Пол скатился с кровати. Сочный свет позднего дня золотил монашескую аскетичность спальни с ее несколькими книжными полками и письменным столом в углу. Пол был жаворонком. Такие поздние пробуждения всегда сбивали его с толку. Сегодня же, посвятив целую ночь выпивке и распутству, он чувствовал себя особенно потерянным. В памяти не было никаких островков трезвости, которые помогли бы ему восстановить картину недавнего прошлого.

Он не только предался беззаветной похоти с Эйко, но – теперь он вспоминал об этом со стыдом – ближе к утру вышел к хозяйке и попросил отвести его к другой девушке. Какая эгоистичная алчность! Его лишь немного успокаивало то, что все воспоминания, оставшиеся у него об Эйко, касались лишь искреннего физического вожделения – ничего о ней как о человеке. А потом была Лори, рыженькая. Роскошная белая плоть, большие груди, усыпанные веснушками, – и снова вихрь телесных воспоминаний, не прерываемых речью.

Но как он показал себя! Им руководила лимбическая система, как псом или котом. Как комаром-долгоножкой под дозой половых феромонов. Это было сродни припадку, чем-то напоминало инсульт и пуга́ло, потому что тело отказывалось ему подчиняться. И в то же время Пол продолжал ощущать непрерывный поток электричества в спинном мозге, и это казалось ему правильным. Настало время глобальных перемен, и любой имеющий глаза видел, что мир стоит на пороге преображения. Все формы жизни реагируют на такие времена нежданным приливом энергии, инстинктивно готовясь к неведомым испытаниями. Инстинкт подсказывал Полу отдаться течению – выйти на улицу, выпить, совокупиться…

Здравый смысл заработал после того, как он заглотил первую чашку крепкого кофе. Пол обзвонил друзей, но никто не ответил – все они, конечно, давно ушли из дома и занялись делом. Потом он позвонил лично Уайерхаузеру, чтобы узнать, что тот предпринял в связи с их сообщением о странном подвале.

Его поприветствовал автоответчик Уайерхаузера, а следом – автоответчики всех остальных полицейских, с которыми он попытался связаться. Он оставил свои вопросы каждому, чувствуя облегчение от того, что может хотя бы ненадолго отложить разговор о мотеле «Отдохни» как об очередной проблеме, требующей расследования. Он не принял решения снова зайти туда сегодня вечером; также не принял решения туда не заходить.

Все должны были собраться в «Ковше» на вечеринку в честь завершения съемок. Пол сдобрил вторую чашку кофе хорошим крепким виски – зачем бороться с собой? – и отправился в центр города пешком, желая вдохнуть свежий воздух и запах улиц.

Солнце садилось, обращенные на запад окна блестели, как драгоценности, тротуары кишели народом. Воздух был насыщен сексуальным желанием, хотя Пол не смог бы ответить, как он это чувствует. Какой-то неуловимый хемотактильный агент в вечернем ветерке порождал вспышки света в его мозговом стволе. Все те, кто шел пешком, ехал на машине или просто стоял, искали себе компанию, а бессчетное множество других, невидимых, уже спаривались за закрытыми дверями – Пол чувствовал их повсюду.

Если задуматься, это было гордым ответом опасности, отважным вызовом, брошенным угрожающему космосу. Люди должны были немножко сойти с ума, чтобы чувствовать себя по-настоящему живыми во время такого кризиса. Пол вспомнил, что через час запустят шаттл со спутником – первым инструментом НАСА, созданным специально для изучения воздушных дыр. Запуск должны были показывать по всем крупным каналам, чтобы по мере возможности обойти создаваемые дырами помехи. Он сможет посмотреть трансляцию в «Ковше», пока ждет остальных членов съемочной группы. Пол взглянул на небо, которое уже приобретало цвет индиго на востоке, хотя запад все еще пылал. Боже, как трудно было сейчас не гордиться старыми добрыми Homo sapiens!

– Вы пнули наш улей, – сказал он вслух. – Вы нас встряхнули, но, видит бог, мы готовы к схватке.

