В последний из трех дней периодических полицейских допросов Брэд и Пол узнали, что им перечислили остаток выделенного на съемки гранта.

Эти деньги, уже на следующий день изрядно вдохновившие всю съемочную группу, пришли как раз тогда, когда маленькая компания собиралась приниматься за монтаж. Освободив как можно больше времени от основной работы, все приготовились к нескольким неделям интенсивного труда – большая часть его проходила теперь в складской студии Брэда, а не на съемочной площадке, на которой осталось отснять лишь несколько последних сцен. И Пол, и Брэд были рады производственной суматохе и постоянному общению, которые быстро поглотили их.

Безжалостные и бесстрастные расспросы лейтенанта Уайерхаузера сделали их обоих равнодушными к тому ужасу, который они откопали в дюнах. Даже его безглазая костлявая чернота среди великолепия золотого песка, даже сверхъестественный блеск пережитого притупились для них. Вскоре стало очевидно, что коренастый, лысеющий, невозмутимый Уайерхаузер больше не держит их под подозрением. Он допрашивал их автоматически, в надежде вытрясти из их памяти какие-нибудь новые подробности. Лейтенант, чьим самым ярким проявлением эмоций была периодическая гримаса боли, когда он подавлял кислую отрыжку, не желал делиться с ними информацией о результатах судмедэкспертизы. Но Дин ввел их в курс дела. Второй труп оставался такой же загадкой, как и тот, что нашли в парке. Фургон был всего лишь скорлупой. Под полом обнаружили большую полость, но она оказалась совершенно пустой. Ходовая часть отсутствовала – фургон можно было катать только как детскую машинку. От источника питания, каким бы он ни был, не осталось и следа.

Съемочная группа с радостью погрузилась в «„Я“, – сказала муха» с его поддающимися решению проблемами. Пол обнаружил, что рабочая нагрузка помогает его отношениям с Кирин.

Та была особенно занята. Хотя навыки звукорежиссера позволили ей продумать относительную громкость и разнообразные искажения звуков, долетающих до не являющихся людьми «рассказчиков» фильма, воздействие этих звуков на пять непохожих слуховых систем приходилось прорабатывать детально: с Полом, когда дело касалось членистоногих, с Дином, когда речь шла о позвоночных, и с Брэдом как с руководителем проекта. Она часто советовалась с Полом, и это сгладило их переход в новый статус бывших любовников. Он до сих пор относился к ней с нежностью и остро воспринимал ее чувства.

Он чувствовал, например, что Кирин прячет сильный страх, вызванный последними событиями. Они все его прятали; даже Дин, отпускавший мрачные шуточки о трупах, пил заметно больше. Но страх Кирин, похоже, был сильнее, чем у остальных, и когда Пол ощущал его, это особенно его тревожило.

В остальном эти дни для него были полны открытий и развлечений.

Его банковский счет улыбался ему всякий раз, когда Пол к нему обращался. Он наслаждался роскошными ужинами в ресторанах после насыщенных трудами дней, а по утрам вставал рано, предвкушая запланированные на сегодня задачи. Сперва он должен был просмотреть все эпизоды фильма, чтобы его работа гармонировала с целым, а поскольку у Брэда был лишь один полностью рабочий зрительский модуль, на процесс уходило по несколько часов. Одновременно с этим нужно было проработать множество взаимодействий между сенсорными системами. Например, когда таракан карабкался по перемазанной кетчупом бутылке, его хемотактильное восприятие – ванну ощущений, в которую он окунался, – приходилось передавать с помощью слабых электрических импульсов, вызывающих у зрителя мурашки, в сочетании с распыленными в воздухе ароматами eau de Heinz. Похожую электрическую аппроксимацию слухового восприятия рыбы пришлось выработать, чтобы передать усиливающуюся в водной среде осязаемость звука. Из-за подобных задачек консультанты, специалисты по запахам, звуковики и монтажеры пребывали в состоянии постоянных совещаний, изредка прерывавшихся всплесками напряженной рассредоточенной деятельности.

Погрузившемуся во все это Полу нравилось представлять, будто он чувствует, как в его теле, точно бутоны, распускаются чуждые ему ощущения. Это старательное искажение человеческого взгляда на мир раскрепощало воображение. Когда они совещались, а по полу энергично носился паук-волк, лавируя между огромных беспокойных ботинок, или когда поздней ночью заторможенная замерзшая муха с трудом карабкалась по стоявшей у него на столе кофейной чашке, Пол ощущал короткие головокружительные приступы эмпатии к членистоногому с его крошечным умишком. Он улыбался проходившим мимо собакам, понимая, что они – за несколько кварталов до того, как попались ему на глаза, – уже узнали о нем все, что только могут сообщить запахи: чем он ужинал, как давно в последний раз переспал с женщиной и на какие интересные вещи наступал за последнюю неделю. Сидя за рулем и рассеянно барабаня пальцами по крыше машины, он замечал чаек или ястребов, курсирующих по своим воздушным магистралям, и сознавал, что их далекие глаза видят каждую венку, каждый ноготь, каждую морщинку на его пальце вплоть до микроскопических деталей. По утрам, прежде чем смыть реку муравьев со скопившейся в раковине грязной посуды, он медлил, разделяя их благоговение, их алчную радость при виде вздымающегося перед ними жирного месторождения, разработку которого они стремились начать.

