При отплытии мы почти не разговаривали. Я переживал – как и мои друзья – тошнотворную и тревожную эмоциональную перемену. Но, должен отметить, настроение у нас было приподнятое. Когда тщательно и долго готовишься к делу, в момент исполнения испытываешь острое удовольствие. Мы понимали всю опасность предстоящей затеи, но при этом чувствовали себя восторженно и в некоторой степени неприкосновенными. А потом все изменилось. Похожее ощущение может возникнуть у человека, который, прогуливаясь солнечным воскресеньем меж освещенных резервуаров океанариума, вдруг заметит, как свет начинает убывать, резервуары – тускнеть и шириться, а гигантские подводные твари одна за другой подплывают к стеклам. Дорожка сужается, кренится, веселье толпы иссякает, меркнет, и вот она превращается в сборище проклятых жертв с безумными глазами, а могучие, жабровидные формы – размером с корабли, инкрустированные ракушками, – кипят и бьются о хрупкое стекло.

Когда перед нами показался пляж, мне пришлось признать эти чувства. В наступившей тишине я произнес:

– Чувствую страх… И гнет. Гнет зла. Огромного зла.

– Да, – сказал Эрнст. – Такого, что способно сломить дух. Глумится и пугает, надвигается все ближе, заставляя сердце биться чаще. Это аура. Она вернулась.

И тотчас ощущение, порождающее зловещие образы, набрало четкость. Ощущение присутствия Врага – то же, что и раньше, но теперь примешивалось к нему… что? Древний камень Шэрон жег запястье прохладой – ее не перебивал даже жар тела. Неописуемым образом владение этим камнем сделало меня более чувствительным к противнику и в то же время служило барьером между нами – в моем воображении он принял форму аквариумного стекла. Не понимаю как, но благодаря этому камню Враг стал ближе, однако в то же время я был словно под более крепкой защитой. И все же после того как мы поговорили и удостоверились, что разделяем ощущения, оставалось то, что пугало и ставило нас в тупик: то, как вопреки первоначальной скрытности Враг внезапно отбросил всякую маскировку. Не потому ли, что появившиеся люди, чувствительные к его ауре, больше не представляли для него опасности?

– Все же надо их еще раз предупредить, – сказала Шэрон, и в этом мы были с ней полностью согласны. Потому направились к берегу, и я приготовил наш бесполезный маленький пластиковый мегафон.

Послеполуденные часы выдались прекрасные. Поверхность озера, тонко расписанная солнечными бликами, походила на гибкий металл – расплавленный и в то же время холодный. Небо растянулось бесконечной синевой – совершенно иной, чем у озера, но столь же насыщенной и неземной. На пляже кипела жизнь, толпились отдыхающие, – а вот лодок на воде почти не было, – броские круги, матрасы и одежда создавали яркую, праздничную картину. А деревья вокруг – правда, на мое восприятие мог повлиять психологический фактор – зеленились пуще прежнего, листва пышнела, светясь глянцем, и все напоминало одну большую галлюцинацию.

Близко подходить мы не стали. Харгис был опасен, а встревоженный Враг лишь усугубит его природные склонности. Стоило нам приблизиться к линии буйков, как на нас стали обращать внимание. Похоже, вспомнили о трех странных стариках – а теперь мы снова пришли на чудном плоте поверх трех каноэ. Кажется, кто-то хохотнул, но без указки Харгиса толпа не спешила осмеивать нас. Напротив, казалось, от нее исходило любопытство. И наверняка они подспудно чувствовали то тревожное, внеземное, что таилось в водах, которые служили им своего рода игровой площадкой и стоянкой для больших, ярких игрушек. Я торопливо говорил, предвидя моментальную реакцию Харгиса в момент, когда до него донесется мой голос.

– Товарищи туристы. Дамы и господа! – Как бы мне хотелось обладать тем же природным благоязычием, что и Харгис! – Пожалуйста, примите к сведению наше последнее предупреждение. Здесь опасно! Озеро заражено. Не загрязнение. А именно заражение. В водах обитает опасный… организм!