Несколько одуревших от пива юнцов, бездельничавших у пикапа, вытаращились на него – странного долговязого мужчину, говорившего с пустотой.

– Да здравствует спутник, верно? – крикнул им Пол.

– Верно!

– Так держать!

Зайдя в «Ковш», Пол сел у стойки; чувствовал он себя прекрасно. Решил, что заскочит в мотель, как только посмотрит запуск. Только ради того, чтобы еще разок по-быстренькому развлечься перед тем, как вернуться в бар и встретиться с друзьями. Здесь все равно все начнется только через час после запуска.

Он сидел со стаканом в руке и смотрел интервью с Вольтаметром и несколькими представителями НАСА. Этот экранный трибунал и сам сидел перед большим экраном, на котором стояла на пусковом столе огромная ракета-носитель, а электронное табло показывало, что до запуска остается тридцать девять минут.

Вольтаметр уклонялся от расспросов ведущих о своих прежних замечаниях касательно значения воздушных дыр. Он утверждал, будто достоверно не установлено, что дыры не являются чисто электромагнитным феноменом, «за которым не стоит чья-то воля или умысел». Толстяк в синем спортивном костюме, выпивавший рядом с Полом, фыркнул.

– Только послушайте его. Никакого умысла? Кто-то вынудил его заткнуться. В прошлый раз он сказал правду. Эти херовины – пробы.

– Пробы нашей культурной матрицы, нашей инфосферы, да, – согласился Пол. – Почему мы не можем просто взглянуть правде в глаза и отталкиваться от нее?

Толстяк кивнул и хотел уже что-то сказать, но тут кто-то завопил:

– Что это?!

На большом экране позади Вольтаметра и его собеседников что-то происходило. Ровно посередине ракеты возникла и начала шириться точка, черный рак, который разрастался и поглощал изображение, пока не захватил весь экран. Вольтаметр и прочие возбужденно загалдели, перебивая друг друга.

А потом то же самое произошло с телевизором в баре: чернота расползлась из середины экрана, утопив в себе Вольтаметра, представителей НАСА и все остальное. В «Ковше» воцарилась абсолютная тишина. А потом обрушилась лавина голосов – люди пересказывали друг другу случившееся. Выпивохи ломанулись от барной стойки к стоявшим в конце зала платным телефонам или к выходу. Вместе с ними выбежал на улицу и Пол.

Очень скоро ударная волна произошедшего прокатилась и по улицам. Пол видел, как по всему кварталу, моргая, выходят из баров его копии. Вскоре из дверей гостиниц и жилых зданий с магазинами начали выплескиваться группки людей, которых задержали лестницы или лифты. Из проезжавших мимо машин высовывались головы – все радиостанции замолчали. Движение замедлилось, люди были повсюду, не только на тротуарах, но и на дорогах. Улица говорила сама с собой бессчетными голосами, вопросы и ответы тщетно сталкивались в гомоне.

Небо рухнуло. Большой Купол, великая электромагнитная крыша человечества, сморщился и обвис. Теперь все знали лишь о том, что происходит вокруг них, в пределах видимости и слышимости. Неожиданно Пол ощутил, как на всех них нисходит темное, густое ощущение тайны, в одночасье все они превратились в луговых собачек – необъятный мир находился за пределами их понимания, и каждый видел и обонял лишь то, что окружало его норку. Происходить могло что угодно, пусть даже на расстоянии всего в несколько кварталов, – узнать об этом было неоткуда.

Пол двигался вместе с потоком своих собратьев по улью, проходил квартал за кварталом, обмениваясь с соседями вопросами и ответами в поисках какого-то нового взгляда на ситуацию, какого-то объяснения. В то же время исходившая от окружающих паника вызывала у него редкое беспокойство. Всю жизнь бывший по натуре одиночкой, Пол вспотел при мысли о том, что толпа может побежать, что тысяча массивных тел, понукаемых слепым адреналином, может искалечить и растоптать любого, кто окажется на пути, когда ее захлестнет ужас. Теперь он придерживался боковых улиц. Люди до сих пор выскакивали отовсюду, из самых неожиданных дверей, но они устремлялись в сторону основных человеческих потоков. А на этих тротуарах, кроме него, почти никого не было. Кажется, до мотеля остался всего квартал? Да. Вот и он.

