Pentatomides fuscus полз по теплому песку в сиянии полуденного солнца. Его коготки громко скребли и скрежетали по округлым, обточенным ветром песчинкам, – для ушей Пентатомида (по большей части располагавшихся в суставах его лапок) это был утешительный шум, означавший, что все идет как надо. Его мир шумел так всякий раз, когда он по нему перемещался. В вышине все тоже было в порядке. Знакомый свет разливался над ним и вокруг него, образуя пятна различной яркости. Пересекавшие этот свет тени – тени, пахнущие травой или деревом, – двигались с собственной скоростью и в противоположную сторону и не мешали ему. Что до воздушного лабиринта химических следов, сквозь который он пробирался, – все эти ароматы были ему знакомы. Более того, среди летучих и весьма разнообразных молекул, которые его покрытые мелкими волосками сенсорные щеточки вычесывали из общего хаоса, было несколько пьяняще ароматных, подсказывавших, что где-то неподалеку – быть может, чуть левее его нынешнего пути – лежит кроличий помет. Пентатомид скорректировал курс и пополз вперед с обновленным пылом.

Но вдруг на него с двух сторон нахлынула поразительно странная вонь, сходящиеся волны непривычных миазмов. Одновременно с этим померк пятнистый свет. Две огромные мягкие стены зажали между собой лапки Пентатомида, и его когти оторвались от песка. Он прилагал все свои двигательные силы, но лапки не подчинялись ему. Он поднимался, пока не завис над источником чудовищной вони, обжигающим гейзером смрада, вырывающимся из пасти, круглой вспышкой отражавшейся в фасеточных глазах Пентатомида. Бесчисленные острые пики сенсорной перегрузки, точно зубья пилы, терзали нервные пути. Мягкие стены отпустили его, и он обрушился в вонючую белизну. Когда он столкнулся с ней, она погасила все его чувства.

Пол убрал морилку в вещмешок. На сегодня хватит. Однако прежде чем сложить сачок, он прижал его к груди и прошел последние несколько шагов на манер часового. Эта маленькая игра не замедлила его реакцию. Махнув сачком, он выхватил из воздуха гудящую черную точку в то же мгновение, как заметил ее боковым зрением. Его глаза, на мгновение отставшие от руки, отвергли добычу, как только она была поймана. Одинокая оса, но не помпилида, которая была ему нужна. Он вывернул сетчатый конус наизнанку и отпустил ее на свободу.

Потом Пол сложил сачок и убрал в мешок. Вскинул руки к небу, с наслаждением выгнул свое высокое, худощавое тело, распрямляя ту ученую дугу, в которую превратили его позвоночник последние несколько часов. Вдохнул чистый аромат ветерка, побаловал глаза дозой пробирающей до костей небесной синевы, а потом уселся на склоне ближайшей из окружавших его дюн. Плети буйволовой тыквы и сухие пучки солянки стрекотали и гудели, добавляя нотки своего личного одиночества к богатой пустоте ветра, чей шепот колыхался и вилял, такой же волнистый, как подметаемые им дюны. Пол бросил на небо второй взгляд, на этот раз – тронутый иронией. Такая чистая синева – и вся пронизана бедой.

Впрочем, начинало казаться, что эта беда была не такой уж и серьезной. Глобальной, бесконечно неудобной, необъяснимой – да. Но еще она была несмертельной и даже, если взглянуть под определенным углом, забавной. Например, возвращаясь домой, он будет слушать по радио в своем старом «додже» XXLU. Он предпочел бы слушать XXIW, но больше не мог поймать ее в районе своего обитания, хотя станция, с которой она транслировалась, была к нему на пятьдесят миль ближе, чем та, что передавала XXLU. Точно таким же бессмысленным ограничениям подверглись бы и телеканалы, если бы у него был телевизор. А если бы, добравшись домой, он решил позвонить своему другу (а теперь еще и работодателю) Брэду, который жил на другой стороне города, ему пришлось бы просить телефонистку из соседнего округа перенаправить звонок через свою линию, чтобы связаться с ним.

