Никчемна старость и нехороша,

Но и она оправдана до точки,

Коль бьет в ладоши и поет душа

В лохмотьях смертной оболочки.

Выйдя из закладной лавки, я обнаружил, что какой-то старикашка приковал себя за ногу к колесу моей ручной тележки.

– Крысиное дерьмо! – воскликнул я. – Это еще что такое?

Старик стоял, упрямо вперив взгляд в булыжную мостовую у себя под ногами. И молчал.

День близился к закату. В миг, когда солнце коснется горизонта, мне предстояло быть у береговых скал, чтобы встретить там моего связного с зонцем. Пока я обшаривал карманы старика, тот стоял неподвижно и даже ухитрялся делать вид, будто не замечает меня. Ключа у него не было.

Ну и черт с ним, решил я. Встречусь сначала со связным, потом найду кузнеца. Я развернул тележку, и мы с ним пустились вниз по Седьмому Переулку. Колесо, к которому приковался старикашка, то и дело подскакивало, когда железный обруч попадал между ободом и мостовой.

– Мог бы и к спице приковаться, – фыркнул я, но больше для того, чтобы дать выход своему раздражению, так как знал, что старик не обратит на мои слова ни малейшего внимания. И точно: он шагал вперед, по-прежнему делая вид, будто меня нет рядом.

Мы повернули на Духовую, где я ненадолго задержался, чтобы всучить торговке рыбой кольцо из тех, которые только что раздобыл у ростовщика. Она наморщила не обезображенную бородавкой половину носа.

– Фальшивка. А карточки почем?

– Пять ликторов за колоду из двенадцати переливчатых.

– Ба! – выкрикнул старик, напугав нас обоих. – Мадам, я их видел. Сопливая мазня, все до одной. Ничего по-настоящему жесткого.

Торговка сплюнула на землю и купила две колоды. Мы двинулись дальше, колесо продолжало подпрыгивать.

– Ничего, кузнец скоро нас рассудит, – говорил ему я. – Вот ведь наглец! И почему именно ко мне, скажи на милость? Что я тебе – сват или брат?

Разумеется, он снова ничего не ответил, даже не глянул на меня. И попыхтев еще какое-то время, я тоже успокоился: к чему тратить силы? Скоро его все равно от меня отрежут. А пока не лучше ли завести с ним культурный разговор: глядишь, чем-нибудь от него да разживешься – новостишкой ли, фрагментом ли тайного знания, или хоть анекдотом. Я вообще всегда стараюсь находить к любой ситуации конструктивный подход. С минуту поломав голову в поисках темы, я начал:

– Э-хем, чудные дела творятся нынче на свете. Говорят, Смерть опять появилась в окрестностях города, а может, и в его пределах – скажи, ты ничего об этом слышал?

Старик вздрогнул и поежился, словно от ледяного бриза.

– Когда же она была здесь в последний раз? – продолжал я. – Да, кажись, в ту весну, стало быть, с тех пор уж год прошел.

И неожиданно получил ответ, хотя адресован он был будто и не мне:

– Двух месяцев не прошло, как она здесь появлялась, – сказал старик, глядя на свои ноги. – Заходила в Гильдию Контрабандистов во время зимних представлений. Половину народу уложила.

– Ах да, верно, – сказал я. – И, кажется, осенью тоже нас навещала. Пастуха Юлия Вайпера со всем его стадом нашли развешанными на сучьях самых больших деревьев вокруг Пасторского выгона.

– И летом дважды была, – подхватил старикашка, бросив через плечо быстрый взгляд. – Во время второго сева приняла облик сонной болезни, которая липла к старикам. А во время раннего сбора урожая появилась в виде торговца балладами – за пенни он продавал любому желающему листок со стихами какой-нибудь жалостливой песни про любовь, а в стихи оказывалось вписано заклятие, призывающее врага рода человеческого. Тогда пострадало много хорошеньких девушек и молодок.

Мы свернули на Фиркитт: из-за протянувшихся поперек дороги теней улица казалась еще кривее, чем обычно. Я обратил внимание на то, до чего худ был этот старикашка: прямо кожа да кости. Казалось, он даже слегка вибрировал на ходу, словно полая камышина от ветра. Мне вдруг подумалось, что бестактно было заводить с ним разговор о смерти, и я умолк.

Но совсем скоро, когда до скал оставалось уже всего ничего, старикашка с наслаждением принюхался к запаху моря. И раскинул руки так, словно хотел обнять весь мир.

