Снег сразу залепил Хаклу глаза и уши. Ослепший, оглохший, взволнованный, он неизмеримо долго уносился в высоту.

Но вот, наконец, он снова оказался на собственных ногах, а тот, кто его нес, с ним рядом. Они стояли на заснеженной равнине, где – совсем недалеко от них, всего в двух милях, – закрывая собой половину неба, лежала непередаваемо огромная фигура.

Она спала на спине, раскинув руки и ноги. Ее волосы были скованы льдом и примерзли ко дну густонаселенной, бугристой, изрытой впадинами долины. Из носа, ушей и полуоткрытого, храпящего рта стекали ручейки, вымывая в ледяных зарослях канавки и гроты. Небо над ней было голубовато-белое, как снятое молоко, без намека на рельеф. Народонаселение долины, которое тут и там торчало из волосяных дебрей, покрывало склоны рытвин, точно анемоны – коралловый риф, состояло сплошь из недвижных мертвецов. Проводник Хакла указал на громадину.

– Смерть-от-Зимы, если ее не будить, не станет возражать против твоей беседы с Хаффкраффом, но только говорить надо тихо. Понимаешь?

– Отлично понимаю.

– А чтобы все прошло незаметно, позаботься о том, чтобы не обмениваться с Хаффкраффом ничем, кроме взглядов. Только слова, и ничего больше, должны быть посредниками меж вами. Он вон за тем бугром, у него там своя ложбинка. Когда закончишь, вернешься сюда и сам выйдешь наружу. – И великан указал на землю у их ног, где, как оказалось, зияла огромная дыра. В несказанной глубине, вероятно, на самом дне провала, что-то неясное шевелилось в дыму, слышался отдаленный визг и скулеж – это бушевал шторм, едва различимый на фоне громоподобного храпа Смерти-от-Зимы.

– Как? – спросил Хакл, со страхом предугадывая ответ.

– Просто прыгнешь туда, и все. Ах да, чуть не забыл – где тебе нужно оказаться, когда все закончится?

– Как насчет трущоб, на берегу реки, против Грабба?

– Будет сделано. Удачи. – И Человек-Буран сиганул в дыру. Его могучие плечи уменьшились сначала до пятнышка, потом до точки, а потом и вовсе потерялись на фоне бушующего внизу урагана. Хакл повернулся к бугру, на который указывал ему провожатый.

Мертвецы, мимо которых он проходил, сидели и сосредоточенно смотрели прямо перед собой, в землю. Иные при его приближении поднимали головы и взглядывали на него, часто моргая, а некоторые даже сводили брови, словно пытаясь задуматься, но все, рано или поздно, опускали глаза снова. В такой же позе Хакл нашел и Хаффкраффа и, уперев руки в боки, встал прямо перед ним, с удовольствием глядя на него сверху вниз.

Старик полусидел, привалившись спиной к ледяному выступу. Его тусклый взгляд был устремлен на собственные ноги, разбросанные перед ним, как у отпущенной марионетки, и примерзшие к земле. На голове у него красовалась вульгарная двурогая шляпа, известная как «корсарский колпак». Ее припорошенные снегом рога косо сидели над бессмысленным лицом со стеклянными глазами, делая учителя похожим не столько на искателя приключений, сколько на деревенского дурачка, вырядившегося для ярмарки. Зрелище было настолько жалким, что Хакл невольно содрогнулся от ужаса, подумав о том, что такой же бесславный конец скоро ждет и его самого.

– Хаффкрафф! Подними голову! Посмотри на меня! Узнаешь ли ты меня, старик?

Очень медленно слепые от снега, напоенные молочной белизной глаза мертвеца встретились с его глазами. Нижняя губа Хаффкраффа отвисла, как у идиота. Рот по-рыбьи задвигался, открываясь и закрываясь, но не издал ни звука.

– Итак, – насмешливо продолжал Хакл, – ты меня не узнаешь? Ну конечно, ведь я никогда не занимал в твоих мыслях сколько-нибудь важное место, где уж тебе пытаться вообразить, как я буду выглядеть в старости. Я – Хакл, твой подмастерье! Хакл, который десять лет ходил у тебя в учениках!