Только эти слова слетели с моих губ, как я разозлился на собственную неумелость. Я понимал, как все неубедительно звучит – заражение, организм. Жителей Средней Америки я, седовласый чудак, пытался разубедить вялыми абстракциями.

– О боже! Господи боже! В воде какая-то ЗАРАЗА!

Эти слова разнеслись по докам и пляжу из мегафона – крупный силуэт Харгиса, босой и в одних плавках, выскочил на берег; нетвердой походкой, исполненной страха, он подошел к воде, коснулся ее одним носком и, отпрыгнув далеко назад, вскрикнул:

– Зараза! В воде ее пруд пруди! Спасайтесь!

Он громко расхохотался, притягивая к себе взгляды. Дети, плескавшиеся в воде, тут же подыграли ему – завизжали, забились в судорогах, начали толкать друг друга на глубину. Веселый гам с легкостью заглушил мой едва слышный крик.

– Вода опасна для вашего здоровья! Физически опасна!

Я изо всех сил старался излагаться кратко. Харгис взял резиновый матрас и спустил его на воду. В одной руке он держал мегафон, в другой – банку пива, и перебивал каждое мое предложение шутками, адресованными тому или иному закадычному дружку в толпе. «Опохмелюсь-ка», – сказал он, подняв банку в воздух, чем вызвал смешки. Затем: «Ну, смейтесь-смейтесь. Гляньте на Гарольда – он уже третью выдувает!» И тому подобное.

Я бросил попытки перекричать его и ждал, когда он подплывет. Он сидел на матрасе, гребя ногами, – в целом, неплохой прием. Физическое усилие говорила о мощном теле – а в иерархии мужского доминирования это важный показатель, – и в то же время он, будучи шаманом группы, обеззараживал воды ритуальным погружением, демонстрируя, что никакого вреда оно ему не принесло. Шутливое расположение духа было призвано обезвредить нас и ослабить доверие толпы к нашим словам. За спиной Эрнст пробормотал:

– Он хорош. Нам его не обыграть. Уходим.

– Прошу прощения, джентльмены. – Харгис обращался к нам через мегафон. Толпа загудела, предвкушая шоу. – Вы что же, честные люди из лесной службы? Тогда покажете удостоверения?

– Нет. Мы – такие же отдыхающие, как и вы.

Я подыгрывал ему, позволял вести разговор, ведь только так меня слышали.

– Ну так знайте: жена моя съездила к телефону, что дальше по дороге, и позвонила в службу. Вчера днем. В офисе у них даже не слышали ни о каком карантине или о заражении в этой зоне. Что вы на это скажете?

Про звонок он мог и соврать – но это было неважно. Я крикнул:

– На стоянке – пятьдесят два лодочных прицепа. Сейчас на озере в общей сложности сорок семь лодок. Подсчитаем – пять семей пропали без вести!

Слова раздались в полной тишине. Все их услышали. Но тут я понял, что тишина эта была неправильной, ужасной, неестественно тотальной. Стих ветерок, листья и вода стояли безмолвно. А потом, как раз, когда возник вопрошающий ропот – «пропали семьи?.. лодочные трейлеры?», – раздался скрип дерева, сухой, надрывный звук, такой же широкий, как сам берег.

Источник мы увидели раньше людей на берегу. В мертвой тишине безветренного полуденного солнца все громадные, корявые деревья, окаймлявшие пляж, пришли в движение. Медленно, чопорно, с холодной рептильной вялостью гигантские ветви ожили и завились. Мгновением позже кто-то на пляже обратил на них внимание, раздался крик, все люди, как один, обернулись – и завопили следом.

В движении этом не было явной цели, и все же чувствовалось, что за ним скрывается нечто страшное. Гиганты корчились, являя отвратительную гибкость и мощь; сверхъестественная, внятная пантомима являла мстительную и злую волю.