– Вот она, лучшая жизнь для избранных! – воскликнул он. – Вечно на ходу! Постоянно в движении! Ничто так не стимулирует мозг, как смена впечатлений. А работа ног помогает работе кишечника, улучшает пищеварение, обеспечивает ровную и уверенную перистальтику. Я всегда чувствовал, что это так, и не ошибся, – заключил он, с восхищением обращаясь к самому себе. – И всегда презирал сидячий образ жизни с его запорами и поносами. И был прав, сделав свой выбор!

Тем временем мы достигли скал – естественной преграды между городом и морем. Моя тележка бежала по заросшей травой плоской вершине утеса плавно, точно корабль, когда в паруса ему дует попутный ветерок, и даже колесо почти не скакало на мягком грунте. Я заранее чувствовал приятное возбуждение, направляя тележку меж толстых древесных стволов к обрыву, а листва сильвергума жесткого дребезжала вокруг, всплескивая на ветру, вся покрытая позолотой.

Солнце погрузилось в море уже на две трети, когда я увидел Кирпа – он стоял, прислонившись спиной к стволу на самом краю обрыва. Я приналег на свое, образно выражаясь, кормило и, приблизившись к нему, лег в дрейф поблизости – старикашка все время ковылял рядом. Выдвинув из-под брюха моей тележки подпорку, я утвердил ее в земле и сказал старику:

– Будь добр, посиди пока тут, вот с этой стороны тележки. Полюбуйся на море. – И я показал вниз, где под двухсотфутовой кручей бились в подножие утеса волны. – А мы скоро вернемся. – С этими словами я подошел к Кирпу.

– Я раздобыл эксцельсиора на четыре костяшки, – сказал он.

– Княжеская роскошь! А цена?

– Девять ликторов плюс двойная колода карточек.

– Увы, тоже княжеская. Ну что ж, так тому и быть.

И в этот самый миг старикашка, который ухитрился приблизиться к нам на расстояние ярда, натянув при этом свою цепь до крайнего предела, завопил не своим голосом:

– ЗОНЦ! З-ЗО-ОНЦ? РАЗБОЙНИКИ! НА ПОМОЩЬ! ПОМОГИТЕ! ДЕГЕНЕРАТЫ! – И с ужасом стал тыкать в нас пальцем.

Кирп испуганно оглянулся – на скалах никогда не бывает совсем безлюдно. Упомянутые четыре костяшки, которые еще не успели перейти из его рук в мои, он так быстро швырнул с утеса вниз, словно они вдруг превратились в раскаленные угли. Затем, злобно зыркнув на меня и на моего спутника, бросился наутек.

Помню лицо старикашки – единственное, на чем я мог сосредоточиться в своем отчаянии. Пружина его возмущения была, видимо, взведена до отказа, и он еще долго хлопал челюстью, но из всей его речи я запомнил лишь одно – решительное финальное ЗОНЦ, которое лязгнуло у меня над ухом, точно замок тюремной двери.

К тому времени способность отдавать себе отчет в происходящем почти вернулась ко мне, и я осознал, что сижу на траве, под деревом, обхватив руками колени. Мои ноги не делали больше попыток достичь старика, но это не значит, что ему не грозила опасность. Я сказал своему возмущенному сердцу:

– Немудрено, что ты так возбудилось. Ведь ты планировало провести сегодняшнюю ночь, путешествуя от звезды к звезде на крыльях зонца. А вместо этого тебе придется тащиться сейчас в кузню, потом искать себе ужин, а потом ночлег. У тебя только что украли волшебную ночь, возможно, одну из немногих, отмеренных тебе твоим календарем. – Сердце согласилось со мной и вспыхнуло ярким пламенем мести.

– Взгляни на этого старикашку, – попробовал я снова. – Вон он, скорчился прямо на земле, массирует свои кривые пальцы, торчащие из рваной обувки. Конечно, самодовольством и привычкой лезть не в свои дела этот старый козел превосходит многих, однако в остальном он ничуть не хуже всех тех, у кого старческая немощь отняла смысл бытия, наполнив их сердца злобой. Нет, никак нельзя отрицать, что он такой же человек, как все, а значит, как и все, имеет свои воззрения на жизнь… и свои ценности. Так, он одобряет образ жизни перипатетиков. Но не одобряет зонц и его почитателей.