Ибо во всех электромагнитных системах передачи информации, неважно, по воздуху она шла или по проводам, с прошлого месяца зияли дыры. Однажды утром нечто превратило коммуникационные сети планеты в швейцарский сыр. Пока что техническое сообщество могло сказать об этом феномене только одно: в совершенно случайных, казалось бы, точках, разбросанных по всему миру, энергия любых передач попадала в ловушку – каким-то образом поглощалась, а не отражалась, потому что с этими провалами не было связано никакое блокирующее или искажающее воздействие. Даже самые мощные трансляции исчезали в одном из строго ограниченных участков атмосферы, зоне, где их волны проглатывал некий невозможный разрыв в ткани общепринятых физических законов.

И это породило вызывающий немалое смятение, но пока что не смертоносный кризис. Коммуникационные сети прохудились, а не распались, и мир уже начал смиряться и привыкать к утомительно сложным обходным путям, позволявшим ему жить по-прежнему. Великие державы быстро отбросили взаимные подозрения и объединились в грандиозном деле картирования безумного лоскутного одеяла помех, но даже до предварительных заключений по поводу этого феномена оставалось еще много недель.

Самым серьезным потрясением, судя по всему, были перебои в телевизионных трансляциях, но материя общества пока что держалась и оказалась даже более гибкой, чем ожидал Пол. Сложная система совместных телепросмотров уже объединила город в совершенно беспрецедентном узоре взаимопомощи. Зрители из районов, лишенных доступа к конкретному каналу, в критически важные вечера находили прибежище в гостиных зрителей, живших на другой стороне города (а порой – на другой стороне улицы), а тех в свою очередь пускали в другие места, где они могли восполнить недостатки собственного приема.

Пол иногда воображал, что для какого-нибудь парящего в вышине наблюдателя весь город гудел так же оживленно и энергично, как коридоры его собственного многоквартирного дома по вечерам. Разумеется, многим был не по душе совместный просмотр. Эти люди бросали свои телевизоры. Посещаемость кинотеатров взлетела до небес, театры были набиты людьми, а в парках появилось больше гуляющих. Неуверенные, неопытные руки вытаскивали ящички библиотечных картотек. Карикатуристы и телевизионные комики уже осмеливались отпускать шуточки на тему «воздушных дыр». Пол подумал, что все это – довольно безобидные последствия для такого странного явления. Он поднялся и направился к своей машине.

Разумеется, эта обескураживающая странность никуда не девалась. Появление воздушных дыр пробило огромную брешь в Потолке Вероятностей, этой Логосфере регламентированных феноменов, которой наука окружила Землю и которая расширилась настолько, что включала в себя даже отблески самых далеких галактик. Своим возникновением эта брешь продемонстрировала людям, какое глубокое, почти неосознаваемое чувство защищенности они выработали, скрываясь под этим потолком. Пол остановился.

Он только что вошел в ложбину между дюнами, где было меньше травы, чем в других подобных местах. Песок, на котором оставил тонкую корку испарившийся утренний туман, прочерчивала курсивная синусоида змеиного следа. Следуя за ней, взгляд Пола наткнулся на другие следы – их было четыре, в самом центре ложбины.

Они служили углами прямоугольника футов пять в ширину и десять в длину. Четыре маленьких углубления, оставленных шинами. Если не считать их и змеиного следа, песок в ложбине остался нетронутым.

Пол обошел эту диковину кругом, двигаясь то в одну, то в другую сторону, с полдюжины раз. Ее очевидная пустяковость делала его неспособность ее объяснить – вкупе с неспособностью от нее оторваться – сводящей с ума. Наконец Пол с сердитым смешком развернулся и зашагал прочь. Но, взобравшись на следующий песчаный гребень, обернулся, чтобы еще раз взглянуть на эти четыре углубления перед уходом. Единственным возможным объяснением казалось, что они были частью более длинного следа, который ветер засыпал песком, но Пол понял, что до сих пор не может заставить свои глаза, не говоря уже о чувстве правдоподобия, принять эту теорию. Шины были легкими – не из тех, какие ожидаешь увидеть на разъезжающей по дюнам машине.