Казалось немыслимым, что кто-нибудь решится подойти к обезумевшим титанам – и все же несколько семей, не имевших яхт, схватили, какие смогли, вещи в охапку и двинулись к полосе деревьев. Полагаю, что причина такого неестественного оживления была очевидна только нам, знавшим о Враге. А перепуганные люди решили, что деревья заражены некой невероятной болезнью, и не думали о пагубных последствиях неземного зрелища. Меж стволами виднелось несколько узких промежутков, куда не доставали ветви. Три небольшие группы – наплевав на мои крики, если вообще услышали их в общем гаме, – подошли к этим проходам и замешкались на мгновение, оглядывая деревья, дабы убедиться, что те им не повредят. Самая молодая супружеская пара с младенцем на руках двинулась первой. Молодой человек взял жену за руку – ребенка он держал в другой руке, как футбольный мяч. Они нырнули в тенистую арку ветвей.

Незамедлительный ответ на этот штурм все еще преследует меня в кошмарах. С дьявольской гибкостью, доселе невиданной, оба дерева склонились над парой – согнулись пополам, а затем выпрямились, держа в цепкой, змеящейся хватке веток по супругу. Под неописуемые, надрывные вопли, трех жертв разорвало на куски, явив фонтаны лопнувших сосудов.

Другая семья из четырех резко развернулась, отказавшись от затеи, и, толкаясь и спотыкаясь друг об друга, рванула обратно, но не успели они далеко уйти, как ближайший гигант опустился и разом схватил их. Их постигла та же судьба – смерть оборвала крики, и на землю упали ярко одетые куски плоти с разодранными боками и раздробленными бедрами. Пляж охватила паника. Люди столпились в воде, а те, кому удалось не потерять голову, залезли на яхты.

Стало ясно: наше время пришло, и Эрнст развернул плот в центр озера. В отчаянной, последней попытке я воззвал к тем, кто еще мог меня услышать:

– Не заходите в воду. Оставайтесь на пляже, подальше от деревьев. Не заходите в воду!

Предупреждение мое возымело эффект, и Эрнст заглушил двигатели, чтобы дать мне шанс его развить. Несколько человек начали вторить моим крикам и вытаскивали из воды семью или соседей. Но тут Враг снова двинулся в наступление и свел на нет наши усилия.

На первых порах пробудились лишь исполины, отделявшие пляж от парковки. Теперь же очнулась вся прибрежная растительность, включая высокие деревья в зонах кемпинга, среди которых пестрело множество палаток и домов на колесах. Лес вокруг озера забурлил, массивные ветви тянулись вниз, как бесформенные алчные руки, дабы изловить все в пределах досягаемости. Мы смотрели, как опрокидывались и разбивались вдребезги крупные автомобили, как давились палатки, и из них звучала адская музыка из криков и стонов, предсмертных воплей тех, кто спал или надеялся спрятаться внутри. Массивный дуб полдюжиной ветвей поднял пикап с прицепом в воздух и смял его, как пластиковый стаканчик. Из выгнутой задней двери свесилась молодая женщина и кричала о помощи; ее талию зажало размятым корпусом. Муж нашелся на пляже – он подбежал к ней и пытался схватить ее за руки, до которых едва доставал с земли.

Будто с намеренным, злым умыслом дерево на мгновение замерло, дало их рукам сцепиться, а секундой позже сжало машину сильнее, словно пресс. Женщина вытянулась в предсмертной агонии, как пронизанная током конечность, – и обмякла; кровь хлынула из рукава безвольно повисшей руки – словно ручеек из водосточного желоба – и окатила мужа.

Он взревел, подпрыгнул, и жизнь его оборвалась в смертоносном переплетении ветвей.