Пол готов был признать, что это эскапизм, следствие текущих событий в человеческом мире, но ему было все равно. Воздушными дырами занимались технари. Странных убийц и не менее странные трупы, которые они оставляли, следовало предоставить полицейским – как ему доходчиво разъяснили сами эти господа. Что ж, пусть так. Несколько следующих недель Пол был исключительно кинематографистом, и его это устраивало. Порой, когда в работе выдавался перерыв, он на несколько послеполуденных часов вновь становился энтомологом. После сытных ужинов в ресторане сидел, попивая виски с лимонным соком, и бормотал себе под нос: «Satis est».

Поздним утром бездельной субботы он прибрался в своем закутке склада, смешал немножко бурбона с водой и проверил вещмешок. Дин вошел, как раз когда Пол заново его собирал.

– На охоту собрался?

– Ага.

– В дюны?

Пол бросил на Дина быстрый взгляд.

– Нет. К съемочной площадке.

– Угадай, что я тебе принес.

Пол уже заметил, что под мышкой у Дина зажата газета. Мгновение он не мог заставить себя вновь на него посмотреть, сжигаемый нехорошим предчувствием и странным отвращением. Он взглянул на свой стакан, глотнул бурбона, вздохнул.

– Ты принес мне новость.

– Верно, проницательный ты чертяка! Новость по теме, в которой ты у нас специалист.

– Ты имеешь в виду насекомых?

– Нет, я имею в виду…

Пол поднял ладонь, обрывая его. Потом встал, церемонно вытащил свой кошелек, извлек из него одну из новеньких визиток и протянул ее Дину.

– Насекомые – единственная тема, в которой я являюсь специалистом, – с напускной суровостью проговорил он.

Дин прочитал напечатанные на визитке слова:

Пол Рэнт

Корпорация «Членики»

Мы убиваем, чтобы потрошить, – слишком мелких задач не бывает.

Дин вернул визитку Полу и озадаченно улыбнулся.

– Я так понимаю, моя новость тебе неинтересна?

– Сегодня мне интересны только сольпуги, дорогой мой Дин. Я намереваюсь отыскать их, убить и – в конечном итоге – вскрыть.

Как ни странно, Дин, похоже, понимал его настрой и отреагировал с нехарактерной тактичностью. Он шутливо поклонился и засунул газету в вещмешок Пола.

– Позвони мне, когда вернешься, и мы сходим выпить.

– Около семи?

– Согласен. Удачной охоты.

Пол твердым шагом вышел к своей машине. Решительно поставил вещмешок на сиденье, вставил ключ в замок зажигания – а потом, так и не тронувшись с места, достал газету из мешка и прочел передовицу от начала до конца. Закончив, он устремил на себя неподвижный взгляд в зеркало заднего вида, и только потом завел мотор.

Жертв Бальзамировщика – так его теперь официально именовали – насчитывалось уже пять. На самом деле новые трупы пролежали под землей около месяца, прежде чем их обнаружили в субботу вечером. Их нашли какие-то дети, строившие крепость на пустыре в гетто. Земля выглядела нетронутой, но копать ее оказалось необычайно легко. Дети принялись работать быстрее, вдохновленные впечатляющей глубиной, на которую зарылись. Углубившись на четыре фута, они извлекли на свет – приняв ее за корень – голую, казавшуюся обугленной ногу старухи. Она была похожа на пролежавший в земле тысячелетия клубень, на котором, будто грибы, росли кривые ископаемые пальцы. Соседей старухи по могиле – после тщательного вскрытия – идентифицировали как еще одну пожилую женщину и мальчика-подростка.

В статье цитировались слова лейтенанта Уайерхаузера. Он утверждал, что причин для паники нет, напирая на убежденность коронера в том, что это не новые жертвы. Они были убиты за несколько недель до человека, найденного в дюнах, их просто лучше спрятали. Пол не понимал, каким образом это должно было его успокоить. Если предыдущие жертвы так долго пролежали ненайденными, значит, и новых точно так же могут спрятать. Лейтенанта попросили прокомментировать текущую статистику по пропавшим без вести, розыском которых занималось его отделение.

