Не прошло и полминуты – и даже десяти секунд, – как Род начал вбиваться в Кортни, когда разум затопил восторг. Он снова стал собой! Почти год жил словно чужой жизнью, сам того не осознавая, а чтобы прозреть, всего-то надо было прижаться к рыжему пушку на лобке Кортни (на вид более юному по сравнению с лоснящейся черной шубкой Барбары), вдохнуть ее аромат (более нежный, цветочный против терпкого, сильного Барбары), коснуться языка Кортни (более миниатюрного, скользкого, робкого, чем у Барбары); всего пара секунд соития с другой женщиной – и он разом вновь обрел себя.

А был он Родом Норсом, также известным под порнографическим псевдонимом «Род Уодд»; мужчиной, ежедневно вводившим себя в новое лоно – как минимум одно – в течение всей зрелой жизни.

Он, конечно, чувствовал неладное. Год хранить верность одной женщине, даже такой невероятной и неудержимой дьяволице, как Барбара Сосьер, – тревожный звоночек для альфонса уровня Рода. Нездоровая ситуация. Возраставшее чувство неправильности и кризиса как раз и привело его с Кортни в постель Барбары под большим мансардным окном на втором этаже ее особняка в Бель-Эйр.

Но чуять неладное и узнать, что был прав, – совершенно разные вещи. Утром Кортни, лучшая подруга Барбары, позвонила и сообщила, что хочет заскочить в гости, и спросила, дома ли Барбара, – подобный хитрый намек она проворачивала уже не в первый раз. Рода затопило волной странного безразличия, которое он испытывал весь год – с тех пор, как переехал в Барбаре, – при мысли о щелках, ожидающих за порогом праведной жизни. Привычка охладила желание. Унылый голос пробормотал внутри: только время потратишь, а отдачи никакой.

Но пора было заканчивать с абсурдной верностью. Думать, что о ней узнают, осмеют за нее, стало для Рода в последнее время совершенно невыносимо. Собрав силы, он клюнул на уловку Кортни. Он сказал: «А если Барбары нет, ты что же, Корт, не зайдешь?» Выговорить это, как ни странно, оказалось трудно.

Голос дрожал, и тон вышел натянуто-вкрадчивым, так что по окончании звонка Род двинулся на кухню готовить крепкую «Кровавую Мэри». Как же невероятно трепетало внутри! Почти… тревожно.

К приезду Кортни он успел опрокинуть два коктейля и из всех комнат дома выбрал спальню с большой круглой кроватью, которую делил с Барбарой последние двенадцать месяцев.

И вот, вкусив новизну Кортни, он вернулся к себе прежнему. Сбросив оковы, скользнул в ее шелковистую кожу, подстегивал ее, словно жокей, вел, как свой «ягуар», все быстрее и быстрее, по виражам к пику, толкал за грань, вниз, опускаясь вместе с ней в свободном падении оргазма. Свобода! Долгожданная свобода!

И нет, Барбара его вниманием не обделяла. Таинственная богачка Барбара Сосьер – чистая стихия, пожиравшая Рода с неутолимым аппетитом и свирепым ликованием; он быстро, к своему удивлению, осознал, что его желание взаимно неусыпно. Стоило ему поймать шальной взгляд ее жгучих, темных глаз, и яйца вспыхивали, как головка спички, царапнутая ногтем большого пальца. Благодаря ей он превзошел себя, вышел за рамки подросткового уровня. Только вот отношения обратились чувством подневольности: он перестал себя узнавать, превратился в незнакомца, который существовал лишь в пределах и ради мрачной красоты и твердого характера Барбары.

Он излился в Кортни в четвертый раз, и душа вместе с семенем свободно и легко вырвалась из особняка в тридцать комнат, взмыла над бассейном, теннисными кортами, лужайкой в несколько акров и понеслась дальше – над Беверли-Хиллз, Голливудом, – и ввысь, над городской равниной.

Род спустился за выпивкой, пока Кортни томно нежилась на черных шелковых простынях Барбары. Женщины! Ему нравилась их изощренная простота. Сколь несметны в них изгибы и намеки, столь же малочисленны и просты их сокровенные желания. Взять Кортни, устроившуюся на простынях Барбары, – полученный трофей, забитый гол; расслабленное тело выражает довольство: у Барбары она отняла и кровать, и мужчину. Превзошла свою лучшую подругу.