Его страх был велик, и, приближаясь к мотелю, Пол поразился, что, несмотря на это, жажда совокупления не оставила его. Не поддаться ей было невозможно. Но сама ее странность не могла не напомнить Полу о том, что женщина в инвалидном кресле и ее заведение были частью тех ирреальных событий, которые, похоже, близились к какой-то неведомой кульминации.

Это ощущение не подкреплялось логикой, но теперь, когда дверь мотеля оказалась прямо перед ним, никакая сила не смогла бы оттащить Пола отсюда. Он ворвался внутрь.

Хозяйка спала в своем инвалидном кресле за стойкой.

– Здравствуйте! – громогласно поприветствовал ее Пол. Она не пошевелилась. Он принял это легко, словно ожидал обнаружить, что здесь властвует логика сна. Не увидев других ключей помимо дверного, некрепко зажатого в правой руке хозяйки, Пол наклонился и со стремительной ловкостью охотника за насекомыми выхватил его из ее пальцев.

На стоянке было несколько машин – включая, кажется, те, которые он видел здесь прошлым вечером. Пол выбрал дверь, рядом с которой никто не припарковался.

Он вошел внутрь.

Ему улыбнулась лежащая в кровати длинноногая женщина, укрытая одеялом ниже бедер и обнаженная выше. Это была Кирин.

– Господи, – прошептал Пол.

– Привет! – Ее улыбка была широкой и приветливой. – Я – Кей… Уверена, нам будет хорошо вместе. Только, пожалуйста, соблюдай правила заведения…

Не прекращая говорить, она повернулась и выключила свет. Откинула одеяло и поманила Пола к себе – нетерпеливый жест, естественный и неподдельный. Его язык прилип к небу. Вместо ответа он подошел к Кирин и схватил ее за плечи. В глазах Кей промелькнул смутный испуг, и она попыталась вцепиться в матрас. Увидев это, Пол просунул руки под ее спину и бедра, крепко ухватил ее и высоко поднял.

Кирин словно ударило током. Она билась и извивалась, как подсеченный марлин. Пол понял, что не удержит ее, но потом, отшатнувшись от кровати, ощутил, как под ней что-то лопнуло, и Кирин так неожиданно обмякла в его руках, что он рухнул вместе с ней в кресло.

Она умерла… так ведь? Хотя тело пока что оставалось теплым, глаза сделались неподвижными и невидящими. Сердце не билось. Пол опустил ее к себе на колени и перевернул.

На пояснице Кирин были два маленьких блестящих металлических колечка. Пол выбрался из-под нее, уложил ее в кресло и подошел к кровати.

Там неровной буквой Y лежали две тонкие трубки, выходившие из металлических колечек в простыне, и истекали бесцветной, расползавшейся медленными пятнами жидкостью.

Кирин лежала в кресле, будто брошенная кукла. Ее глядевшие в потолок глаза еще сохраняли маслянистый блеск жизни, но уже начинали высыхать, тускнеть.

«Как марионетка».

В одно мгновение Пол осознал две кошмарные истины. Первой было то, что Кирин – по крайней мере, та личность, которую он мог бы назвать Кирин, – умерла, ушла, ее жизнь прервалась. А второй, пришедшей наносекундой позже, – то, что ее смерть была всего лишь маленькой частью чего-то куда более огромного, более значительного – конца не только Кирин, но и всего ее биологического вида. Конца самого Пола.

Его охватила внезапная ярость. Он рассек воздух рукой, как будто смахивал с пути паутину. Каким пассивным и невнимательным он был на протяжении всего этого странного нашествия на человеческую реальность, его реальность. Совсем недавно он слепо трахался, как будто после выпивки и мотельных постелей его ждало бесконечное будущее. А если смотреть шире – он задумался об этом только сейчас, вспоминая фургон и то, что было похоронено рядом с ним, – как они могли увидеть что-то настолько кошмарное, настолько невозможное и вернуться к работе над своим дурацким фильмом?