Голова Хаффкраффа вздрогнула от еле заметной судороги. В глазах точно протаяли два темных пятачка, в самом центре, и оттуда сверкнули два внимательных луча. Непослушные губы зашлепали, как у пьяного, с них сорвался полушепот-полувздох.

– Хакл?

Бешенство охватило Хакла, неистовое желание растопить, наконец, ледяной ступор, сковавший человека, с которым он пришел говорить, пожертвовав столь многим.

– Да! – рявкнул он. – Хакл! Тот самый Хакл, у которого ты украл карьеру! Ты – вор, который должен был подготовить Хакла к свершению!

Тут его голос почему-то набрал столь могучую силу, что раскатился, гремя, на целые мили вокруг. Громовой храп, висевший над окрестностью, точно крыша, оборвался. Это, да еще трепетание века Смерти-от-Зимы напугало Хакла так, что у него подогнулись колени.

– Хакл, – с удивлением повторил мертвец.

Голос его окреп, в нем послышалось как бы морозное потрескивание. С рассчитанным усилием он выдавил из себя вопрос:

– Почему… ты… свободен? – Глаза старика смерили Хакла взглядом снизу вверх, как бы намекая на его стоячее положение и подвижность членов.

Чудовищный храп меж тем возобновился. Все еще напуганный, Хакл отвечал Хаффкраффу уже не столь гневно.

– Свободен! – фыркнул он. – Да я стал свободным впервые в жизни, когда пришел сюда живым, чтобы предъявить тебе обвинение. Вся моя прежняя жизнь, вся моя работа никогда не были свободны от оков тривиальности и бессмысленности, которые наложил на них ты.

Голова Хаффкраффа, до той поры мелко дрожавшая, вдруг замерла, точно пробудившееся в нем подозрение вернуло ему полноту сознания. Его глаза оттаяли совершенно, но голосу было еще далеко до них.

– Ты еще жив?… И пришел в смерть?… Обвинять меня?

– Да, и чтобы задать тебе взбучку. Подумать только, как я уважал тебя тогда! Тебя, жалкого, скользкого негодяя! О, как я тебя любил – да, да, любил!

– Ты пришел сюда для того, чтобы устроить мне взбучку? – Последнее слово звякнуло в устах старого трупа ледяным гневом, и это опять раззадорило Хакла. Он чуть не взвыл от ярости, но опомнившись, придвинулся ближе к своему бывшему учителю и сквозь сжатые зубы процедил:

– Ах ты, мошенник! Ты старый негодяй, на-все-руки-от-скуки! Ты был на побегушках у любого штамповщика, которому надо было довести до продажного блеска свои банальные поделки. А в свободное время ты произносил хвастливые речи на тему истинного величия в искусстве. Хотя кто лучше тебя умел уходить от любого творческого вызова, уклоняться от серьезной преданности идее? И кем еще я мог стать под твоим руководством, как не таким же поверхностным, неглубоким ремесленником?

– Чума на тебя, Хакл, слабодушный нытик! – Теперь к Хаффкраффу полностью вернулся его природный голос – полетный, чуть шероховатый, насмешливый, – его звук напоминал шелест пемзы, полирующей мрамор, и это всегда придавало диатрибам, которые он обрушивал на избранный им предмет осмеяния, особую прелесть в ушах Хакла. Вот и теперь, через двадцать пять лет разлуки, этот голос высек нечаянную искру тепла в душе смертельно больного мастера. – Твое высокомерие просто поразительно, – продолжал между тем Хаффкрафф. – Неужто даже здесь поток дураков и кретинов будет продолжать обрушиваться на меня?

– Так я дурак? – поперхнулся Хакл. Звуки голоса старого учителя окрасили его ярость в грустные тона. Он скрипнул зубами. – Хорошо, пусть так, но кто сделал меня таким, кто меня обучал? Ведь я был талантлив от природы, когда поступил под твое покровительство. Покровительство! Ха! Если я дурак, то кто тогда ты, сидящий здесь в этой дурацкой шапке? Карлик, старающийся произвести впечатление! Козявка сумасбродная!