Охваченная паникой толпа отказывалась оставаться на берегу, на клочке внезапно обезумевшей земли. Все бросились на причальные платформы или прямо в воду. А Харгис, прежде лениво устроившийся на надувном матрасе, ошарашенный нарушением законов привычной реальности, наконец опомнился. Безусловно, он решил использовать происходящую бойню, чтобы вернуть ситуацию под свой контроль. Он еще мог вести людей за собой – надо было только вести их в том же направлении, куда их гнал страх. Он поднял к губам мегафон.

– Все на лодки! Все! Берем на борт тех, у кого их нет! Помогите друг другу, а как покинете причал, следуйте за мной, подальше от берега! Осторожно и без паники! Не торопитесь! А то создадим затор! Всем подняться на борт!

Помочь людям мы больше никак не могли, к тому же настал час сделать то, за чем мы пришли. Эрнст направил нас в открытые воды. Берег плавно исчезал за кормой плота, и силуэт Харгиса уменьшался быстрее, чем стихал его голос. Он назначил пару закадычных друзей помощниками и принялся умело распределять семьи без яхт по разным судам. Под его началом отдыхающим удалось бы, по меньшей мере, отойти от берега на безопасное расстояние – хотя открытые воды безопасными назвать можно было с натяжкой. Вскоре мы потеряли пляж из виду за очередным береговым изгибом.

Старая ферма Саймсов располагалась в нескольких милях от пляжа, в большой бухте в северной части озера. Мы раздобыли старые карты и сопоставили их с местностью по ориентирам среди холмов, а далее, методом триангуляции, определили нужную точку примерно в полумиле от берега. Судя по карте, глубина в ней составляла чуть больше ста футов. Когда мы бросили якорь, Шэрон сказала:

– Если прибавить сотню к высоте, примерно так и выглядел Нос Голландца со двора Саймсов. – Она указала на голый утес на гребне холма. – Боже, прошло уже сорок лет. Время едва не обмануло меня, едва не лишило мести, но момент, наконец, настал.

Мы запустили генератор, вывесили фонари за борт, погрузили их в воду и включили. Мощные лучи пронзили глубокую синеву, словно клинки.

Мы натянули гидрокостюмы, и Эрнст надел на плечо моток провода для зарядов. Имелись у нас тросы и полегче, на барабанах, которые мы могли тянуть сами. В завершение мы соорудили сигнальный шнур с колокольчиком на конце. Ранее мы изобрели код из звоночков, чтобы подавать сигналы Шэрон, если потребуется сдвинуть плот в ту или иную сторону во время поисков фермы. Я взял подводное ружье, а Эрнст – четвертый каменный талисман; все было готово.

Тогда же мы попрощались друг с другом, на всякий случай. Шэрон взяла нас за руки.

– Эрнст. Джеральд. Я всегда считала себя наблюдателем у самой грани. Так называл себя мистер Лавкрафт, и он сказал, что мне тоже суждено стать наблюдателем, причем отменным. Но еще он всегда говорил, что существуют прирожденные стражи человечества. Кто угодно может ими быть – мужчины, женщины, дети. И всех их объединяет одно – бдительность. Они знают, как внимать миру всеми чувствами, и чутко реагируют на ауру тех, кто вовне. Если случится, что они предложат наблюдателю помощь, тому следует с радостью эту помощь принять. Я надеялась, что моим стражем станет Хаззард, но его вера оказалась слаба, и Враг забрал его, как забирает многих, ведь он сам не знал своего сердца – не было у него интереса верить в то, что нашептывал ему разум. Только когда Враг настиг его, когда начал поглощать, только тогда он уверовал… И пусть Враг высмеивал мои планы, главное – удача послала мне союзников, послала вас. Да пребудет с нами Бог.

Добавить было нечего. Мы обнялись, а затем я и Эрнст нырнули вниз, в тишину, наполнив ее ровным гулом дыхания. Мы потянули за тросы фонарей, вытянув их футов на тридцать, и принялись спускаться по ним, переставляя руку за рукой.