Схватки Брэкстона-Хикса, или ложные схватки, которые случаются на поздних сроках беременности – лишь тень настоящих, если говорить о боли. Луп решила развить сравнение и сказала:

– Ложные схватки – все равно что случайно зажать себе пальцы обычной дверью. А настоящие – как защемить их дверцей машины.

Луп редко делилась болевыми ощущениями с Брэдли. Он чуть пристыженно настаивал на репетиции ситуации, которая случалась не впервой – они ждали второго ребенка.

Кульминационные месяцы первой беременности он пропустил. Тогда он много пил и все реже появлялся дома. Посещал занятия, присутствовал при родах, но противился всякой внутренней подготовке, не имел ни четкого представления, как все будет проходить, ни должного осознания, какие процессы ждут на каждом из этапов. Он действовал на ходу, движимый любовью и бессильным сочувствием, помогал, чем мог, но в такой ситуации даже самые подготовленные мало чем могут подсобить.

Однако теперь, хоть ему все еще с трудом удавалось впитывать всю ту информацию, которой делилась Луп, они оба знали: все получится. И неподатливость Брэдли уже не так беспокоила обоих. Он, как и многие в наше время, стал родителем довольно поздно, и многие мужчины разделяли его опасения на первых этапах. Пить Брэдли стал меньше и в целом уяснил весь процесс родов.

Но сейчас – когда он выехал на автостраду и прибавил скорости, мчась к темно-неоновому силуэту города на фоне золотисто-алого купола зари, – Брэдли знал, что раз схватки у Луп происходят с интервалом примерно в пять минут, то шейка матки расширилась где-то на четыре сантиметра. И теперь в гладкий внутренний зев размером с дырку в маленьком пончике – который прежде обычно отталкивал его огромные пальцы, словно нежный полип из приливной волны, и от прикосновения к которому Луп резко вздрагивала – он с легкостью мог бы просунуть до самой узкой части свой большой палец. Усевшись в машину, он включил звуковое устройство, выданное клиникой, и перед ними на полосу вырулила патрульная машина штата, переключив сине-красную мигалку в режим сопровождения.

У вездесущего правительства есть свои плюсы. Час пик подходил к концу, и на выездах с автострад машин было мало, а вот на наземных улицах, ведущих к больнице, пробки еще не успели рассосаться. Патрульная машина вела их по потоку и дистанционно продлевала зеленый сигнал светофора, оставляя за собой в нарушенном автомобильном движении аневризмы. Брэдли скорее пугало, чем утешало присутствие патруля.

Ведь тот символизировал власть Всемирного Совета по Заселению, государственный сектор. Правительство постоянно содействовало на протяжении всего процесса родов – точнее, неусыпно следило и контролировало. Сейчас, при Совете, миниатюрных женщин, вынашивающих крупное потомство, чаще отправляли на кесарево, чем в прежние времена. Также ограничили временные рамки для естественных родов – «в интересах как матери, так и ребенка», естественно, – и во время первых родов Луп чуть не назначили обязательное кесарево сечение. Со вторым ребенком она прибавила семь фунтов. У забеременевших во второй раз матки были более гибкими и лучше приспосабливались к росту плода, поэтому вторые дети часто оказывались крупнее, а роды проходили быстрее. Брэдли держался за эту мысль. Ему не хотелось, чтобы ее резали. Он едва ли мог вынести телесное вторжение на этапе зачатия. Упаси бог, если ее покромсают, разрежут и раскроют чрево.

В больнице им сообщили, что все альтернативные родильные центры – с магнитофонами, книжными полками, регулируемым освещением и большими кроватями – заняты. Они надеялись, что получится провести время в больнице с комфортом, уповали на крупицы сенсорной свободы, на которые могли бы отвлекаться между схватками, лишь бы не потонуть в неумолимом потоке того, зачем они прибыли, в прямом и глубоком потоке, идущем через боль. Родовые муки. Не зря их так назвали. Каждые пять, три, две минуты взваливать на себя тяжелую ношу, в разы превышающую собственный вес, – как у муравьев.

Но в итоге им выделили классическую узкую кровать на колесиках с секционным матрасом, которую легко сдвинуть с места даже при опущенных стопорах – чтобы доставить Луп куда потребуется. Стояла эта кровать в классической комнатушке с угловым унитазом, раковиной напротив, шкафом и прикроватными тумбочками, забитыми стерильными прокладками, пакетами со смазкой и коробками белых, тонких, как презервативы, перчаток. Кухня находилась дальше по коридору; там Брэдли мог приготовить себе кофе и ледяную стружку для Луп. Пожалуй, все, чем Брэдли ей помогал, – это просовывал ложку измельченного льда меж ее красных, припухших губ. Незначительнейшее содействие. Во время схваток он массировал посыпанными детской пудрой руками ее поясницу, ягодицы, ступни – там, где располагались точки расслабления тазовой области. Но усилия, казалось, были тщетными – стоило схватке закончиться, и бессильное растирание становилось для Луп невыносимым.