– Конечно. Но глупости, которые делал я, были и остались моими собственными, я не перед кем не плакался и никого не обвинял в них. Разве при жизни я отдал недостаточно времени тебе и твоим нуждам, что ты притащился донимать меня своими жалобами еще и в смерти? – Негодование так подогрело заледеневшие внутренности старика, что даже застывшие в бездействии конечности начали пробуждаться, вздрагивая от пыла, который растопил его легкие и вернул прежнюю звучность голосу. Хакл восторжествовал, наконец-то предчувствуя успех. Его дух воспарил над бледной равниной, заполненной смертью. Он понял, что сейчас наступит главная часть его предприятия.

– Так, значит, я отнимал у тебя время? Да разве ты когда-нибудь пытался обучить меня чему-то, кроме того, в чем сам был знатоком? Как задирать нос, насмешничать да распускать свой драный павлиний хвост перед невежественными обожателями – такому искусству ты обучал превосходно, и это не стоило тебе труда.

– Что? Ты попрекаешь меня моими недостатками? Хочешь сказать, что моя ограниченность стала причиной твоей? Да ты, никак, из ума выжил, Хакл! Ты только посмотри, какой путь ты проделал, чтобы добраться сюда, – уж наверняка тебе не сладко пришлось. А тебе не приходило в голову, что куда лучше было бы потратить свою предприимчивую смелость на исправление собственных недостатков, чем на то, чтобы тащить ворох обвинений к порогу мертвеца?

– Так ведь человек узнает о своей ограниченности не раньше, чем она обрушится на него, прижмет к земле и помешает достичь намеченной цели! – По лицу Хакла блуждала улыбка, он опять почти кричал, не думая о близости гигантской фигуры, в такой экстаз привела его возможность высказать правду о своей жизни, правду, которая сбрасывала с него оковы былых ограничений. – Когда я понял, что мне необходимо двигаться дальше, душа моя уже окостенела! Мой взор, ищущий вдохновения, потускнел, а ухо, настроенное на поиск прекрасного, утратило тонкость восприятия, пока я понял, что мне надо искать и что слушать!

– Так! И ты, значит, пришел обвинять меня, что я не обучил тебя тому, чего не знал сам?

– Да! И это истина, которую даже твой язвительный язык не сможет вывернуть наизнанку! Ведь у тебя был дар! И ты хотя бы знал, как выглядит то, чего ты не сумел достичь! Ты нащупал границы той территории, куда тебе не удалось проникнуть. И если бы тебе не была безразлична моя судьба, ты позабыл бы о своем тщеславии хоть на миг. И вкратце описал мне огромную вселенную, которая, ты знал, существует за пределами твоего ограниченного мирка малых умений и легко достижимых целей. Движимый духом любви, ты мог объяснить мне, что долгая жизнь произведения искусства покупается лишь преданностью творца своему делу, лишь она помогает достичь таких высот, за которыми уже ничто, включая саму смерть, над нами не властно.

И тут Хакл почувствовал, что его цель достигнута, слова, ради которых он сюда явился, сказаны. И вот что удивительно – у него не было ощущения, что он поделился своей мыслью с другим, наоборот, ему казалось, будто целое мировоззрение, присущее ему раньше, вдруг оставило его. Все, что он видел вокруг себя, стало совсем иным, новым. Заснеженная равнина с телами несчастных, расставшихся с жизнью в таком же белом пологе, как этот, и сами мертвецы, жертвы смертельного холода, внезапно наполнили его бесконечной нежностью. Смерть-от-Зимы, чья туша закрывала половину неба, мерцала так, словно позади нее готовилось взойти солнце, окружая ее рассеянным светом зари, как нимбом. Даже ее сонное дыхание, раньше звучавшее для него как гром, вдруг обратилось почти в рулады, точно где-то вдалеке запели и заиграли трубы и барабаны могучей армии.

Но первая заметная перемена свершилась с Хаффкраффом. Труп похлопал глазами, посмотрел на него с минуту, и вдруг вздрогнул от смеха. Смех был коротким и негромким, как будто тявкнула и умолкла собака, но он обозначил завершение той перемены, которая произошла с его телом. Он пошевелил руками, поднял их, и впервые за долгое время его изумленному взору предстали собственные ладони.