– Пока он прикован к твоей тележке, – ответило мне сердце, – все будут считать его твоим рабом. А значит, никто не возмутится, если ты одним стремительным ударом отрубишь ему ногу.

– Глупое сердце! – принялся сурово отчитывать его я. – Забудь о том, что случилось. Считай, что тебе просто не суждено было получить этот зонц. Время все лечит. Этот нищий наверняка уже близится к концу своих дней. Так что скоро он сам избавит нас от себя.

И я бодро затопал на поиски кузнеца. Старику приходилось бежать за мной вприпрыжку.

Но наш развод не состоялся. Кузнец, дико ругаясь, изломал о стальную цепь два зубила и молот, не оставив на ней и царапины, после чего запросил с меня плату, равную стандартному гонорару за консультацию чародея, заявив, что все люди на свете, кроме тех, кто принадлежит к братству все делающих через одно место, обращаются сначала к волшебнику, чтобы тот снял заклятие, а уж потом к кузнецу. Старик радостно подтвердил, что да, мол, цепь заколдована, как он и говорил с самого начала. Однако, продолжал он напыщенно, обращаясь к кузнецу, беда нынешних людей в том, что они отвыкли слушать друг друга, так что никому ничего не объяснишь. Когда мы уже собирались уходить, он подарил кузнецу колоду карточек с моей тележки и вышел, радостно отказываясь взять щедрый подарок назад.

Весь следующий день я провел в поисках колеса вместо того, к которому был прикован старик, и с удивлением обнаружил, что оба колеса моей тележки уникальны и замены им нет. Оставался лишь один способ избавиться от него – радикальное хирургическое вмешательство; однако это была грязная работа, а мне не хотелось пачкать руки. И потому я решил немного подождать: вдруг да найдется какой-нибудь выход.

А между тем надо было зарабатывать на жизнь, и вот почему вышло так, что он стал ходить со мной по моему обычному торговому маршруту и скоро познакомился со всеми моими покупателями. Иные пришлись ему по душе, и он частенько объявлял им пятидесятипроцентную скидку со всех моих товаров, радостно навязывая их ни в чем не повинным людям при каждой встрече. Тех, кто ему не нравился, он полностью игнорировал и, пока я торговался с ними и мы били по рукам, слонялся где-нибудь в сторонке, насколько позволяла цепь, да еще и время от времени звучно пердел, словно подчеркивая, что никого поблизости не замечает.

Но это бы еще полбеды, хотя я, несомненно, близился к разорению, ибо мой тощий кошелек не долго вынес бы его столь активное участие в моих коммерческих делах. Однако на третью ночь, энергично совокупляясь с пригожей племянницей рыбной торговки, я вдруг увидел гадкого старикашку: скорчившись у входа в мою палатку – дальше его не пускала цепь, – он собрал вокруг себя зевак, а те дружно работали руками, не забывая придерживать открытой завесу на входе. Вот почему на заре я взялся за ручку тележки и покатил ее из города прочь, по северной дороге, полный решимости расстаться со стариком во что бы то ни стало. Он и так уже изгадил мне две отличные ночи и подпортил три потенциально приятных дня. Если я не приму меры сейчас, он совсем сведет мою жизнь на нет своими старческими претензиями.

И все же что-то не давало мне вынуть из ножен меч и нанести решительный удар. Слишком уж это было бы отвратительно. Он, конечно, мешал мне, как только мог, но ногу все же не отрубал. Так мы и ковыляли с ним по северной дороге – я вынашивал свой черный замысел, ощущая меж тем, что руки мои точно парализовало, а небо давит на меня сверху, словно тяжелый плоский камень.

Тем временем старикашка забеспокоился. Ему явно не нравилась окружающая нас местность, и он, решив, видимо, для начала прибегнуть к дипломатии, принялся ворчать: куда, мол, загнал нас этот идиот, неужели он позабыл про наших клиентов и так далее, словно я был соседом сверху, который, услышав ворчание, поймет намек. Но я продолжал оттачивать свой план.

Тогда ему пришлось обратиться ко мне напрямую, но и тут он продолжал смотреть перед собой, так что его слова долетали до меня как-то сбоку, словно и не от него:

– Поворачивай назад, в город. Длинные переходы лишают меня сил.

И тут до меня вдруг дошло: за все время, что мы связаны с ним, старик лишь дважды смотрел на меня прямо: в первый раз – во время паники, вызванной зонцем, и второй – когда я оприходовал племянницу торговки. Тогда, глядя на дорогу, я сказал себе вслух:

– Вот же дерьмо, чего там бормочет этот старый пердун?