Кухонная плитка холодила босые стопы, и пока он готовил напитки в гнетущей пустоте дома, мучимый призраком преданной Барбары, мысли его приняли резкий поворот, от которого бросило в дрожь. Его одолело… беспокойство. Снова. Как странно! Не потому ли, что Барбара, того и гляди, решит… отомстить? Например, наймет громил наломать ему бока? Об источнике миллионного состояния Барбары он знал столько же, сколько и обо всем вокруг – ровным счетом ничего. Подобная скрытность впечатляла и, естественно, наталкивала на мысль о связи с криминалом. Так ли все обстояло? И неужели подсознание все это время сигнализировало об опасности?

Нет. Как-то все это не вязалось с Барбарой. Совершенно не в ее характере платить за то, чтобы переломать Роду ноги. Измена разозлит ее… но ярость Барбары – дело личное, и форму нанятых посредников вряд ли примет. Барбара обладала Родом, упивалась властью – о чем ему невзначай напоминали ее дикая улыбка и блеск в глазах. Бывало, он бросал на нее взгляд, когда они обедали – или ехали в машине, или танцевали, или трахались, – и нате, та самая улыбочка. Барбара смаковала его и втайне, глубоко внутри, глумилась над ним. Однако Род вдруг осознал: если чувства, скрытые за этим выражением Барбары, ему были понятны, то вот мысли ее оставались загадкой.

Род не любил трепаться попусту. С женщинами молчал, позволяя им вести беседу, и те не замолкали, радуясь вниманию и стремясь его очаровать. Барбара же, напротив, никогда не стремилась восполнить молчание. Совместный ужин она могла просидеть без единого слова, с непринужденной улыбкой, выражая привязанность и затаенную радость одним глазами, стоило им переглянуться.

Род понес напитки в спальню. Веселиться с Кортни всяко проще, чем бродить наощупь по тени, отбрасываемой Барбарой. Кортни-то рядом.

Они выпили, и Кортни начала болтать. Она сказала: «Я скорее умру, чем причиню боль Барбаре. Она мне как сестра», – а потом добавила много серьезной чуши в таком роде. Род капнул ей в пупок коктейля, а затем высосал. Провел языком по животу и поиграл с ее миниатюрными, кофейно-молочного цвета сосками, пока они не затвердели бусинками. Мягкой грибовидной головкой он нежно толкался меж ее половых губ, пока они не налились и не намокли. Он входил в нее медленно, неустанно, чувствуя, как по ее телу прокатываются волны удовольствия, одна за другой, расходясь по бесчисленным нервным окончаниям. Она отчаянно цеплялась за него всей сутью – пальцами, руками, ногами, влагалищем, ртом – и ее тело плотно облекало его, как перчатка, и он все больше и больше заполнял ее, до набухших губ и грудей. Этот раз должен был стать самым ярким за день, и Род готовился рвануть гейзером, как тут к ним примешалась Барбара – он вдыхал ее терпкий аромат с простыней, и память рисовала ее роскошное тело, в то время как глаза жадно вбирали тело Кортни. На стойке кровати висел один из странноватых плюшевых мишек Барбары; следил за предательским соитием, словно порочный призрак или распутный ангел, и близящийся оргазм вызывали обе женщины – он трахал обеих, блаженствуя от каждого шелковистого, тесного толчка, вспыхивающего звездными нейронными фейерверками где-то в глазницах, слепящих мозг, вызывавших дрожь до самых пят. О, еще чуть-чуть, еще немного.

Саломея, избалованная трехцветная кошка Барбары, прыгнула на кровать, и Род, виновато оторопев, сбился с ритма. Она часто приходила к Роду и Барбаре именно в момент близости; к неизменной радости Барбары и нескрываемому недовольству Рода. Как животина пробралась в комнату? В сущности, это уже и не важно – по традиции, для появления она выбрала тот самый момент, когда люди оказались на грани кульминации и не отвлекались, чтобы прерваться и прогнать незваную гостью. Вот и сейчас она пришла – стройная, жилистая, мурлыкала, томно прикрыв глаза, протискивалась меж возбужденных тел, потиралась и тыкалась носом, бесстыдно и нескромно требуя внимания, как это делают кошки, когда ловят хозяев на спаривании.