Медсестрой была высокая женщина с большими руками и коротко стриженными волосами с проседью. Она обладала изможденной деревенской красотой. Пару раз в час заходила, чтобы измерить у Луп давление и температуру, проверить сердцебиение плода с помощью маленького ручного прибора с цифровым экраном: кончик она прикладывала к животу Луп, предварительно нанеся смазку, чтобы усилить проводимость звуков. Была в медсестре и отстраненная мягкость. Улыбалась она дружелюбно, но все же дежурно, как бы предупреждая, что готова помочь лишь в рамках родов и ничего вне их сделать не сможет. Впрочем, когда они просили проверить расширение матки Луп – а делали они это все чаще, – она не отказывалась, хоть, судя по продолжительности и периодичности схваток, всем троим было ясно, что матка раскрылась примерно на шесть сантиметров. Каждый раз медсестра расправляла новую перчатку, смазывала ее лубрикантом, совала ее в Луп и старалась нащупать то желанное, чем ей, как им казалось, хотелось бы их обрадовать – расширение в восемь-девять сантиметров, открывавшее двери в родильную палату, знаменовавшее апогей и конец мучений.

Около полуночи на смену заступила новая медсестра. Спустя семь часов после того, как перед самым обедом у Луп отошли воды и начались схватки, расширение матки достигло семи сантиметров. Новая медсестра была невысокого роста, яркие глаза и изогнутый нос делали ее похожей на птичку. В ее движениях и словах сквозили бодрость и жизнерадостность. Она постоянно улыбалась, и сердце Брэдли ухнуло в пятки. То было знамением, предвещавшим Обязательную Процедуру, – надвигалась она быстро, с улыбкой, неотвратимо. Брэдли сгорбился на единственном в палате стульчике с прямой спинкой – на них присутствующим супругам предлагали отдохнуть, хотя отдыхом это было назвать сложно; скорее так, пародия на отдых, епитимья за неспособность разделить с женой ложе боли. Он знал, что раньше – не в древности, а еще недавно – в вопросе кесарева сечения людям предоставляли выбор. Но Большое правительство дорожило следующим поколением. Брэдли мрачно ухмыльнулся. Так сильно дорожили, что единым статистическим рывком определили четкие границы многообразного материнства. Пошла очередная схватка; он поднялся на ноги, чтобы помассировать жену, и ощутил себя ребенком, без толку барахтающимся у берега глубокого омута страданий.

После десяти часов, проведенных в темном, влажном туннеле Луп, роды стали казаться ему бесконечным мытарством по ширящейся трубе. Но медсестра будто смягчилась. В четких действиях он начал чувствовать нотки сострадания. Она аккуратно надела манжету тонометра на руку Луп. Взгляд ее прыгал то на циферблат наручных часов, то на экран, то на цифровой термометр. Затем она стянула и сложила манжету; резкое движение словно выдало правду, стало доказательством, что постоянное наложение перевязи на ту часть тела Луп, которая явно не будет кровоточить, свидетельствовало о бессилии медицины. Брэдли полз следом за женой по медленно – чересчур медленно – ширящемуся туннелю и производил подсчеты: часы схваток помножить на сантиметры расширения – равно К (кесарево). Только бы ее не резали. Нет.

Одиннадцать часов, восемь сантиметров. Может, чуть больше, ведь внутренний зев Луп немного припух. Отек мог забрать пару сантиметров у отверстия, и его можно прижать пальцами, дать головке малыша прорезаться.

Когда Луп уже ничего не воспринимала, им сообщили, что появилось свободное место в Альтернативном родильном центре. В нем находилось все необходимое оборудование для родов, так что они согласились на перевод. Брэдли шел рядом с кроватью на колесиках, чувствуя, как Луп плывет рядом в незыблемом пузыре боли, но еще он чувствовал, как внутри расцветает надежда.

К ним присоединилась врач – смуглая, жилистая женщина с большими черными добрыми глазами. Музыку для родов Брэдли выбрал с той же бессмысленной основательностью, с какой посыпал руки пудрой или размешивал ложкой лед. «Времена года» Вивальди. Бодрая весна впорхнула в комнату. Смазанная перчатка доктора глубоко погрузилась в Луп. Да. Значительный отек, на ощупь мягкий. На следующей схватке она попробует растянуть матку пальцами, а Луп должна потужиться изо всех сил.

