голова и конечности у него везде разного размера, а волосы – сплошь решительные шипы.

Офицер различил движение, вздох.

– Тед?

Большая, жилистая фигура возникла в луче фонаря. Офицер судорожно завозился с кобурой, пытаясь вытащить оружие.

– Мне жаль, – печально сказала фигура и перерезала ему горло.

Марджори проснулась до восхода. Она терпеть не могла темноту по утрам, но испытывала глубокое удовлетворение, встречая первые лучи солнца на пустующей дороге. Однако раньше в округе было интересней. В детских воспоминаниях мелькали сады, маленькие ранчо, фермерские домики, каждый из которых обладал яркой индивидуальностью… «Деньги», – с иронией подумала она, оглядывая бесконечные мили виноградных лоз, одинаково опутанные проволокой, словно капельницами, миля за милей. Деньги – мощный инициатор.

Когда рассвет набрал силу и окрасил бескрайние виноградные лозы потускневшим серебром, ее осенило: все же есть в деньгах что-то пугающее; подобно мифическому чудовищу, они свободно разгуливают по миру, пожирая дома и деревья с одной целью – удовлетворить чудовищный аппетит.

Но был еще Пэт и его команда. Ярко-красный японский экскаватор – с погрузчиком спереди и ковшом сзади – расчистил широкую полосу ежевики и сорняков между забором виноградника и придорожными эвкалиптами. Искореженную растительность погрузили в ярко-оранжевый мусоровоз, и тот выезжал на свалку, как раз когда Марджори проезжала мимо. Следующая партия, за которой грузовик вскоре вернется, еще не набралась, но Марджори уже представляла, из чего та будет состоять. Экскаватор повернулся к сараю из шлакоблоков. Могучая гидравлическая мотыга уперлась костяшками ковша в землю, словно кулак борца, ожидающего атаки. Мотор работал на холостом ходу, в то время как невысокий, флегматичный мексиканец-оператор вылез из кабины, чтобы посоветоваться с Пэтом.

Марджори моментом простила деньгам все плохое, снова полюбила их, доверилась им, увидев сверкающую, сексуальную, мощную машину, исполняющую волю денег. Они ведь навели такую чистоту и порядок – загляденье! На месте зарослей, грязи и мусора подле колонн деревьев простиралась чистая голая земля, отдающая алым в лучах восходящего солнца.

Пэт с улыбкой на лице вышел к дороге.

– Доброе утро! Выглядишь великолепно!

– Значит, усталой, да?

– Чашечка эспрессо это быстро исправит, как закончим тут. Честно, не ожидал, что ты придешь.

Днем ранее свидания у них не получилось – Марджори отправилась писать заявление в полицию, – и они решили, что можно встретиться с утра, когда Пэт поедет по делам. Так почему она все-таки приехала?

– Я решила, – сладко сказала она, – если устроим свидание пораньше, то точно сможем увидеться.

Он кивнул, но добавил:

– Ты не думала, что может объявиться Ларкен?

– Да, была мысль. У тебя тоже?

– Как видишь. Слушай, припаркуйся вон там. Мне всего полчаса надо. Приходи посмотреть, как японская бестия свое дело делает.

Марджори отъехала на сотню футов и свернула на подъездную дорожку к маленькому домику рабочих. Припарковываясь, она смотрела на Пэта в зеркале заднего вида – тот поднял руку в знак приветствия кому-то вдалеке. Она вышла из машины и в сотне футов от него увидела Карла Ларкена: он ехал на велосипеде по дороге, приветствуя Пэта в ответ забинтованной рукой.

Он спешился поодаль, оставил велосипед у дерева и направился к Пэту и рабочему у экскаватора.

Марджори колебалась, собираясь с духом, но вскоре тоже двинулась к ним. Надо было прямо и честно рассказать Карлу о заявлении. В конце концов, дело не уголовное, но с полицией поговорить придется. Вопрос ответственности оставался нерешенным. Она направилась к мужчинам и, сделав три шага, почувствовала, как по телу поднимается волна тошноты.

Она застыла, сбитая ощущением с толку. Почва под ногами… Она подпитывала ужас, полнящий тело. Марджори нелепо встала посреди пути. Что же это за паника, выползавшая из-под земли? Она явно была связана с Карлом Ларкеном, который подходил к паре мужчин с противоположной от нее стороны, с его шагами по свежевскопанной земле – это было ясно по его медленной плавной походке, движениям мышц ног и рук. Его присутствие было невероятно явственно, словно к земле мужчину прижимало огромной массой. Казалось, вся упорядоченная зелень, вся армия рядовой растительности разом перешла в его распоряжение, в то время как у Пэта, его работника и их яркой машины был слегка испуганный вид, будто их застали на месте преступления.

Марджори вцепилась в ствол эвкалипта, но громадное дерево ощущалось хрупкой травинкой в радиоактивной мороси страха, бьющей из земли под ногами.

Пэт и оператор сгорбленно стояли рядом с красным стальным монстром. Ларкен остановился в футах пятнадцати от них. Издалека Марджори казалось, что масса тела Ларкена продавливала землю, отчего мужчины могли легко свалиться в образовавшуюся впадину. Голос его звучал мягко.

– Доброе утро, мистер Бондс. Сеньор. – Слабая улыбка в сторону оператора. – Прощу прощения за вмешательство. Но я обязан воспользоваться этой… землей, что принадлежит вам. Всего лишь небольшая церемония, не займет и пары мгновений. Разрешите, мистер Бондс? Уважите просьбу старого пропавшего педагога?

– Вы хотите провести здесь церемонию, мистер Ларкен? – На удивление голос Пэта звучал в разы слабее. Его было едва слышно за гулом заведенного экскаватора.

