Хакл пошел домой и проспал до обеда. Когда он встал, выражение его лица было решительным – то есть мирным и суровым в равных долях. Он позавтракал и не торопясь вышел на крыльцо, где ожидал встретить свою смерть – и встретил. Он присел с ней рядом.

– Добро пожаловать домой, – сказала смерть. – Прими мои поздравления. Ты редкий и достойный человек, Хакл, уверяю тебя. Твоя настойчивость и отвага произвели на меня сильнейшее впечатление.

– Спасибо. А можно, я впечатлю тебя еще больше?

Смерть, как и следовало ожидать, немного поостыла в выражениях восторга. Теперь ее улыбку скорее можно было назвать бесстрастной.

– Ты ожидаешь от меня еще одной неосторожности?

– Да, ожидаю.

– Ммм. Что ж, не буду отказывать тебе, не выслушав. Однако теперь тебе будет значительно труднее впечатлить меня, ты же понимаешь.

– Плачу месяц моей жизни.

– Месяц? – Голос смерти прозвучал мрачным восторгом. Ее непроницаемый черный взор остановился на Хакле, словно показывая ему то, к чему он рисковал приблизиться совсем скоро. Могильный червь, как будто разделяя изумление хозяйки, скромно высунул рыльце из норки, которую прокопал в липкой массе ее левого глаза. Смерть выдернула его оттуда, раздавила и отшвырнула прочь.

– Я снова впечатлена. Какую службу ты хочешь?

– Помощь Смерти-от-Молнии, на одну ночь.

– Можем договориться. – И, после деликатной паузы, добавила: – Не откажешься уступить мне этот месяц сейчас?

– Не откажусь.

– А я не откажусь сказать тебе, предупреждения ради, что на этот раз ты ведешь очень рискованную игру.

– Спасибо, продолжай.

Вечером над Граббом разразилась гроза. Молнии били так часто и долго, что жители проснулись и все, как один, в страхе залезли под кровати, где тряслись до самого утра. Похоже, что центром притяжения для бури стала скала над городом – широкие, короткие лезвия небесного огня секли, грызли, кусали камень так, что мелкие крошки сыпались на крыши города вперемешку с дождевыми каплями. Утром взорам напуганных горожан, которые, робко моргая, смотрели на спокойствие, внезапно установившееся в природе, предстала преображенная скала. Она обрела форму руки, в двусмысленном жесте воздетой на высоту тысячи футов над городом, и эта двусмысленность разделила граббовчан на два лагеря, с того самого утра и на долгие годы. Одни думали, что эта рука грозит задушить их город, другие считали, что наоборот, она его благословляет.

И только Хакл, переживший сотворение своего шедевра почти на целые сутки и до самого конца не сводивший с него глаз, знал истинный смысл творения: это рука скульптора замерла прежде, чем в последний раз коснуться резцом статуи, плода долгих усилий, терпения и любви.