Ничтожества! Как усердно они ползали по маленьким веточкам своей секции Мирового Древа, убежденные, будто видят все, что только можно увидеть!

Хотя бы теперь, пусть, возможно, уже и поздно, он сорвет часть покровов. Когда Пол выходил из комнаты, его сердце болело от того, что он оставлял там Кирин, но с каждым шагом ему все отчетливее казалось, что он оставляет позади вообще все – что за окружающими его твердыми плоскостями уже нет того мира, который он знал.

Хозяйка все еще спала. Пол обошел стойку, протянул руку и резко постучал ее по укрытому пледом колену. Палец провалился в замаскированную тканью пустоту. Пол сорвал убогий плед.

Коленей у нее не было. Тело спящей женщины заканчивалось на талии, которую стискивал стальной обруч, встроенный в сиденье коляски. Бедра и колени, натягивавшие плед, оказались проволочными каркасами. Как и голени со ступнями, лежавшие на чем-то похожем на люк, встроенный в массивную нижнюю часть коляски. Пол потянул за ручку. Люк поддался, а вместе с ним фальшивые голени, отделившиеся от коленей. Пол смотрел в пустой отсек, такой большой, что в нем поместилась бы крупная собака. От нижней части обруча, обхватывавшего талию женщины, отходил маленький пучок проводов и трубочек, оканчивавшихся маленькими головками и муфтами. Отдельная пара трубок с наконечниками проникала в отсек через пару знакомых колечек в стенке. Пол выпрямился, обошел спящую половину женщины, снова наклонился. Задняя пара трубок уходила к металлической пластине, встроенной в стену возле косяка внутренней двери. Эта дверь находилась в том же самом месте, что и двери во всех комнатах мотеля, в которых он пока что бывал. Пол открыл ее и переступил порог.

Он очутился в коридоре, низком, залитом кроваво-красным светом от флуоресцентной трубки непривычного дизайна, шедшей вдоль всего потолка. Миновал двери, которые, похоже, вели в другие комнаты. Рядом с каждой из них из стены выходили пластиковые трубки, бежавшие вдоль плинтуса и сплетавшиеся с трубками из соседних комнат в постепенно утолщавшуюся косу.

В голову Полу пришла ясная мысль: немедленно уйти отсюда, отыскать телефон, вызвать полицию. Она не замедлила его ни на секунду.

Он перешел в режим охоты и двигался так же, как когда собирал образцы, аккуратно переставляя согнутые ноги, со змеиной истомой в руках. Там, где коридор поворачивал, он заметил что-то, что показалось ему лестницей, но оказалось бетонным пандусом, который – спустившись вниз на десять футов – выходил в большую комнату. На вершине этого пандуса коса из трубок, за которой он следовал, свивалась с другой, выходившей из-за угла коридора, и вместе с ней спускалась вниз. Из комнаты доносилось еле слышное горячее гудение, типичное для телевизоров с выключенным звуком. Пол крадучись спустился вниз.

Хотя в комнате было много всего, его внимание немедленно захватили три стоявших рядом монитора. На периферии зрения маячили верстаки, каталки, столы и полки с медицинского вида оборудованием. Три монитора притянули Пола к себе.

На одном был знакомый ему людный перекресток у парка. Заполонившая улицу толпа беспокойным, нерешительным кольцом окружала островок пустого асфальта, с которого велась съемка. Люди потрясали кулаками; отдельные группки пытались выйти вперед, но отступали. Центральный монитор показывал похожую толпу на парковке большого торгового центра; на первый план как раз вырулили две полицейские машины, создавая импровизированный барьер между толпой и объективом камеры. Монитор справа открывал вид с воздуха – гораздо более неподвижный, чем с любого новостного вертолета – на десять кварталов вдоль вымощенной людьми Борегар-стрит.