– На дорогах вроде этой путников поджидают грабители. – Он все так же смотрел вперед.

– Здравствуй, открытое небо! – воскликнул я. – Под твоим пологом я могу идти вперед вечно! Прощай, затхлый город, прощай, тяжкий труд, я не скоро вернусь к вам!

– Грабители стерегут такие дороги, как эта, изо дня в день, ведь здесь путнику некуда деться и любое тело легко углядеть издалека. У каждого можно отнять все, из чего он сделан, а дороги вроде этой лишь подогревают разбойничий аппетит к разным частям его тела. – Но он по-прежнему не смотрел на меня, и я решил, что буду отмалчиваться до тех пор, пока он не повернет ко мне голову.

Он продолжал:

– Какая горькая несправедливость. Мое существование и так почти не занимает места в этом мире. Иное дело молодые – их жизнь полна свободных углов, которые пропадают ни за грош. И все же именно на меня охотится проклятая Старая Карга, жалеет, вишь ты, клочка земли, на который я мог бы поставить ногу! Я слеп, я лыс, между кожей и костями у меня почти нет мяса, и все же она стережет меня, покушаясь на жалкий депозит часов, который еще остался у меня в этом мире.

Тут что-то испугало его еще сильнее – что это было, его собственные слова или какой-то звук, который он услышал, не знаю, но только он все же повернул голову и посмотрел на меня.

Он глядел на меня снизу вверх, прищурившись, и в его чертах отображался такой ужас, словно мое лицо было трещиной в высоком потолке, свидетельствовавшей о скором и неминуемом обрушении прямо ему на голову. Его слезящиеся глаза измеряли грозящую беду без всякой надежды на то, что ее удастся предотвратить словами.

– Здесь мы в опасности, – продолжал он. – За мной идут. Что я тебе сделал? Разве не прилагал я все силы к тому, чтобы пребывать лишь в самых невостребованных уголках твоего бытия? В его чуланах и на черных лестницах? Разве не ютился я в полуподвале?

– Решительно нет, – воскликнул я. – Ты вытеснил меня из парадной залы моей жизни! Ты обжирался на ее кухне, а потом, хрюкая, как свинья, завалился на кровать в хозяйской спальне.

Он снова взглянул вперед, и я понял, что он к чему-то прислушивается. Когда же заговорил, и его голос, и его взор были устремлены вдаль:

– Мое тело усыхает год от года. Кожа да кости, вот все, что от него осталось. Вершок да маленько. Кошка в подворотне, и та переступит и не заметит. Кому я мешаю? Но хватит болтать. Поворачивай. – От страха он все плотнее жался к колесу тележки, и все же без сопротивления продолжал идти за мной туда, куда идти явно боялся. Вот когда я понял, что он – моя собственность. Общеизвестно, что чары замыкания нередко содержат в себе оговорку о лишении свободы, и Замок становится принадлежностью Двери, на которую он навешен, – то есть, в нашем случае, моей принадлежностью.

Значит, настало время мне пожинать плоды моего долготерпения. При любой легальной сделке он покорно перейдет из рук в руки, как вещь. Я оглядел его с головы до ног. Немощный старый бродяга, ревматик со слезящимися глазами. Но, может быть, на новое заказное колесо для моей тележки хватит – а я и этого не мог позволить себе после того, что издержал на кузнеца. Тогда старое колесо можно будет распилить, а цепь снять неповрежденной, так что новый хозяин сможет водить старикашку на ней, как на поводке, – чем не дополнительная выгода? И все же меня грызли сомнения: где найти глупца, который согласится расстаться даже с такой скромной суммой ради того, чтобы приобрести старую развалину?

И вдруг, впереди нас, на обочине, я заметил худую женщину, она сидела у огня. На траве вокруг нее лежал багаж: сундуки, чемоданы, шкатулки, шляпные коробки, переметные сумы, ящики громоздились друг на друге – где целыми пирамидами, а где и более скромными этажерками. Старик сразу замолчал и скорчился за колесом моей тележки, продолжая меж тем покорно идти за ней.

Мы приближались к худощавой даме. У нее оказались черные глаза, бледное разочарованное лицо и длинный, как щель, узкогубый рот. Она заговорила первой:

– Чья это жизнь крадется в тени твоей собственной?