«Как будто и без того странностей не хватает», – недовольно подумал Пол, возвращаясь домой. Привыкшие к полевой работе глаза дразнили его ясностью запечатленной ими картины. Следы упрямо оставались отчетливыми и непостижимыми. Ничтожность так сильно донимавшей его загадки в конце концов начала забавлять Пола. Он вошел в свою квартиру и, не снимая с плеча вещмешка, зашел в кухню смешать себе небольшую порцию бурбона с водой. Отсалютовал стаканом кусочку неба, видимому из кухонного окна.

– За мелкие аномалии, – провозгласил он и выпил.

Пол убрал оборудование в гардеробную, где работал с экземплярами насекомых. Он как раз тянулся к стоящему на верстаке телефону – набрать Брэда, – когда тот зазвонил. Это оказалась Кирин. Пол принялся наматывать круги в узком промежутке между верстаком и стеной.

– У меня все путем, Кей. Что стряслось?

– Стряслось то, что я хочу еще раз обсудить с Брэдом звук в эпизоде с рыбкой. Он должен позволить нам добавить туда больше искажения. Я только что говорила с Дином; они с Брэдом…

– Да перестань, Кей, это, в конце концов, грант Брэда. Он выслушал тебя, а я поддержал, но решение принимать ему. Он платит нам в расчете на то, что мы это понима…

– И что? Закон не запрещает нам попытаться его переубедить – иначе зачем он нанимал консультантов? Так вот, Дин с Брэдом заедут в «Контору» к трем – выпивка, стратегия и все такое прочее, – и я постараюсь тоже туда успеть. Я просто хочу, чтобы ты еще раз меня поддержал. А потом вместе сходим поужинать за мой счет.

– Брэд – парень добродушный, Кирин. Он тебя выслушает, он с тобой это обсудит, но в конце концов сделает все как хочет. И будет в своем праве. – Пол вздохнул. – Ранний ужин – это, конечно, очень заманчиво, но ты же знаешь, мне сегодня нужно как следует поработать, чтобы…

– Эй! Пол, у меня и у самой дела есть. Когда кто-то приглашает тебя на ужин, а ты начинаешь вести себя так, словно он намеревается завалиться к тебе, чтобы трахаться всю ночь, пока у тебя мозги из ушей не потекут – это значит, что у тебя немного зашкаливает самовлюбленность.

– Эй! Давай-ка взглянем правде в глаза, Кей, ты все еще дуешься на меня за то, что я не стал с тобой съезжаться, и поэтому готова вызвериться на все, что я говорю. Послушай, к чему нам ссориться? Я буду поддерживать тебя что есть сил. А ужин – это и вправду очень заманчиво.

– Ну не знаю. Как скажешь. Короче, если я сумею вырваться, то буду там к половине четвертого, но ты на меня не рассчитывай. Питер хочет, чтобы я отсмотрела отснятый им материал, так что я могу застрять у него надолго и вообще никуда не успеть. Потому будем импровизировать.

Пол положил трубку – точнее, бросил. Уселся за верстак, откинулся на спинку стула и вздохнул в потолок. Очень в духе Кирин – напомнить ему о том, как они трахались целыми ночами, пока у него мозги из ушей не потекут. В постели она была яростной, нежной и властной. К сожалению, если бы они начали жить вместе, она с той же властностью распоряжалась бы не только его телом – но и тем, что он ел, носил, читал, во что верил, куда ходил и что делал. Она хотела не столько контролировать все эти вещи, сколько делить их с ним – утомительно, пережевывая без остатка, – но результат, с точки зрения Пола, получался таким же. И все же Кирин была прекрасна. У нее были длинные белые ноги с цепкими пальчиками, которыми (как он порой замечал) она впивалась в простыню, оставляя на ней длинные морщины, когда они сплетались воедино. Ему не раз случалось на заре падать рядом с ней, и вправду ощущая, что его мозг вот-вот выплеснется наружу.

Зазвонил телефон. Это был Дин. Кирин ведь связалась с Полом? Насчет выпивки и стратегии в «Конторе» в три часа?

Пол немного опоздал и обнаружил, что Брэд и Дин уже почти разделались с кувшинчиком вина.