На всех трех изображениях было до странного трудно сосредоточиться – не из-за того, что в них преобладали красные оттенки, и не из-за низкой детализации. Наоборот, даже на виде сверху каждый фонарь, машина, голова и шляпа отличались мерцающей четкостью, резкими очертаниями. Именно этот жуткий переизбыток визуальной информации мешал глазам Пола вобрать картину целиком. Звук пульсировал, всплески шума толпы прерывались ревом полицейских мегафонов. Толпа на парковке подалась назад так резко, словно под ней накренилась земля. Копы принялись палить из полицейских винтовок по камере, которая приблизилась к ним, нависнув над патрульными машинами. Что-то скрытое за нижним краем экрана подхватило их и швырнуло вперед так, что они, кувыркаясь, полетели вслед за бегущей толпой. Пол, зачарованный, следил за по-слоновьи неуклюжими сальто машин. За время этого полета каждая их черта, даже мельком замеченные номера, написанные краской на крышах, отчетливо запечатлелась на его сетчатке. Когда он наклонился ближе, из левого динамика извергся всплеск звука, и Пол ощутил, как на его ухе встали дыбом мельчайшие волоски. Какой-то электротактильный аккомпанемент? И для каких же глаз предназначались эти световые числа? Не было ли здесь инфракрасного света? В этих коронах, окружавших дула винтовок при выстрелах и выхлопные трубы кувыркающихся машин?

– Ай-ай-ай! Вы не должны были сюда спускаться, молодой человек. Стоило мне выйти размяться, как вы мимо меня прокрались!

Инвалидная коляска с ее пассажиркой стояла наверху пандуса. Нижняя часть коляски была благопристойно укутана. Глядя в глаза женщины, Пол явственно припомнил то, что видел совсем недавно, – проволочные ноги и маленький люк в нижней части коляски. Внезапное предчувствие заставило его застыть – позвоночник казался ледяной осью.

– У ваших мониторов, – прохрипел Пол, – очень странное качество изображения.

Для него самого эти слова звучали как смехотворная попытка выкрутиться, но женщина кивнула.

– Разумеется, у нас же другое устройство зрения. Полагаю, вы заметили, что снаружи сейчас разворачиваются значительные события. Самое подходящее время для того, чтобы поговорить о делах.

– Я заметил, что, ну, похоже, происходит какое-то вторжение.

– Именно, и это подводит нас к тому, что я хочу предложить вам работу. Ведь завоевание и смена режима, хоть и вызывают ужасное смятение среди масс, всегда освобождают новые позиции для талантливых личностей.

Карты были раскрыты. Чувствуя себя так, будто подходит к краю обрыва, Пол спросил:

– Могу ли я узнать – все те женщины, что здесь у вас работают… они живые?

– Ну разумеется! – жизнерадостно воскликнула она. – Конечно же, они живые. Правда, с мыслительными процессами у них нелады. За исключением самого простого обмена репликами, они способны только на половую охоту и овуляцию.

– Хорошо, – сказал Пол; его язык прилипал к гортани. Собственные слова представлялись ему движениями пилы, вгрызающейся в ветку, которая спасала его от падения в бездну. – Ладно. Скажите мне. Что вы такое?

– Какой странный вопрос; я – живое существо, такое же, как и вы. А что касается того, способны ли виды, к которым мы относимся, понимать друг друга, общаться друг с другом, – разве эта дама, которую я использую, не служит тому доказательством? – Хозяйка ворковала, ее улыбка умасливала, ее рука поглаживала воздух.

– Она очень… – Пол откашлялся. – Очень правдоподобна. Вы говорили, что хотите предложить мне… работу.

Она энергично закивала.

– Прошу заметить, работу, которую вы уже неоднократно исполняли. Множество ваших детей уже занимают подобные посты.

– Вы имеете в виду детей, извлеченных из… – Пол указал пальцем вверх.