– Разве ты не видишь – это прикованный цепью старик.

– Да, теперь я его разглядела, – ответила незнакомка, – хотя его и заслоняет свечение твоей более сильной энергии. Я вижу, на цепи у него заклятие. Значит, эта немощная, дряхлая собственность так тебе дорога, что ты не хочешь отпустить ее? А может, это он не хочет тебя покинуть?

– Это он. Я владею им поневоле, он сам сделался моим пленником. Но поскольку взгляды на жизнь у нас с ним разные, да и бесед со мной он не жаждет, мотив его поступка до сих пор остается для меня загадкой.

– Вот как? – с прохладной вежливостью отреагировала незнакомка. Ее заметно расширившиеся черные зрачки обратились к старику. Тот прижался вплотную к неподвижному теперь колесу, взглянул на незнакомку в упор, но тут же упрямо уставился себе под ноги. Незнакомка тоже приопустила бледные веки. Но я ее уже раскусил: она положила глаз на мою собственность и отдаст все, чтобы только завладеть ею. Отвернувшись от старика, она пригласила меня присесть к огню, указывая на складной стул (раньше я его не видел).

– Обогрейся, друг мой, утро выдалось промозглое, – сказала она.

Я принял ее приглашение, стараясь излучать такую же ленивую доброжелательность, что и она, хотя сиденье стула обожгло мои ягодицы ледяным холодом и продолжало оставаться таковым все время, пока я сидел на нем, да и тепло костра ухитрялось как-то огибать мои протянутые к нему пальцы, принуждая совать их чуть не в самый огонь, отчего я не раз обжег их, но так и не согрел. Я похвалил удачно выбранное место для лагеря. Слишком близко к дороге, скромно ответила она. Тогда я сказал, что уединенным местам для отдыха предпочитаю именно людные придорожные стоянки.

– Мой друг, – отозвалась незнакомка, подаваясь вперед, – я бы хотела поговорить с тобой на тему, касающуюся тебя чрезвычайно близко, – о твоей собственности.

– Вы про мою тележку?

– Я про старика, – едва заметная гневная улыбка скользнула по ее губам, но тут же растаяла как дым, и подобно тому, как струя дыма втягивается в подвальное окно и исчезает в темноте за ним, это новое выражение тоже растворилось в черноте под ее опущенными веками. Однако эта улыбка напомнила мне о том, где я нахожусь и что со мной происходит. Надо решаться, подумал я: сейчас или никогда. Говорят, в личном календаре каждого человека предусмотрен тот миг, когда перед ним может распахнуться дверь к истинному богатству, но бывает это лишь раз в жизни. Видимо, теперь настал мой черед. Однако я опасался демонстрировать откровенную жадность. Понимал, что удача сегодня не на стороне незнакомки, но также понимал и то, что если я разозлю ее, она, чего доброго, вмешается в мой личный календарь, а то и отменит его вовсе. Серьезное нарушение существующих норм и правил, конечно, но эта дама славна своим беззаконием.

– Ваша светлость, – заговорил я, – оставлю в стороне любые уловки, которые могут лишь оскорбить вас, и буду краток. Я с радостью продам вам этого старикашку за десять тысяч дхрунов золотой монетой, назначенная цена обсуждению не подлежит.

– Я уверена, что ты говоришь это в шутку, – возразила незнакомка с утонченной улыбкой. – Такая цена была заплачена за раба лишь однажды, причем то был великий маг в расцвете могущества и сил, владеть которыми ему предстояло еще четыреста лет. Ты же продаешь шелуху человека, одышливый скелет, чьи кости более ломки, чем солома, и чья смерть просрочена уже на тринадцать лет. Вот это шутка, так шутка – ха-ха. Назови серьезную цену. Сколько просишь – пол-дхруна?

– Мои глубочайшие извинения, ваша светлость, но я знаю, с кем имею дело. Вы скупы, но у ваших ног богатства всех империй. Известно и то, что вы неотступно преследуете тех, кому удалось хоть на краткий миг отсрочить встречу с вами. Так что выбора у вас нет, и вы заплатите мне мою цену.

– А что, если, друг мой, – она коснулась рукой моего колена и взглянула мне прямо в глаза, – что, если в качестве платы я удержу – на время – мою руку и не сожму ею твое нагое сердце сейчас, что, если я не стану – пока – изымать душу из оправы твоего тела и отправлять ее через ураган колючих ветвей во тьму? – Ее взгляд вонзался в мои глазные яблоки, как инструмент взломщика врезается в замок.