Затем они подняли металлическую створку, прикрученную скобами к изножью кровати. К ней крепились две подпорки для ног Луп, а в центре имелось углубления, чтобы врач мог встать прямо напротив кровоточащего родового отверстия. Брэдли встал за кроватью и сжимал плечи жены во время схваток, изо всех сил сопротивляясь потугам, сопровождающимся криками. Он молился, проклинал ее и напрягался всем телом. «Все равно что пытаться изменить траекторию бильярдного шара, отлетевшего от кия», – пришла ему безумная мысль, пока он старался поделиться с ней силой по непроводящему, непреодолимому разрыву, пролегавшему между ними. Не получится вытолкнуть – будут резать. Время пришло – и прошло. Но только он подумал об этом, как понял, что последний шанс все же упущен.

В палату вызвали еще одного врача – юного мужчину, лет на десять моложе Брэдли. Пальцы первого доктора нащупали внутри Луп тень сомнения, а он их подтвердил. Плод шел слегка криво; под таким углом, да и еще такого размера, выходить ему будет неудобно. В палату вошла вторая медсестра, и Луп начали вводить препараты. Электроды, прикрепленные скотчем к ее паху, считывали сокращения. Во влагалище вставили тонкое, похожее на изогнутую саблю пластиковое устройство, чтобы отслеживать сердцебиение плода. Ах да, об этом… К сожалению, оно замедлялось с каждой схваткой. Ситуация не критическая, но учитывая продолжительность схваток, необходимо кесарево сечение – это поможет как матери, так и ребенку. Медсестра принялась брить пах Луп, воспользовавшись оранжевым жидким мылом с отвратительным стерильным запахом. В набухшую от жгута на предплечье вену жене ввели капельницу; полая сталь заметно утолщала нежную голубую полоску плоти. Из другой руки взяли кровь. И из глубин туннеля Луп произнесла:

– Хорошо. Я согласна. Больше не могу.

Брэдли уставился на нее, не понимая услышанного. Трубки и провода прорастали из ее тела, питая все окружающие кровать приборы так же, как долгие месяцы она питала корнями своего чрева младенца. А врачи и медсестры, занятые приборами, то и дело глядели на него. Они ждали его согласия – того требовал закон. И он сказал дрожащим от ярости голосом:

– Во второй раз специально дают побольше, да? Знают, что она растянута, что справится, но если уж придется резать – что такого? Таковы правила, верно?

Все замерли, и Брэдли вместе с ними; он думал о безумных словах, только что сорвавшихся с губ. Никто не сводил с него пристального взгляда; за ним наблюдали, напряженно и отвлеченно, как за показаниями приборов, окружающих Луп и вымеряющих ее агонию.

– Ладно, – сказал Брэдли. – Но я останусь рядом. Из палаты не уйду.

Бесполезное участие он примет до самого конца. Он ожидал, что придется препираться. Но, на удивление, когда все поняли, что он не шутит, то не стали чинить препятствий. Однако прежде, чем пройти в операционную, ему требовалось надеть форму.

Он спустился на лифте с молодым врачом в раздевалку для персонала. Голос у мужчины был мягким, сочувственным. Вероятно, его смутила грубая ярость пожилого обывателя в ответ на медицинскую неотвратимость. Он показал Брэдли, как завязать зеленые брюки, халат, шапочку и маску. Брэдли надел бумажные тапочки, и они вышли в коридор. Он ощущал доктора, его растущую отстраненность. Неиссякаемая приспособляемость юности. Гнев Брэдли затушила безысходность. Он чувствовал себя ссохшейся в паутине мухой; каждое движение в шуршащей стерильной зелени выходило неуклюжим. Они вошли в операционную.

Луп уже была на месте, вокруг нее собралось с полдюжины медиков: они катали подносы с инструментами, настраивали лампы. Брэдли воскликнул – громко, чтобы пробиться через ее боль: «Я рядом, детка!» – и анестезиолог, сидевший на табурете с колесиками у изголовья кушетки, поднял суровый взгляд, будто пред ним явился мятежник. Медсестра указала, где Брэдли следует стоять, и подкатила стул, «на случай, если захотите присесть». Брэдли размышлял, захочет ли сесть, гадал, что же будет чувствовать. Луп отключилась. Живот ей обложили зелеными салфетками; пах оказался прикрыт – ведь, собственно, ребенка оттуда принимать не собирались.