Не кажутся ли ему цифры слишком большими? Уайерхаузер ответил, что в разных обстоятельствах слово «большие» может приобретать разные значения. Еще слишком рано судить, будет ли этот год в целом отличаться от прочих, потому что количество исчезновений может сильно подскочить в его начале, а потом резко уменьшиться. Пока что у сотрудников отдела по розыску пропавших без вести выдалась довольно занятая пара месяцев.

– Довольно занятая, – повторил Пол. – Чудно.

Он выехал на ведущую к аэропорту дорогу, и на повороте его обогнала патрульная машина. Он узнал профиль, видневшийся в ее окне, – тот самый коп, что выписал ему штраф. Пол бибикнул и помахал. Черный пластиковый взгляд ненадолго обратился к нему, а затем вновь устремился вперед. Усики, обрамлявшие рот – скрывавшие настроение, – чем-то напомнили Полу жвала. Так вот в чем дело! Полицейский, суровый солдат социального муравейника, не желал тратить ни кивка, ни жеста на бездельницу-стрекозу. Уникальнейшие существа – представители рода Копы.

И Уайерхаузер был среди них особенно показательным. Полу вспомнились наморщенный лоб полицейского, его упрямо поджатые губы, меланхоличный недоверчивый взгляд, с которым он выслушивал допрашиваемых. Это было лицо человека, надежно защищенного от невероятного. Удивление, изумление были чувствами, с которыми – когда-то очень давно – оно рассталось навсегда.

Пол ощутил неожиданную жалость к лейтенанту, казавшемуся беспомощным против врага, который ему назначен. Он и впрямь походил на муравья из солдатской касты. Созданного, чтобы кусать, но бессильного в стороне от феромонных троп своего племени. У того, кто вторгся в муравейник, должен быть понятный запах, иначе Уайерхаузер просто не сообразит, что с ним делать.

Это и было фундаментальной причиной его однообразных навязчивых расспросов. Он кружил и кружил вокруг показаний Пола и Брэда, скептически пощелкивая жвалами, неспособный осмыслить то, что они ему преподнесли. Он просто не мог в это поверить – в то, что фургон… летал, в то, что этот половинчатый труп управлял им, опутанный сетью из едва видимых серебристых нитей. Он не был невольным свидетелем этих событий; он зафиксировал, что они произошли, но все равно ждал возможности поверить во что-то еще, во что-то Правдоподобное.

– Неправдоподобное, – тихо проговорил Пол, – есть Невидимое, но это не значит, что оно неспособно разорвать тебя на куски.

Показался аэропорт. Прибывающий авиалайнер пролетел над самой дорогой к месту посадки – разница в масштабах была пугающей: этот чудовищный самолет одним движением крыльев мог смести с дороги и Пола, и прочих торопящихся куда-то лилипутов.

Но он казался Полу скорее нелепым, чем приводящим в трепет. С какой клоунской важностью эти великаны катались по своим нарисованным посадочным полосам там, на летном поле, – гигантские уродцы в бесконечном технологическом параде людских творений. Какой исполинский балаган разнообразных транспортных средств создало человечество! Почему-то ему вспомнился тот пронзительно контрастирующий со всем этим фургон, тот зловещий, непостижимый замаскированный летательный аппарат, никем не распознанный умелый убийца, скользивший по улицам города. Пол отпил из термоса бурбона с водой. Внизу уже простирался район, в котором снимал свой фильм Брэд. Пол повернул на съезд и устремился к нему – к этой зеленой мозаике из заросших травой участков, охраняемой гарнизоном опустевших домов, покрытой паутиной растрескавшихся асфальтовых дорог.

Он припарковался рядом с тем местом, где охотился на сольпуг. Налил в крышку термоса еще бурбона, вышел на улицу и прислонился к переднему крылу машины. Он попивал бурбон, смакуя предвкушение охоты, пасторальное в сиянии дня. Даже шум самолетов казался сегодня далеким, уши Пола научились предвидеть его и приглушать. Как ласково ложились солнечные лучи на выгоревшее дерево покинутых жилищ, на красные, как ржавчина, колоски лисохвоста, на черный остов лишившейся колес машины и бело-зеленые, точно деньги, листья плюща! Здесь буйно разросшаяся бугенвиллея погребала гниющий сарай под пурпурной лавиной. Там спускались с провисших бельевых веревок занавеси жимолости, а щетинившиеся кроваво-красными шипами плети ежевики взбирались по ступенькам крылец и вламывались в давно никем не охраняемые двери. Вороны лениво кружили в вышине или спускались в высокую траву и устраивались поудобнее, пожимая блестящими плечами. Меж сорняков сновали стайки воробьев, стремительных и порывистых, словно клочки бумаги на ветру. Пол убрал термос в вещмешок и направился к дому, возле которого охотился в последний раз.

Он начнет поиски у тех куч земли – возможно, там все еще ошивается улизнувшая в прошлый раз сольпуга. Пол мстительно улыбнулся. Он подошел к дому сбоку и повернул за угол. Кучи исчезли.