Я быстро сказал:

– Сегодня ни ему, ни мне не суждено стать вашей добычей, иначе вы взяли бы нас, не торгуясь. Старик мой, и я расстанусь с ним легко, за ту цену, которую назвал и которая для вас ничтожна. – Мое колено, которого касалась ее рука, заледенело так, что казалось мне раной, через нее уже утекала моя жизнь. Женщина изучала меня, и черные сердцевины ее глаз вытеснили из моего поля зрения все остальное.

– Согласна, – тихо ответила она. – Принеси-ка мне кофр или что-нибудь такое.

Я принес пару заплечных мешков из тех, какие любят пилигримы. Она потрясла руками над горловиной первого, и золотые монеты со звоном посыпались на дно. Тем же способом был наполнен и второй мешок.

– Моя глубочайшая благодарность, – сказал я. – Что мне сделать, чтобы сделка совершилась?

– Отпусти его в сердце своем и скажи любые слова, лишь бы было ясно, что ты передаешь его мне.

Разумеется, я тут же ощутил всю иронию происходящего. Если бы старика спросили, он наверняка предпочел бы ампутацию той альтернативе, которую я для него заготовил. И все же в свое время я его пощадил. Ему не повезло – выпали не те карты, но с другой стороны, он паразитировал на мне, и я ничем ему не обязан. В глубине души я уже давно отказался от него, и вот теперь, подключив к этому процессу еще и разум, произнес:

– Жизнь этого старика я всецело передаю в твои руки.

Незнакомка встала и направилась к тележке. Старик присел перед ней, его скрюченные ноги напряглись так, что на них проступили все кости, стали видны все сухожилия, но единственным движением, к которому привели эти усилия, было дрожание тощих плеч. Незнакомка одной рукой порвала цепь пополам, а другой схватила старика за шиворот, точно котенка, хотя ростом превосходила его не более чем на фут. Свободной – принялась срывать с него одежду. Ошметки ткани сыпались с него, как сухие листья. Она понесла его к костру.

Там женщина связала ему руки за спиной, ремнем соединила лодыжки. Потом отложила связанного в сторону, взяла прут и принялась выбрасывать угли из костра, отчего пламя отнюдь не стало слабее, но напротив, покраснело и сгустилось. Когда из углей сложилось что-то вроде горячей, светящейся подстилки футов шести шириной, незнакомка воткнула в землю с обеих сторон от нее палки с рогатинами наверху.

– Злостный неплательщик, – приговаривала она за работой. – После той оплошности, что я допустила с ним в первый раз, он тринадцать лет водил меня за нос. Я пришла за ним в его день и протянула за душой руку, но он укусил меня и сбежал, а его душа вырвалась с криком, который тут же затерялся среди городских шумов. – Незнакомка подняла шест, который неожиданно оказался в траве неподалеку, и продела его под путы на руках и ногах старика. Потом положила его на рогатины у костра, и старик, подвешенный за лодыжки и запястья, как животное на вертеле, провис под тяжестью своего тела так, что все его ребра выпучились наружу, а желтоватые волосы на груди моментально превратились в паленую коричневую щетину. Взвыв от боли, он опорожнил свой мочевой пузырь – невозможный объем жидкости вырвался из тщедушного тела, уголья под ним затрещали и задымились, всюду распространилась вонь.

– Ф-фу! – вырвалось у незнакомки. – Из-за тебя меня тошнит, дряхлый ты червь! – Она схватила вертел, сбросила с него старика и, развязав ему руки и ноги, оставила его, трясущегося от боли, лежать в стороне, на травке. Вынув из кармана своего одеяния связку ключей, незнакомка выбрала один и им отомкнула сундук, в который как раз уместился бы старик, если сложить его в несколько раз.

Однако старик и не думал складываться, наоборот, он развернулся. Лишь секунду назад он лежал на земле грудой трясущихся костей и вдруг вскочил, вырвал ключи из пальцев незнакомки и снова рухнул – но не на траву, а в открытый ящик. Хотя во весь рост он был длиннее ящика, его тело все же улеглось точнехонько между стенок, и тут же над ним с грохотом захлопнулась крышка.

Незнакомка бросилась на нее сверху и принялась колотить в нее обоими кулаками так, словно это была вправленная в землю дверь. От ее ударов под землей пошел гул, но ничего не изменилось.