Лапки маленького монстра мяли и поцарапывали взмокший бок Рода; неповторимо шершавый горячий язычок царапал ребра. Род не переносил ощущений, но останавливаться было поздно. Кортни вскрикнула и кончила, Род кончил следом, и в этот самый момент Саломея громко зашипела, словно банши, и полоснула его когтями по ягодицам.

Род взревел, одурев от взрывного семяизлияния. Затем принялся отмахиваться, но рука лишь проскользила по воздуху. Кошка исчезла.

Мгновение они лежали, тяжело дыша, – Род в жизни не помнил оргазма ярче. Но вскоре оба заметили, что царапины сильно кровоточат, и резко оживились, запаниковав, что запятнают постельное белье Барбары. Кортни прикрыла ранки тем, что оказалось под рукой, – лифчиком и нижним бельем. Переместившись в ванную, они все как следует обработали, а затем Кортни пришла в голову безумная идея – утонченной, воспитанной Кортни! Она надела нижнее белье, пропитанное кровью. «Очередная жертва любви», – усмехнулась она, игриво позируя.

От вида Кортни в забрызганной одежде – хотя, возможно, виной все же было запоздалое потрясение от кошачьего нападения – у Рода сжался желудок. На лице проступила испарина, и он едва сдержал рвотные позывы; соврал, что от ударной дозы любви у него закружилась голова.

Шагнув за порог дома, Кортни взвизгнула и пошатнулась, едва не упав. Прямо ей под ноги из ниоткуда выскочила Саломея. Пока Род помогал Кортни удержать равновесие, кошка запрыгнула на капот его черного «ягуара» – подарок Барбары на День святого Валентина – и зашипела, прижав уши и попеременно глядя желтыми глазами то на Рода, то на Кортни. Обескураженные вызывающим поведением животного, они оба замерли, но тут царапина напомнила о себе жгучей вспышкой, от которой вспыхнул и гнев, – тогда Род нагнулся к зеленым насаждениям в поисках камня. Но когда повернулся, Саломеи уже и след простыл.

На Сансет-стрип влюбленные расстались.

Род курсировал по улицам в надежде на приятное послевкусие или, во всяком случае, мало-мальскую гордость за прощание с верностью. Но вместо этого его грызло волнение. Надо было придумать для Барбары какое-то объяснение царапинам на заднице. Ситуация, конечно, забавная, несерьезная, но чем больше Род размышлял над ней, тем серьезнее она становилась. Царапины – клеймо: увидев их, Барбара сразу поймет, что Род с кем-то перепихнулся.

День стоял прохладный и пасмурный, сказать, что загорал голышом у бассейна, – не вариант. Может, соврать, что прилег голым на полотенце в гостиной, расслабился после джакузи? Нет, так он обычно не делал. Да и в целом сути это не меняло: Саломея никогда на него не кидалась и даже не приближалась – за исключением моментов, когда они с Барбарой занимались сексом.

Пустячная проблема все больше походила на ловушку. С каждой минутой он все сильнее склонялся к тому, что лучший выход – уехать из города на несколько дней, дать царапине зажить, и только потом вернуться к Барбаре. По меньшей мере, поездка даст возможность придумать причину появления ран.

Жгли они все так же сильно. Каждый след от когтя, все пять горячих царапин. Столько же раз он вставил Кортни. Пять.

Можно уехать, сказать, что был в пустыне, – например, отдыхал на горячих источниках, и придумать какую-нибудь историю с кактусом. Там ведь растут кактусы?..

Так или иначе, говорить Барбаре, что его поцарапала Саломея нельзя ни в коем случае.

Если она узнает, что ему досталось от кошки, то сразу догадается, почему так произошло. Тут ему вспомнилась одна из странных шуточек Барбары, которая – абсурдно, но все же, – подходила к ситуации; изредка, когда на Барбару находило игривое настроение, она гладила устроившуюся у нее на коленях Саломею и хитро переговаривалась с ней о Роде. «Я знаю, мой мужчина ведет себя хорошо, – говорила она кошке. – Моя милая Саломеюшка непременно скажет мне, если он забезобразничает. Моя милая малышка всегда меня выручит, правда? И сделает все, о чем попрошу…» А потом обе самки – женщина и кошка – смотрели на него, и непохожие пары глаз одинаково дико сверкали.