– Ничто, мой дорогой Хакл, не способно вернуть нам то, что отнимает у нас смерть, пусть даже отчасти. – Он поднял глаза на Хакла. Пронырливый – вот как бывший ученик называл этот его взгляд еще тогда, в старые времена, когда мастер примеривался, например, к куску камня, пытаясь угадать в нем будущую форму. – Ты говоришь, что я не любил тебя, но это неверно, – продолжал труп. – Просто моя любовь к тебе была столь же ленива и несовершенна, как моя любовь к самому себе. Ибо, будь я способен на то чистое и честное чувство, о котором ты так горюешь, я выказал бы его, прежде всего, к самому себе и стал бы тем художником, которым, как ты верно говоришь, я не был. И так же было бы и с тобой, верно?

– Верно, – улыбнулся Хакл. Уступчивость теперь давалась ему легко, он вообще чувствовал себя таким легким, как будто старые обиды были лишним весом, который больше не тяготил его. Ему казалось, он вот-вот взлетит. Даже его чахлые легкие как будто расправились, переполненные целительным морозным воздухом невообразимой свободы.

– Каким же я был неблагодарным, Хаффкрафф! – почти прокаркал он. – Какая черная неблагодарность владела мной в последние годы жизни! – Он с торжеством швырял слова в воздух. Долина вторила ему эхом, отчетливым и громким. Хаффкрафф поднял руку, отчасти чтобы его успокоить.

– Ну да, гневливость и желание обвинить в своих несчастьях других, думаю, в чем-то даже целительно для страждущего духа, – заметил он. Нежданный пыл бывшего ученика, похоже, встревожил его, поскольку он бросил взгляд в сторону Смерти.

Но Хакл буквально не чуял под собой ног теперь, когда его сердце обрело свободу. Он горел, пылал и думать не думал о том, чтобы хоть немного сбавить громкость своих дифирамбов.

– Ах, добрый старина Хаффкрафф! Да пребудет с тобой блаженство за то терпение, с которым ты выслушал мои дерзкие насмешки!

– Как же иначе, ведь здесь терпение и покой…

– Только подумай, при всех твоих недостатках, как несчастен я был бы с другим наставником! Что, если бы мне достался какой-нибудь степенный, уравновешенный дядька, которому не нравился бы полет моей фантазии и который только и знал бы, что, морща свой толстый нос, постоянно окорачивать и одергивать меня! Нет, мне мало просто сказать тебе спасибо! И за что? За десять лет учебы, которая, при всем том, чего ей недоставало, всегда проходила под знаком терпения, дружелюбия и, к тому же, отличалась изобретательностью методики? Говорю тебе, простой благодарности тут недостаточно, совершенно недостаточно!

И Хакл взволнованно забегал по кругу перед своим полулежачим бывшим наставником, которому было уже явно не по себе. Топча ногами снег и потирая от волнения руки, Хакл расходился все больше и больше.

– Ибо разве не ты, выражаясь метафорически, был тем кораблем, который пронес меня через годы моего ученичества, наиважнейшие в жизни? Значит, и я обязан сделать для тебя то же самое и внести тебя назад, в жизнь. О да! Впереди у нас серьезный путь, верно, мой старый учитель?

Труп побледнел, если такое возможно. От неприкрытого страха тряслась теперь не только его голова, но и ноги, а его синие дрожащие руки поднялись, точно умоляя.

– Безумие, Хакл! То, что ты предлагаешь, это безумие! Так не делается!

Хакл вдруг застыл на месте и улыбнулся. Он знал, что ему делать.

– Мой старый учитель! – грянул он, словно в трубу. – Дружище! Когда тебе предстоит совершить нечто чудовищное, делай это сразу, не давай себе времени на раздумья!

Он нагнулся и сомкнул ладони вокруг ребер мертвеца. Он рванул так сильно, что едва не полетел кувырком, ведь Хаффкрафф оказался легок, как скелет крупной птицы. Хакл забросил учителя себе за спину, а его руки перекинул себе на грудь. И зашагал к порталу, через который вошел.