– Да. Даже при ускорении функций организма ваши самки очень медленно с этим справляются, однако во время своего визита вы оплодотворили больше сотни яйцеклеток. Моя зиготека раздулась от ваших выделений, молодой человек. Как и многие матки, я эмоциональна, и совокупление с вами заставило меня проникнуться к вам симпатией.

– Вы… Они…

– Видите ли, вы уже зачали для моего народа поколение переводчиков – наших окон в ваш мир, драгоценных слуг и уважаемых помощников нашего правительства. Ваши дети без труда врастают в принимающие вакуоли фронтальных ганглиев моего потомства – избавленные с помощью энзимов от всех лишних структур, разумеется. Вам же придется претерпеть небольшую операцию, прежде чем вас можно будет приживить, и, скорее всего, пережить неприятный период эмоциональной адаптации. С другой стороны, на вас как на взрослого не так сильно будет влиять наш более быстрый метаболизм, а значит, вы сможете прожить не меньше десяти лет.

Пол чувствовал себя так, будто ужас лишил его конечностей, подвесил в воздухе. Теперь же внутри словно что-то оттаяло, и под ним вновь обнаружились две длинные, быстрые ноги.

Но его неподвижность оставалась полной, его внезапная готовность бежать – незаметной. Пол знал, что скрывается под пледом, – разве это не было очевидно уже давно? – а следовательно, знал, с какой скоростью ему предстоит состязаться. Все его тело должно было теперь стать быстрее самого быстрого взмаха сачком за всю его карьеру.

Он собрался с духом, и голос его зазвучал спокойнее:

– Но зачем такие сложности, такое долгое изучение? В плане технологий вы, похоже, нас обогнали. В плане количества…

– Мы тоже вас превосходим, да! Но боже – какую огромную культурную систему нам придется сохранять! Стал бы ваш вид таким соблазнительно многочисленным – было бы вас больше шести миллиардов – без этого социотехнического каркаса, поддерживающего ваши субпопуляции?

Пол пожал плечами, признавая ее правоту, и незаметно переставил ноги в стартовую позицию. Показалось ему, или плед на ее коленях был натянут туже, чем прежде, как будто что-то давило на него снизу?

– Господи. Хирургическое подключение к инопланетным органам чувств! – Ему не нужно было подделывать изумленный тон. – А потом – уже! – внутриматочная трансплантация! Не верится, что нельзя было выработать какой-то менее, э-э, сложный и непосредственный способ нас контролировать.

Теперь его ноги были расставлены достаточно широко для прыжка. Пол видел Хозяйку в мельчайших подробностях, он ощущал малейшие колебания ее энергетических потоков. Не показалось ли ему, что ее движения стали не такими плавными, а голос – чуть менее выразительным, когда она ответила? Как будто на марионетку теперь затрачивалось меньше нервной энергии, потому что кукловод собиралась с силами точно так же, как Пол.

– Преобразователи сенсорной информации необходимы нам, чтобы надзирать за вами и направлять вас изо дня в день. Чтобы сохранять вашу нынешнюю численность и примерную экономическую организацию, требуется очень осторожный подход, поскольку ваша культура очень многогранна. Разве могли мы создать перископы для наблюдения за вашим миром, которые были бы более тонко настроены, чем вы сами?

Пол успел незаметно опуститься так, что почти принял низкую стойку. Очень скоро он должен будет сделать рывок.

– Когда я думаю о продемонстрированном вами хирургическом мастерстве, об огромном исследовательском труде, потребовавшемся для того, чтобы наладить связь наших нервных систем с вашими органами чувств… это приводит меня в восторг. – Почему бы и не попробовать отвлечь ее дифирамбами – в конце концов, это чистая правда.

Она тускло улыбнулась. Ее голос стал заметно монотоннее.

– Наше мастерство, несомненно, превосходит любые ваши фантазии. У нас уже есть микроконтуры для преобразования ваших нервных импульсов в наши. Прежде чем запечатать наши эмбрионы в их гнездах вместе с пищей, мы имплантируем каждому такой преобразователь, между приживленной рабской зиготой – предоставленной вами – и эндотелием ганглионарной вакуоли эмбриона.