В конце концов, Роду надоело вариться в тошнотворных размышлениях. Самый неблагоприятный исход, если Барбара узнает – его вышвырнут вон. Подумаешь! Он отыщет себе другую богатую щелку, попросит «ягуар» другого цвета. Пора уже взять себя в руки! Такими темпами он превратится в настоящего слабака! Что эта сучка с ним сделала? Может, какой-то особый наркотик в еду подсыпала? Или гипноз? С какой стати он сидит в раздумьях, обливаясь потом, и беспокоится, как какая-то невротичка в критические дни…

Род пропустил пару бокалов мартини – его любимый напиток второй половины дня. А затем поехал обратно в Бель-Эйр, не чувствуя ни боли, ни тем более беспокойства, разгоняя двигатель «ягуара» до предела, отчего колеса визжали на поворотах дороги, ведущих вверх по холмам. Не обязан он объяснять Барбаре царапины на заднице. И вообще ни хрена не обязан ей объяснять. В то же время Род понимал: до дома оставалось немного, и он успеет собрать кое-какие вещи и удрать до возвращения Барбары.

На кухне он приготовил коктейль и, прихлебывая из бокала, отправился проверять, не оставили ли они после утренней встречи улик. Затем подошел к телефону и проверил автоответчик.

Он прокрутил только первую запись на пленке. Звонок из отделения неотложной помощи Мемориальной больницы, сообщающий ему, что Барбара попала в реанимацию после автомобильной аварии чуть позже полудня – и некий голосок нашептал, что случилась она ровно в момент их с Кортни последнего дикого секса.

К кровати Барбары подойти не разрешили – ее окружали высокотехнологичные устройства и дорогостоящие врачи. Издалека она казалась продолговатой фигурой из белого полотна, опутанной трубками. Застыло-бледная за исключением черной, как смоль, пряди, выбившейся из-под бинтов вокруг головы, и ярко-красных гордых и чувственных губ.

В ее образе Роду виделось нечто королевское. Даже в бессознательном состоянии у Барбары получилось зачаровать медперсонал. Естественно, у нее же целое состояние, откуда бы оно ни пришло; стоило ей приболеть, и врачи были тут как тут. Но кроме денег было в ней нечто большее, особая аура. Доктора перемещались по палате с притихшим, благоговейным видом, а сама неподвижная Барбара будто озаряла все вокруг. Ее кома гудела силой, как генератор.

Молодой врач высокомерно объяснил Роду, что, в сущности, они проводят все возможные и известные исследования. Он уловил, что Род, будучи близким человеком пациентки, не имеет никакого отношения к ее деньгам, и негласное понимание едва ли не ощущалось в воздухе. Доктор смолк и уже разворачивался, чтобы уйти, как Род выпалил:

– А какие у нее шансы? Поправиться.

– С учетом ключевых факторов, которые я только что перечислил, я бы сказал, что шансы у нее высокие – но, конечно, все зависит от результатов тестов.

– Конечно.

В тот момент, когда Род стоял на пороге палаты, его поразило странное чувство. Было что-то во всей картине – в том, как спокойно лежала Барбара, как ее алые губы и прядь черных волос казались единственными штрихами обаяния среди белых и серо-зеленых одежек, панелей, ЖК-дисплеев и трубок, – все это было словно напоказ. Как поставленная на сцене драма.

Чувство это осколком стекла засело в мозгу, и Род никак не мог от него отделаться. Домой, в предгорья, он ехал уже в сумерках. Может, он понемногу сходит с ума? Или переборщил с алкоголем? Ощущение было крайне ярким, словно галлюцинация! Стойкое чувство, что Барбара не впала в глубокую кому; не лежит, словно покойник на отпевании, что врачи – ее придворные, слоняющиеся вокруг в ожидании дальнейших распоряжений…

По возвращении в особняк Род бродил из комнаты в комнату, взвинченный и напряженный, словно воздушный шарик, готовый лопнуть от любого случайного прикосновения к острому предмету. Он понемногу трезвел после утреннего секса и выпивки.

Он приготовил водку с тоником и дольками лайма. Помятые зеленые корки оседали в холодном алкоголе, как тонущие пловцы, смирившиеся со своей судьбой. Отнес бокал в гостиную и устроился на массажном кресле. Затем откинулся – так же, как, по его мнению, переводят свои кресла космонавты НАСА перед космической миссией. С помощью пульта погасил лампы и включил подсветку и форсунки в джакузи, чтобы создать тропическую атмосферу из бурлящей воды и рябь водного света, дрожащей тенью расходящейся по потолку.