– Отдохни, путник, – протянул широкоплечий и длинноволосый Брэд, сценарист/продюсер/режиссер и человек, выбивший грант на съемку фильма «„Я“, – сказала муха». – Глотни сарсапариллы и раскрой двери своего разума.

– Хоть ты ему скажи, – взмолился Дин, указывая Полу на Брэда. – Скажи нашему господину Беззаботность, какой у него в голове бардак.

Дин, маленький и напряженный астеник с полным карманом ручек и очками в черной роговой оправе, был в общении с алкоголем вечным новичком. После двух кружек пива у него начинали сиять глаза, а речь становилась вычурно саркастичной.

– Так какой у тебя в голове бардак? – спросил Пол у Брэда. Тот пожал плечами, улыбнулся и протянул ему пару страниц сценария.

Пол пробежал их глазами.

– Итак, реплики, которые слышит рыбка, теперь более разборчивы. В этом дело, Дин?

Дин развел руками, словно говоря: «А какие причины тебе еще нужны?»

– Ну-ну, – сказал Брэд, – остынь. – Его техническим консультантам еще ни разу не удавалось поколебать его дружелюбный настрой, даже вечно придирающемуся Дину, доктору медицины, который мудро избегал контактов с живыми пациентами, работая патологоанатомом в окружном морге. Пол сообразил, что нерушимое добродушие Брэда проистекает из того факта, что когда дело доходит до съемок, он поступает согласно своему видению, а не чьему-либо еще, и ни малейшие сомнения по этому поводу его не беспокоят. – Звуковые волны проникают в аквариум, – сказал он Дину. – Они ударяются о рыбку, как ударялись бы о среднее ухо человека…

– Но рыба неспособна осмыслить информацию! У нее нет кортиевых органов! И мозговой коры тоже нет! Рыба не воспринимает вербальный аспект происходящего!

– Ну, значит, я снимаю чепуху. Искусство – это обман, Дин, оно обязано им быть, чтобы предложить хоть какой-то по-настоящему новый взгляд на мир. Я вставлю в титры твое разоблачающее примечание – что скажешь?

– Оставь местечко еще и для Кирин, – рассмеялся Пол. – Кстати говоря, Брэд, пока она не пришла и не взялась за тебя, давай-ка обсудим мои эпизоды.

Они заговорили об эпизодах с мухой и тараканом, а Дин принялся давать непрошеные советы. Пола постепенно начинал интересовать фильм сам по себе, его общее воздействие на зрителя, а не только конкретные технические моменты съемок. Он начал получать удовольствие от искусства обмана, от пряжи условностей, из которой можно было связать художественную правду. «„Я“, – сказала муха» задумывался получасовым короткометражным фильмом с одним актером и одним местом действия – стоящим в гетто ветхим бунгало. Сюжет был простым: обитатель бунгало, наркоман, договаривается о покупке дозы героина, дожидается ее, получает, вкалывает себе в вену и умирает от передозировки. Все это передается через восприятие пятерых сожителей наркомана: кошки, крысы, рыбки, таракана и мухи. Фильм должен был стать выставочным экспонатом и демонстрироваться в маленькой кабине с панорамным экраном, наушниками, электрическими панелями для рук и ног и комплектом аэрозольных распылителей для симуляции обонятельных ощущений каждого из животных-наблюдателей.

Выделенный на фильм грант был реальностью – часть средств сейчас лежала на банковском счете Пола, а значительную часть материала уже отсняли. Начинало казаться, что неординарное видение Брэда и его незлобивое упрямство – которые, собственно, и помогли ему выбить грант – все-таки спасут итоговый продукт из одержимых когтей его ученых консультантов. Дин был доволен тем, что может жаловаться по любому поводу, и ему, скорее всего, было наплевать, доснимут фильм или нет, но Пол начал получать удовольствие от того, что помогает работе подойти к завершению. Он высказал кое-какие новые соображения по эпизодам с тараканом и мухой, и Брэд охотно их с ним обсудил.

К половине пятого они обговорили уже все что можно, а Кирин так и не показалась. Все сошлись на том, что у них есть другие дела, но, когда подошла официантка, заказали еще кувшинчик. Все трое потягивали вино со слегка недоуменным видом, словно не понимали, что они до сих пор здесь делают.