Пол несколько раз прошел взад-вперед по тому месту, где они когда-то были. Смущенно посмеялся над глупостью этих машинальных действий, а потом повторил их еще раз.

Он заставил себя остановиться. Почему его так выбило из колеи это… прозаическое обстоятельство? Ну ладно. Он обойдет дом, заглянет в него и, возможно, отыщет какие-то ключи к загадке этих кротовин. А если нет, ну их к черту – ему работать надо. Он решительно пошел вокруг дома.

Но его походка тут же замедлилась и сделалась задумчивой. Разумеется, то, что сюда свалили какую-то непонятно откуда взявшуюся землю, было лишь немного странным. Землю сваливают туда, куда могут, пусть даже это место находится далеко. А вот то, что ее отсюда потом забрали, было отчетливо странным.

– Добрый день!

Хриплый и резкий голос прозвучал для Пола словно выстрел в упор. Он вздрогнул, левая нога подломилась, и он качнулся вбок, едва сохранив равновесие. Из окна гостиной ему улыбалась женщина.

– Сегодня превосходная погода, не правда ли? Я просто-таки купаюсь в этом чудесном солнечном свете.

Она сидела вплотную к раме без створок. Ее голос как будто не вполне справлялся с энергичным добродушием тона и поэтому периодически повышался, ставя акценты на случайные слоги. Женщине было около сорока пяти, и она могла похвастаться пышным бюстом. Волосы у нее были уложены в парикмахерской, на лице виднелись морщинки наигранного дружелюбия – возможно, она долго проработала официанткой или кассиршей в супермаркете. Одета была в ярко-красную ночнушку. Пол ответил с машинальной приветливостью, которую пробуждала в нем необходимость разговаривать с людьми:

– Да! Прекрасный денек! А я тут вышел поохотиться на жуков.

Он махнул морилкой. Да, на его собеседнице определенно была, пусть старомодная и благопристойная, но все-таки ночнушка. Пола терзала неловкость, почему-то лишь усиливавшаяся из-за сомнений в том, что он обязан отчитываться перед незнакомкой. Она ведь, скорее всего, тоже проникла сюда без разрешения? Женщина внимательно изучала морилку в его руке. Когда она перевела взгляд на Пола со странной настороженностью, как будто ей вот-вот должно было открыться нечто поразительное, голос ее прозвучал уже не так резко:

– Вы охотитесь на жуков? Зачем?

Пол опустил вещмешок на землю и достал визитку. Он протянул ее женщине через окно. Зачем он это делает? Заметит ли она скабрезный намек? Из-за того, как искренне она удивилась тому, что он собирает жуков, ему захотелось ее подколоть. Женщина прочитала четыре короткие строчки с почти комичной внимательностью и абсолютной серьезностью.

– Я – жуколог, энтомолог, – улыбнулся ей Пол.

Ее лицо оттаяло, вновь сделалось довольным.

– Боже! Так значит, вы убиваете, чтобы потрошить, – ну конечно. Уверена, это очень интересная работа.

– О да. Вы знаете, я и не подозревал, что здесь кто-то живет.

– А как же. Здесь живу я. – Она улыбнулась.

– Я имею в виду, что не стал бы хозяйничать в вашем… дворе, если бы знал, что этот дом обитаем.

– О? И часто вы тут хозяйничаете? – Странная напряженность вернулась в невыразительные глаза, отчего они начали выделяться на ее непримечательном лице.

– Ну, только снаружи. Внутрь я, конечно же, никогда не заходил.

Это было нелепое оправдание, потягаться с которым в безумности могла лишь необходимость извиняться за то, что он здесь гуляет, но женщину оно немедленно успокоило.

– Нестрашно, милый мой, – искренне сказала она, – в округе так много пустых домов, что ошибиться немудрено. Ах, как я люблю этот район. Он такой красивый, такой уединенный.

Серебряное брюхо пошедшего на посадку самолета пропахало в воздухе борозду шума. Пол осознал, что впервые за долгое время обратил на это внимание. Он улыбнулся и, когда его стало слышно, сказал:

– И давно вы здесь живете?

– Боже, да! Вы же видите, какой у меня старый домишко!

Эта причудливая логика заставила Пола заморгать. За спиной женщины виднелась дальняя стена гостиной, голая и растрескавшаяся.

– Да. Вижу.

Он подождал – чтобы его пригласили? Пауза затянулась, но женщину это, похоже, не смущало.

– Что ж, – сказал он наконец, – думаю, мне пора. Приятно было с вами поболтать.

– О, конечно, я получила от этого огромное удовольствие.

Шагов через двадцать Пол оглянулся, и женщина помахала ему из окна; ее грудь была неуместным ярким пятном в сером остове ветхого дома.