Все толпились вокруг Луп, проводя бесконечные, непонятные манипуляции, и даже постоянные протирания губкой ее живота стали казаться загадочными, колдовскими. Затем он заметил фигуру, крайне неподвижную на фоне остальных, – пожилого врача с морщинистыми уголками глаз, волчьими бровями и густой бородой под маской. Он шагнул между ног Луп, и когда все остальные, встав по местам по обе стороны кушетки, замерли, Брэдли увидел в его руках скальпель – маленькую серебряную половину монетки на тонкой ручке, силуэт ее отчетливо вырисовывался на розовом животе Луп, похожем на планету. На мгновение скальпель завис, послышался приглушенный маской шепот, а затем он провел длинную линию – плавно, как фломастер по чистому листу, – поперек нижней части ее живота. Красная линия ширилась, раскрывалась, и что поразительно, в то же время по всей ее длине зацвели желтые бутоны подкожного жира, словно два ряда воздушного кружева вздувались, дабы подровнять края зияющего разреза.

Дьявольская процедура на живой планете, жуткое чередование деликатности и грубой жестокости, продолжилось. Белая марля сухожилий сменялась красным мясом, и врач, к ужасу Брэдли, прорывался через них, раздирал руками жесткие покровы, с явным трудом разводил их в стороны – так же резко, как раздирают тряпки, направив локти от себя. Затем последовал деликатный этап: он снова раздвигал ткани в стороны, но в этот раз отточенным, старательным движением, и медсестры помогали разводить переплетенную мякоть брюшных мышц. Брэдли понимал, что Луп сделали поперечный разрез, он обеспечивает лучшее заживление и минимально влияет на качество жизни пациента. При таком подходе не повреждается ни одна крупная мышца, и через шесть недель Луп восстановится и вернется к прежнему уровню активности, станет беззаботно щеголять в ярком бикини, и шрама будет совсем не видно. Брэдли был готов плеваться, выть, перебить кувалдой каждую лампочку, каждый экран с показаниями. Еще больше смятой, сдвинутой белой марли. А затем доктор, втолкнув руки внутрь Луп, принялся вытаскивать на свет то, что находилось глубоко внутри; медсестры помогали, расширяя отверстие зажимами и руками.

Формой это нечто походило на футбольный мяч: одна сторона все еще крепилась к нутру, другая, приподнятая, чуть приплюснута, с растянутым кольцом мышц, из которого торчала прядь темных мокрых волос. Двойная дверь, через которую Брэдли попал в операционную, распахнулась. Двое полицейских в масках и перчатках вкатили тележку со стеклянным ящиком, озаренным теплым светом изнутри. Они остановились у двери, стоя от тележки по обе стороны.

Пальцы доктора погрузились в зев матки, ухватившись за покрытую волосами пробку. Матка Луп дернулась, на мгновение воспротивившись, будто решила сыграть с врачом в перетягивание каната, но тут же сдалась с перистальтическим спазмом, и скользкое тело их второго ребенка вышло из чрева с корнем – кривые черные ножки, словно пучок бананов под косматой луковицей брюшины, вырвали из земли. Доктор отнес его к тележке полицейских.

Один открыл люк ящика, и доктор просунул ребенка внутрь. Тот выскользнул из сложенных чашечкой ладоней и заерзал по яркой, теплой кроватке, лаская стекло педипальпами, – поразительно резво и привычно для первых мгновений жизни. Щупиками он чистил клыки, а задние лапы причесывали осязательные волоски на животе. Доктору едва ли стоило проверять показания ящика – было совершенно очевидно, что все функции новорожденного в норме. Полицейские выкатили тележку из операционной – снаружи ждал фургон, который отвезет их в новую пристройку к Федеральному зданию.

Брэдли взглянул на Луп. Ей уже успели вправить матку на место, и теперь обратно закрывали ее швами. Брэдли поймал взгляд доктора. В морщинках у теплых хищных глаз над маской он видел усталую стойкость, – рожденную под постоянным бременем боли и ужаса, но все же неутомимую.

– Ваш второй, верно? – спросил он хриплым, спокойным голосом. – Теперь можете завести двоих собственных.

Секундой ранее Брэдли ощутил, как его переполняет бездонное, абсолютное отрицание, зревшее последнюю половину часа, и он верил, что нет ничего хорошего, способного прорасти в этой внутренней пустоте. Но тут он сам себя удивил. Кивнул и сказал:

– Да.

И повторил – не боясь озвучить безумную мысль:

– Да. Быть может, один из них станет Спасителем.