Он лежал в полутьме, слегка поднимая голову, чтобы отпить водки через соломинку. Иллюзия спасения удалась. Вокруг царил тихоокеанский рай, поросший папоротником берег залитой лунным светом реки.

В голову пришла мысль, что оба, он и Барбара, лежат навзничь. Из полицейского отчета об аварии (который ему показал коп с вежливым лицом и злыми, насмешливыми глазами) Род узнал, что Барбара слетела с дороги примерно в тот момент, когда они с Кортни выезжали на пятое шоссе. «Это утро ничего не значит, – мысленно сказал он Барбаре. – И я все время думал о тебе. Ты, наверное, не поверишь, но так и было!» Он потягивал водку, думая: «Все в порядке. Она ничего не знает. Когда она поправится, царапины уже заживут».

Она никогда не узнает.

Род осушил бокал. Ледяная «Столичная» шипами кольнула нервы и пригвоздила лакомым оцепенением к мягкой обивке кресла. Однако Род поймал себя на том, что снова представляет красные губы Барбары, прядь цвета воронова крыла, выбившуюся из-под повязки. Яркие детали неясным образом говорили с ним на тайном, безумном языке страха. Барбара знала о его неверности. Знала, и на деле ее не сразил несчастный случай – она легла в больничную койку и ушла в себя. Тактическое отстранение после того, как все поняла о прегрешении любовника…

Безумие. Безумие в чистом виде. Пора налить еще один бокал. Тут-то Род и понял, что не может пошевелиться. Он… не мог… двигаться! Ни на сантиметр. Ни пальцем. Даже голову поднять был не в силах.

Даже попытки сдвинуться были тщетными – ни в одной мышце не возникало напряжения! Воля обособилась, изолировалась от него.

Неужели все это – странные симптомы передозировки алкоголем? Что, если следом замрут легкие, и он задохнется? Нет, это невозможно, только не после… Сколько там он выпил за день – семь или восемь коктейлей? От силы десять? При этом он продолжал дышать, да и ощущения не притупились. Он все осязал. Чувствовал, к примеру, легкое движение воздуха от двери в коридор, когда та с тихим скрипом приоткрылась.

Он в ужасе замер истуканом. Кто-то собирался войти в комнату? Он не мог ни встать, ни повернуть головы, чтобы посмотреть. Не слышал шагов. Наверно, просто ветер. Боже милостивый, почему он не в силах пошевелиться?!

Нечто схватило его за лодыжку. Сердце в застывшей груди испуганно заколотилось, а мочевой пузырь наверняка бы расслабился, будь он все еще под властью сознания. Когтистые лапки зацепились за штанину и полезли вверх. Род не мог приподняться, чтобы глянуть на собственные ноги, но понял, что то была мерная, упругая кошачья поступь – животное миновало ногу и ступило ему на живот.

Саломея – он увидел ее пятнистую мордочку – шла к нему по груди. И с такого угла – угла жертвы – кошка выглядела самым что ни на есть диким ночным кошмаром. Ее переливчатые, раскосые глаза и щетинистые впадины навостренных ушей наводили ужас на человека, который не мог пошевелить и пальцем. Она вышагивала с некой… напыщенностью, чванством собственничества. Затем встала ему на горло и вплотную наклонилась к лицу; Рода опалило гнилостным дыханием. Саломея поднесла передние лапы к губам и с мягким напором раздвинула челюсти. Пристально глядя ему в глаза, открыла рот и зашипела. Порыв чистого аромата Барбары ударил в горло и ноздри – ее вкус, ее пот, ее духи; Род полнился смесью эссенций Барбары. А затем тварь опустила морду еще ниже, еще интимней и ближе, глубоко в рот, и сделала вдох. Крохотные кошачьи легкие с удивительной силой вытягивали воздух из Рода. Вакуум сжал легкие. От ужасного, слепящего, разрушительного всасывания в голове померкло все до единой мысли.

Род заметил тарантула, перебегавшего по каменным плитам внутреннего дворика, – большого, величиной с его лапу. В слабом свете окон виднелось лишь щетинистое брюшко и оживленное движение ножек, и все же Род, глядя на существо глазами Саломеи, понял, что прекрасно различает шустрое движение в темноте.