– Элементарная церемония, мистер Бондс. Быстрое и краткое подношение.

– И вы хотите провести ее… в том сарае?

И снова экскаватор перекрыл слова Пэта, потушил легкий смешок над собственным странным вопросом.

– Мне нужен всего один клочок земли, вот и все. Почитаемый мною бог находится прямо здесь, у нас под ногами.

Безумие Ларкена выплеснулось вовне, явилось им. И в то же время всё, кроме Ларкена, казалось Марджори невозможным. Она обнимала дерево, тая от ужаса, теряя силы действовать, осознавая, что Пэт, рабочий, джип, бульдозер – все это настолько яркое, что никак не могло быть реальным, – как яркие воздушные шарики, они висели на натянутых нитках, невесомые, хрупкие. Перед лицом совершенной бессмыслицы, Пэт беспомощно дал согласие жестом – развел руки в стороны, словно священник.

Ларкен снял с плеча небольшой рюкзак, взял его обеими руками и, выставив перед собой, слегка откинул голову назад, взгляд его устремился вглубь. Марджори лишайником липла к стволу, превратилась в силуэт без конечностей – осталась лишь пара глаз и сердце, сотрясаемое трепетом, – и поняла, что этот странный человек подыскивает нужные выражения. Поняла, что грохот от двигателя бульдозера вызвал дрожь земли.

Он тщательно подбирал слова.

– Я преданно следовал за тобой, верно служил, отверг всех остальных. Всех! Я принес тебе заповеданное подношение. Открой же врата вечности!

Он раскрыл рюкзак, поднял его высоко над собой, и содержимое посыпалось в серебристом воздухе – два бледных сфероида, две человеческие головы живо запрыгали по земле; коротко подстриженные волосы смотрелись невероятно аккуратно на фоне красной грязи, покрытые черными струпьями места срезов поблескивали, словно покрытые лаком.

Каждый скачок по земле вызвал волну землетрясения. Заскрежетал металл – экскаватор вскинул в воздух огромную руку, будто колосс-скорпион взметнул хвост в спазме. От яростного движения машина развалилась на части, стальные сухожилия разошлись красными обломками, обнажив еще более темные ткани, – огромных детенышей смолистых мышц, запекшихся на длинной кости. Над черной мордой сверкнули два багровых глаза, и скрюченная лапа цепко схватила Пэта и оператора одним махом. Крепкая хватка раздробила кости, и они закричали – их подняло к безумным кровавым лунам глаз, и еще выше, а затем с силой бросило обратно. Они влетели в землю, раздавленные невероятным ударом, превратились в дорожные лепешки, распростертые человеческие останки, костлявые силуэты; по застывшим позам казалось, будто они во весь опор неслись к ядру планеты.

– Благодарю! Благодарю! О, благодарю тебя!

Благодарность Ларкена походила на дикое горе – и лапа бога обратилась на вопли. Она схватила его, подняла высоко в воздух и на мгновение задержала в алом сиянии божественных глаз.

А Марджори, вовсе позабывшая о собственном голосе, кричала, снова и снова, ведь земля рядом с чудовищем уже не была землей – а черной пропастью с неровными краями, бесконечным котлом тьмы и звезд.

Жестокий бог держал Ларкена высоко над бездной. Она ясно различала лицо Карла над сжимавшими тело изогнутыми когтями – он восхищенно и благоговейно рыдал.

Бог швырнул его вниз. Размахивая руками, Ларкен нырнул в никуда. Бог яростно фыркнул, и звук разнесся в утреннем воздухе, как трупная вонь раздавленного животного, – и прыгнул вслед за послушником на звездные поля.

Земля сомкнулась, и Марджори, дрожа, прижималась к дереву, глядя на запечатанную почву. Та обманчиво просвечивала, едва зарытые звезды прожигали ее насквозь, как алмазные сверла. Планета под ногами казалась полой, и крупное дерево, ставшее ей опорой, разделяло ее чувство. Они не отпускали друг друга, ощущая, как вибрирует земля, словно палуба корабля в бурлящем море.

Марджори выпрямилась и двинулась вперед, как путешественница на звездолете, преодолевающая гравитацию чужого мира. Вот потерпевший крушение корабль… Искореженные осколки ярко-красного металла… Там, где все произошло, красная земля снова затвердела, держала ее – как держала черные головы, похожие на брошенные игральные кости; потускневшие змеиные глаза смотрели в разные стороны в поисках прежней, правильной Земли, которая была им знакома, которая была знакома ей…

Кажется, привычный мир в той стороне?.. Надо лишь спуститься по узкой проселочной дорожке – и она вернется к выезду на автостраду, а та, как полагается, выведет к торговым центрам, где продается модное нижнее белье и бочонки мармелада, к офису «Хьюманити Инкорпорейтед» с компьютерами, телефонами и досье о заблудших душах, переживших страшное детство и заработавших проблемы с законом…

Но разве могла дорога вывести ее в здравый мир из этой точки на краю асфальта? Прочь от двух распростертых человеческих оболочек?

Она взглянула на искаженный профиль Пэта Бондса, на его раздробленные кости, обтянутые обожженным солнцем пергаментом. На вид он был старше Египта, глаз разлился остекленевшим сгустком слизи, на кожистой щеке виднелась кривая, зубастая полуулыбка. Обезумевшее, и в то же выразительное лицо с картины кубиста. С возмущением и яростным протестом он устремил взгляд в вечность.

Вниз по дороге. Сделай шаг, а за ним получится и второй… Вот. Видишь? Теперь следующий. У тебя отлично получается, Марджори. Скоро ты доберешься до машины и в машине доберешься до города. Не останавливайся. И все к тебе вернется…