– Да, – сказал Пол. – Понимаю.

Он и вправду понимал. Плед на коленях женщины медленно поднимался. Из-под нижнего его края показался тонкий шипастый коготок и осторожно, почти кокетливо коснулся бетона. Пол ринулся вверх по пандусу.

Пол изучал прожилки на холодильных панелях по обе стороны от подушки, на которой лежала его голова, изучал джунгли иголок, произраставшие на верхней части его живота, которой теперь оканчивалось его тело, изучал тонкие прозрачные нити, уходившие от этих игл за барьер из простыни, укрывавшей его талию, за которым, не прекращая трудиться, компанейски болтала Хозяйка.

– Неизбывный провинционализм ваших популяций, их племенной шовинизм может быть обращен нам на пользу. Мы считаем, что можем установить здесь вполне стабильное колониальное правительство и популяция будет поддерживать экспорт весьма крупных объемов мясного поголовья благодаря этой эксплуатируемой местечковой вражде…

Пол, лежавший на важнейшем перепутье своей судьбы, перестал слышать ее, пораженно размышляя о двух отличных друг от друга реальностях, которые вот-вот должны были соединиться. Его болтливая пленительница уже обрисовала ему кое-какие перемены. Инопланетянам придется заметно приглушить поток получаемых визуальных сигналов, очистить его от тонких кинетических и пространственных деталей, чтобы получить возможность воспринимать более грубые гештальты, на которых базируется жестовая и письменная коммуникация людей.

Что касается звуков, завоевателям они обычно не требовались. С точки зрения информации акустическая энергия являлась для них попросту «шумом», возможно потому, что их хемотактильное восприятие было достаточно тонким, чтобы они могли ощущать прикосновения отдельных молекул почти к любой части тела. Поэтому человеческие уши должны будут усиливать для завоевателей эти обычно игнорируемые колебания атмосферы, порождаемые высвобождением механической энергии.

– …надеюсь, вы там не хандрите. – Голос Хозяйки сделался резким – судя по всему, она была недовольна его невнимательностью. Лапа с черным шипастым когтем взметнулась над барьером и выдернула трубочку из свисающего с потолка пучка.

– Послушайте, – сказал Пол, – вы должны понимать, что я закономерно сбит с толку. Я разберусь во всей этой херне – лучше, чем мне хотелось бы, – в грядущие месяцы!

– Что ж, мне жаль, что вы так капризны. Я почти закончила, а мой сын вот-вот будет здесь, так что, думаю, вы рады будете узнать, что скоро избавитесь от моего общества. Но я не могу не отметить, что подобные угрюмость и желчность не приличествуют человеку с вашим образованием. Различные жизненные формы используют друг друга мириадами разнообразных способов, и когда они сталкиваются, одна из них неизбежно оказывает какое-то влияние на другую. Боже! Каких только шокирующих примеров нельзя отыскать в литературе по вашей специальности. Вы ведь наверняка знакомы со статьями Стича о роли механизмов-релизеров в спаривании комаров-долгоножек? Или с корпусом работ, касающихся corpora allata…

– Эй! Мне не нужен краткий курс дарвинизма. Вы не можете просто заткнуться и шить?

– Ну ладно. Хорошо. – Хозяйка явно оскорбилась. Она скрылась из вида. – Маленькая петелька здесь… и стежочек вот здесь… и еще совсем крошечный шовчик вот тут – больше для красоты, чем из необходимости… и все! Вы готовы.

– Отлично, – сказал Пол. А потом – ах, как медленно! – улыбнулся. – Итак. Вы подключите меня прямо сейчас?

– Да. Я уже слышу – полагаю, точнее будет сказать, осязаю, – как мой сын идет по коридору.

Она сложила охладительные панели каталки. Ощутив, как возвращается чувствительность к оставшейся половине его тела, Пол повернул голову и увидел, как осторожно спускается по пандусу его скакун. Как странно, подумалось ему, у этого вида самцы гораздо крупнее самок.