Кошка напряглась, приготовившись к атаке, и Род не сумел сдержать пленившее его тельце. Вместе они прыгнули, вытянув хвост, чтобы балансировать в воздухе, и оглушили паука лапой. Обнюхав добычу, аккуратно прокусили мягкое, влажное брюшко-изюминку; шелковистый гной, к удивлению Рода, отдавал приятным вкусом на шершавом языке. «Прям как морепродукты», – подумал он.

Саломея облизала морду – звериный инстинкт на мгновение смолк. Во время таких передышек можно было перехватить контроль. Род напрягся, посылая импульс желаний по чужеродным тканям. За час, прошедший с переноса, он едва ли научился управлять зверем. Тренировался двигать тушку, транслируя неистовые всплески желаний орудию из плоти, что втянуло его в свою голову, в невообразимый кошмар, сквозь который приходилось мягко красться ползком. Лазейку в кошачьей концентрации он смог отыскать только после того, как подавил панику, подавил страх, бившийся в его сознании безумным гигантом, грозившим разорвать Рода на куски.

И вскоре понял, как совпасть с новым телом, даже когда оно настроено против. Род глушил ужас – ужас от того, что находится внутри крошечной пантеры, видит все нечеловеческими глазами, смотрит на неоново-дымчатое небо цвета кровоподтеков и синяков – оттенков, которые никогда и представить себе не мог…

Теперь, сосредоточившись, он мог направлять животное, когда его не одолевало то или иное побуждение. Отчасти распоряжаться ею было все равно, что трахать очередную девицу – но трахать по-научному, пускать свой ток по ее проводке. И в то же время процесс был сложнее. Словно натягивать перчатку, что плавится прямо на руке. Контроль неожиданно слабел, и его поглощала воля хищницы.

Род заставил Саломею, насытившуюся паучьим мясом, обойти бассейн и зашагать к одноэтажной сауне у восточной стены особняка. Он вынудил ее перейти на легкую рысцу, чтобы набрать ход, и надежда вспыхнула внутри, когда кошачье тело откликнулось на намерение, потому что там, у стены сауны, они должны были прыгнуть, вскарабкаться по решетке для винограда и забраться на крышу. Саломея, запнувшись на мгновение в замешательстве, все же начала подъем, впиваясь когтями в мягкие рейки из красного дерева и обрушивая на землю дождь из листьев.

Где же тот мыслящий дьявол, высосавший Рода из тела? Где ухмыляющееся чудовище, открывшее его рот и втиснувшее туда свою усатую морду? Тварь, взявшая его в плен, – бездумна, безотчетна; казалось, она сама не понимала, что держит его в себе.

На крыше сауны Саломее приспичило помыться – прямо-таки образец кошачьей беспечности после худого выступления. Род понял, что ничего не может поделать с частыми остановками, пусть ему и претило тщательное вылизывание животным своей задницы.

Когда с умыванием было покончено, ему удалось подчинить Саломею, войти в нее, тряхнуть вперед, чтобы она запрыгнула на испанскую черепицу кровли, а оттуда – на крышу самого особняка. И снова кошка почувствовала неловкость – возможно, даже считала себя обманутой, и потому слегка сопротивлялась. Последовало второе, чуть более краткое вылизывание.

Но после, осталось всего ничего – подтолкнуть ее чуть дальше, к световому люку над комнатой отдыха, к последней точке владения своей оболочкой. Роду надо было понять, что там происходит, узнать судьбу своего законного, но отделенного тела.

Он проникал в животное все сильнее, быстрее, ринулся к потолочному окну, молясь, чтобы маленькая пушистая дрянь не отвлекалась, подстраивалась под ритм.

Саломея резко остановилась, припав к крыше. Они учуяли запах опасности, взрыв феромонов, пронизывающий тело, как радиоактивная морось. Внизу, у свеса, прямо над сливным желобом, сидел огромный потрепанный серый кот. Весом фунтов в двадцать, не меньше; монстр выгнулся, прижал уши, глаза горели янтарем, и он застыл на полушаге, выставив вперед лапу. Агрессия леденящим молекулярным фронтом хлынула из желез самца, и в ответ по мышцам Саломеи прокатились каскады адреналина. «Боже милостивый, – подумал Род, – неужели нас сейчас отымеют?»

Роду кот показался огромным, как тигр, но Саломея, несмотря на страх, зарычала, излучая запах ненависти к незваному гостю. Соперник не стал приближаться. Он слегка прижал уши – звериный намек на примирение. И Саломея по своему желанию преодолела расстояние до светового люка, тем самым заняв более высокую позицию.