– «Насильственный пропуск человеческой информации через фильтры нечеловеческих структур восприятия», – задумчиво проговорил Брэд. – Это фраза из моей заявки на грант. Ну не странный ли способ выбить деньги?

Пол улыбнулся.

– Всяко лучше того, чем ты занимался раньше, верно? Съемки рекламы: насильственный пропуск информации о продукте через фильтры брехни?

– Что так, то так. Но что, если все это начнет влиять на мои собственные ощущения? Искажать мое восприятие? Вот, например, не далее как сегодня утром…

– О ужас! – воскликнул Дин. – Влиять на твои собственные ощущения, Брэд? Даже и не думай! Расслабься, когда доберешься домой, покури этих своих гавайских сигарет, расслабься и больше не вспоминай об этом.

Брэд отмахнулся от Дина, как будто прогонял муху.

– Сегодня утром – ты не возражаешь? – я прогуливался возле парка на перекрестке Рэмпарт и Борегар. Просто смотрел по сторонам. Иногда я выхожу на улицу специально для этого: высматриваю детали, открываюсь идеям и так далее. Короче, стою я на этом перекрестке, поставил ногу на гидрант, чтобы завязать шнурок, и тут на светофоре останавливается здоровенный новый фургон медного цвета. Прямо передо мной, сечете?

Так вот: середина утра. Других машин нет, солнышко светит, тишина. Фургон чистенький, блестящий, колпаки на колесах сверкают, как новенькие десятицентовики. Я смотрю прямо на него и вижу все до последней детали, понимаете? Спросите, к чему это я? А к тому, что он останавливается, но колеса у него продолжают вращаться. И прекращают только секунды через две. Уж поверьте мне, никакой это был не глюк восприятия, я видел эту маленькую… невозможность. И вот я спрашиваю себя: господи, а у него колеса вообще дороги касаются? Я чуть не улегся щекой на тротуар, чтобы посмотреть.

Может, и стоило это сделать, но я был слишком ошеломлен. Вместо этого перешел дорогу перед носом фургона, чтобы увидеть водителя. Он оказался этаким пухленьким мужичком, с лысиной на макушке, совершенно обычным; сидел неподвижно, а когда я взглянул ему в глаза, он на меня даже внимания не обратил, просто продолжал смотреть вперед.

Потом загорается зеленый. Он переключает передачу, трогается. И, поклясться готов, когда он уезжает, залитый солнцем, я вижу, что у него между головой, плечами и ладонями натянуто множество пересекающихся тоненьких серебристых ниточек. Тоньше волоска, я бы их и не увидел, если бы лучи не падали под таким углом, что они блестели.

Воцарилось молчание.

– И на этом все закончилось? – тихо спросил Пол.

– Нет. Было еще кое-что. На улице и так уже тихо, помните? Когда загорается зеленый, я вижу, как он переключает скорость. Но шум мотора остается прежним. Я слышу его, пока фургон не доезжает до следующего квартала, и звук его движка не меняется, только становится все тише с расстоянием, да и ускоряется он равномерно – при ручной коробке передач так быть не должно.

Дин фыркнул и покачал головой, но взгляд его был не таким саркастичным, как улыбка. Какое-то время они сидели, глядя друг на друга.

– Ну и что такого странного, – спросил Пол, – в самом обычном, ничем не примечательном фургоне с антигравитацией? – Они рассмеялись. И прежде чем смех унялся, Пол добавил: – Ты знаешь, я и сам сегодня днем видел кое-что странное.

Он рассказал им о следах в дюнах. Снова воцарилось молчание.

– Нечего на меня пялиться, – сказал Дин. (Они и впрямь уставились на него, словно ожидая какого-то вердикта). – Но как же вы классно смотритесь. Я навсегда вас такими запомню, с одинаковыми выражениями на ваших до смешного разных лицах – как будто вы почесали себе задницу, а она взяла и отвалилась. Вы знаете, я нахожу очень странным уже то, что готов поверить хоть кому-то из вас. Почему я верю вам обоим?

Брэд взглянул на Пола и засмеялся. Потом перевел взгляд на Дина и пожал плечами.

– А почему в воздухе полно дыр?