– Так нельзя, Хакл! Так не делается! – Хотя губы Хаффкрафа шевелились у самого уха Хакла, его слабый голос доносился как будто издалека. Пассажир боролся с ним, но его протесты были до странности слабы. Он вздрагивал, но так, словно это ветер шевелил пустое, лишенное костей тело невидимой ноши Хакла. А вокруг них и впрямь, откуда ни возьмись, поднялся резкий ветер и пробудил вертлявых и визгливых демонов клубящегося снега. Но едва Хакл с учителем за спиной успел отойти на пару шагов от места успокоения последнего, могучий, всепокрывающий полухрап-полурык Смерти-от-Зимы заскрежетал и замер, точно застопорившийся механизм. Хакл пустился рысью.

Демоны ветра закружились быстрее, потолстели, задудели ему в уши, обступили со всех сторон. Титаническая фигура лениво шевельнулась во сне, и ледяная поверхность под ногами Хакла застонала и как будто натянулась. Натяжение было едва заметным, но все же пугающим, и Хакл бросился бежать, протискиваясь между жалящими белыми вихрями, стараясь не терять из вида мелькающий в белизне портал. Из него теперь била вверх струя, похожая на струю пара, – то ли это здешний воздух стекал через дыру вниз, то ли напротив, вихри снизу врывались оттуда в здешнее пространство. Громадина снова шевельнулась, и ледяное дно долины жутко изогнулось под ее весом. С безумными глазами и воинственным кличем на устах, которого он сам не слышал в этой жуткой круговерти, Хакл бежал уже очертя голову. Его легкие словно восстановились от страха, а ноги ступали уверенно и твердо, вслепую находя путь по неровностям долины. Его учитель полегчал еще сильнее – он болтался на ветру, развеваясь, как знамя или как язык пламени, которое Хакл уносил из царства смерти, словно трофей.

Затишье в дьявольской круговерти помогло ему оценить расстояние до провала, куда ему предстояло прыгнуть, – провал, несомненно, привел бы его в ужас двусмысленностью своих обещаний, если бы не другая, еще более страшная вещь совсем рядом. Это был глаз – гигантское, затекшее гноем, громадное глазное яблоко Смерти. Чудовищное, покрытое пленкой катаракты, оно заворочалось, словно ища убегающего скульптора. Вот когда на Хакла обрушилось настоящее цунами страха. Вложив все силы в последний отчаянный рывок, он достиг портала и, ни на секунду не останавливаясь, бросился туда, прямо в слепую, завывающую пасть шторма, точно ища в ней спасения от шарящего гигантского ока.

Много миль он летел сквозь шторм, и странный это был полет – ветер играл им, как поплавком, не давая превзойти определенную скорость. Наконец буря раскрылась, точно цветок, музыка ветра совсем одичала на свободе, воздух запах по-новому. Хакл врезался в сугроб – его падение было стремительным, но снег, в который он упал, оказался мягким и глубоким. Однако лежать было некогда, и он вскочил, почуяв в момент соприкосновения с сугробом какую-то странную пустоту за спиной, хотя его руки по-прежнему сжимали запястье учителя.

Хаффкраффа и вправду не было. Его бескостная рука порвалась надвое, не выказав никаких признаков присутствия крови. Поглядев на нее с минуту, Хакл улыбнулся мысли о том, что ему удалось принести на землю лишь правую руку своего старого учителя. Он выбрался из сугроба, который чужеродным пятном белел среди засушливых холмов трущобного района Грабба. За рекой, под громадой скалы под названием Кулак, сверкал и переливался огнями центр города.

«Ну, вот я и дома», – сказал он себе. И снова посмотрел на костлявый сувенир, оставшийся ему от Хаффкраффа. Его пальцы смерзлись так, словно он начал сжимать их, но передумал. Жест показался ему удивительно выразительным, даже таинственным. Он положил руку на землю, чтобы взглянуть на нее с разных сторон. И когда со временем рука превратилась сначала в лед, потом – в снег, сохраняющий форму кулака, а потом растаяла вовсе, Хакл обнаружил, что ее жест накрепко отложился в его памяти.