Она присела на стекло, взглянула на самца сверху вниз, прямо в глаза, и кошачья проверка на стойкость началась; большой кот с желтыми глазами ждал первых признаков слабости, уступки в ее позе. И Род с содроганием осознал: кот пришел не за спариванием. Он явился показать когти. Он пришел убивать.

Впрочем, теперь Род мог взглянуть вниз, в гостиную, где в последний раз был хозяином своего любимого тела.

Там, в гостиной, горел свет, массажное кресло пустовало, джакузи не работало. В выложенной розовой плиткой нише за ним стояла ванна с зеркалами, в которых множился разноцветный лес бутылочек и баночек. В зеркалах отражались фрагменты движения. Там, в углу, за стойкой с косметикой кто-то был, но разглядеть его с крыши было невозможно. Для этого нужно было перейти к следующему окну.

Он так яростно протолкнулся в Саломею, что та вздрогнула – безупречное хладнокровие дало трещину, и кот, приняв движение за страх, пошел в атаку. Он рванул по черепице, словно когтистый вихрь. Саломея припала на бок и по-кроличьи расцарапала ему живот задними лапами, когда он напрыгнул сверху. Бритвы полоснули Рода по ушам и мохнатым бокам. Они клубком покатились по крыше, извиваясь и брыкаясь, а затем Род с Саломеей отпихнули кота. Они отошли к следующему окну и снова присели, а оттесненный самец угрюмо закружил, держась рядом. И тут-то Род увидел, кто был у ванной. Род посмотрел вниз и увидел, как сидит за стойкой с косметикой.

Украденное «я» сидело за выложенной плиткой стойкой, вплотную прислонившись к стене из зеркал, и что-то проделывало с лицом, очень тщательно и внимательно… Рода – истинного Рода, заключенного в кошачью клетку, – засасывало черным водоворотом безумия. Рассудок изо всех сил противился краху, сопротивлялся падению в разверзшуюся перед глазами, невозможно глубокую и леденящую сердце пропасть, отделившую его от самого себя.

Что это там он – тот, другой Род! – подносит ко рту? Не пилочка ли? Для чего она ему? Он что, пилит зубы?

Мгновением позже все сомнения рассеялись: Род-тело – уже больше не его! Оно принадлежит кому-то другому! Чему-то другому! – так вот, Род-тело вплотную наклонилось к зеркалу и старательно, терпеливо, мелкими ласкающими движениями подпиливало передние зубы до клыков. Сквозь плотное стекло окна доносился тихий ритмичный свист, похожий на приглушенное стрекотание сверчка.

Кошки сидели совершенно неподвижно, как адреналиновые бомбы, наблюдая друг за другом в ожидании команды к взрыву.

Внутри, в доме, зазвонил телефон. Род услышал звон всех восьми аппаратов. Видел, как сам откладывает пилку. По красной ручке понял, что именно ею когда-то точил свой складной нож. Смотрел, как сам откладывает пилку и берет телефонную трубку.

Наблюдал, как говорит легким и задушевным голосом, но недостаточно громким, чтобы разобрать слова. Наблюдал за своей улыбкой во время разговора, зиявшей маленькими темными треугольничками, появившимися меж зубов. Ухмылка выглядела косой, шаловливо-безумной.

Род мгновенно понял, с кем разговаривает его клыкастое псевдо-я. Он наблюдал, как вешает трубку, и в голове пошел отсчет: Кортни выбегает из дома и втискивается в свой «бимер». Кортни выезжает с подъездной дорожки и держит путь по холмам, долина сверкает огнями…

Пора было уходить с крыши. Следовало спуститься на подъездную дорожку и расположиться так, чтобы не дать Кортни войти в дом. Внутри загудели мегавольты страха; он вдалбливался в кошачье тело.

Саломея бесконечно долго сопротивлялась, но битва взоров ее утомила, и в конце концов она поднялась – осторожно, постепенно, с тихим рычанием. Затем задрала голову и обнажила клыки.

(Кортни, должно быть, проезжает последние пару миль, наверняка с опущенным верхом «бимера», и повязанные шарфом волосы развеваются на ветру, как темные, усмиренные языки пламени…)

Саломея сдвинулась с места – на один осторожный шаг. Кот также вскочил. Свирепость в нем словно поутихла – янтарные глаза поблескивали опасно, но в то же время игриво. Он отзеркалил ее, двигаясь параллельно, ступив не больше чем на дюйм ближе. Волнение Рода захлестнуло Саломею, и она сделала еще один медленный шаг вдоль козырька, громче зарычала и захлестала хвостом воздух.