Долго еще она лежала на крышке. Я тем временем перетащил свое золото подальше от ее глаз. Наконец она снова встала на ноги. Повернувшись лицом к северу, выбросила вперед руку, и над грудами багажа вокруг тут же завыл ветер. Он смел все – сундуки и корыта, тюки и ящики – подхватил, закружил и, легко подталкивая сзади, погнал по дороге прочь, словно ворох сухих листьев. Незнакомка оглянулась на тот единственный сундучок, который не подчинился ветру, потом перевела взгляд на меня.

– Он запер от меня мою собственную дверь, – сказала она. – Он обхитрил свою смерть, оставил ее на улице, а сам ускользнул черным ходом. Вот ведь жалкая, упрямая душонка. – Безутешность в голосе незнакомки глубиной могла сравниться лишь с бездонным отчаянием в черных провалах ее глаз. Однако это было не единственное их выражение. Она была впечатлена. Я это видел. И потому решился.

– Ваша светлость. Послушайте, ваша светлость. Подарите мне немного удачи. Не дайте тому, кто снова нанес вам поражение, перещеголять вас в героизме, проявите героическое свободомыслие и вы.

Она долго глядела на меня, поглаживая подбородок.

– Ладно, – тихо сказала она. – Я подарю тебе удачу. Она будет заключена вот здесь, под запертой крышкой этого сундука, за которой спрятался от меня твой раб. Дня не будет проходить, чтобы ты не подносил ухо к ее замочной скважине. За ней ты не услышишь ничего, кроме тишины или непонятных звуков. Но однажды тебе выпадет удача: там раздастся голос, который скажет тебе, что назавтра за тобой приду я.

– То есть моя удача будет состоять в однодневном упреждении?

– Именно.

– Премного благодарен, – твердо сказал я. На самом деле я был разочарован, но не хотел показаться капризным. В конце концов, большинству не выпадает и такого счастья.

Я провожал ее глазами, пока она удалялась следом за своим самоходным багажом, уменьшаясь с каждым шагом, но даже став точкой на фоне ландшафта, ее фигура сохранила такую густую и непроницаемую черноту, что казалась прорехой в ткани мироздания, в которую и небо, и пологие холмы с вьющейся между ними лентой дороги могли бы утечь в один миг. Когда же она скрылась за горизонтом, я взвалил сундук на тележку и пустился в обратный путь.

Долгие годы я таскаю с собой эту поклажу, и она докучает мне едва ли не больше, чем когда-то старик.

Потому что теперь уже она держит меня в рабстве. Каждое утро, и в будни, и в праздники, я обречен присаживаться у сундука на корточки и, приложив к его замочной скважине ухо, слушать, не раздастся ли голос внутри. И я ни разу не изменил этому обыкновению, хотя сам давно уже научился осыпать проклятиями короткий и бессмысленный миг предвестия, заключенный для меня в этом сундуке. Деньги, полученные за старика, я пустил в рост и живу, припеваючи, на проценты, и моя жизнь была бы совсем хороша, если бы не этот довесок бесполезного знания, который портит и отравляет ее.

Я давно бы швырнул этот опротивевший сундук со скалы в море, но… что-то удерживает мою руку. Ибо, хотя обещанное мне предупреждение еще не прозвучало, не было также случая, чтобы я, приложив ухо к сундуку, застал внутри полную тишину.

Похоже, что старик, удирая, в спешке позабыл затворить за собой какую-то внутреннюю дверь, и она так и стоит приоткрытой. И вот из этой-то двери вытекает в могильную полость сундука тоненький ручеек… звука, который эхом отдается от ее стенок. Видно, старик, миновав эту дверь, попал в какие-то Иные Края, а до меня теперь доносятся обрывки тамошней жизни – слабые, прерывистые крики, как будто где-то далеко вопит огромная толпа, чей голос приглушен расстоянием… удары волны о камень… один голос, невыразимо прекрасный, поет, а множество других тихо плачут… а вот – несколько голосов, они болтают, и я почти могу разобрать слова их беседы.

Время от времени, чаще ночью, а иногда и днем, моя рука вскидывается, но хватает лишь воздух. Это значит, что я снова вижу костлявые пальцы старика в тот миг, когда они выхватили связку ключей у Смерти. До чего же проворной и цепкой оказалась рука этого старца!

Будет ли и моя столь же ловкой, когда наступит мой черед?