Кортни почти на их улице! Род знал тарахтение «бимера» – так не оно ли зазвучало у последнего поворота к вершине холма Барбары? Очередной медленный шаг Саломеи – и очередной от кота; да, он явно подбирался ближе. Еще шаг, чуть быстрее, – «бимер» Кортни подъехал к особняку. Саломея сорвалась с места – кот бросился следом, как пушистая, когтистая комета.

Когти заскрежетали по черепице; животные помчались вниз, к кромке, крупный самец не отставал, несмотря на всю отчаянную скорость кошки. Казалось, миновали акры крыш, и тут – хлоп! – дверца «бимера»… Входная дверь… Голоса… Саломея достигла фасада дома и прыгнула, замерев крошечной частицей в бездне пустого воздуха.

Саломея и Род все еще пребывали в падении, когда Кортни воскликнула: «Какой ужас! Она ведь поправится?» Они рухнули в мягкую темноту заднего сиденья кабриолета; входная дверь закрылась и оборвала взволнованный женский голос. Выскочили из машины как раз в тот момент, когда кот бросился вниз – но цапнул лишь пустоту, где они находились секундой ранее. Он немедленно бросился в погоню. Желтоглазый дьявол нещадно гнал их, петлял и вился следом. Они неслись, что было мочи, один в один меняя направление за котом. Он загнал их обратно к сауне, снова вверх по решетке, и снова на крышу, а оттуда – на крышу дома.

И вот, на крыше, он подвел их – именно туда, куда ему было нужно, – к световому люку. За ним открывался вид на кровать Рода и Барбары. И вот кот, оттеснив их на стекло, отступил на шаг и выжидающе присел.

На стекле Род уловил идущие изнутри пронзительные звуки, приглушенный лай боли. В момент, когда он опустил взгляд, звуки превратились в вопли.

Род узрел красный, плотоядный ужас. Он встретил изумленный, устремленный к потолку взгляд Кортни – остекленелый от шока.

Он понял, что происходит. Понял, кто создатель кошмара. Род и Кортни наслаждались друг другом в постели, как и ранее утром, но за одним исключением: теперь наслаждался только Род.

И как только Роду пришла в голову эта мысль, его собственное окровавленное лицо с клыкастой пастью повернулось и посмотрело на него снизу вверх с лютым, сладострастным ликованием. Род ощутил, как тело Саломеи разжижается – или же сам он становился плотнее, – вытекая из грубого переплетения кошачьих тканей. Он ощутил, как выходит из кошки, выпадает из ее живота, и бессильная воля отчаянно ухватилась за нечеловеческую обитель. Но удержаться не удалось, и Род, сорвавшись, снова стал самим собой. Погрузился в себя, с ухмылкой наблюдая за собственным падением глазами Барбары.

С трудом, как после долгого похмелья, он продрал глаза и присвоил тело. Что это там воет, словно банши, на улице? Полицейские сирены? Тело чувствовалось, как невыносимая ноша, мерзкий излишек костей и мышц. Взгляд сфокусировался; Род, пошатываясь, поднялся на четвереньки и увидел, что делило с ним огромный матрас, обильно забрызгав его ярким цветом. Род понял, что чувство тяжести вызвано не только испытанной миниатюрностью. Раздутый человеческий живот сильно выпирал. Челюсть ныла, а тело взмокло.

Так он и стоял на четвереньках, испытывая головокружение от запаха крови и разумом вяло пытаясь развеять этот отвратительный кошмар, в котором он сейчас увяз. Видимо, кто-то успел позвонить, да, потому что приехали машины, и громко трещали радиоприемники, и голоса у входа, и стук в двери, и еще голоса, и барабанный бой приближающихся ног. Боже правый! С такой-то пастью и львиным брюхом, разве спасет его хоть одно многократно переформулированное отрицание?

Первый вошедший офицер в бронежилете с девятимиллиметровым пистолетом наготове увидел голого, залитого кровью Рода; тот поднялся, пошатываясь после чудовищной трапезы из человеческой плоти, и бросился на офицера, оскалив клыки и рыча. Три пули, всаженные в лоб преступника, все заинтересованные стороны посчитали актом милосердия.