Несколько минут Шэрон наблюдала за воронкой, вызванной нашим погружением, как вдруг из-за дальнего изгиба берега выплыла целая флотилия отдыхающих. Единой беспорядочной толчеей суда устремились к нашему плоту.

Меж нами пролегала целая миля, а того и больше, но шли они быстро, и одна из лодок явно шла во главе. Присмотревшись, Шэрон поняла, что это лодка Харгиса. Сам он стоял на носу с мегафоном, отправив за штурвал одного из дружков на борту.

Как и следовало ожидать. После двух предупреждений во всеобщей панике мы стали для людей вероятным ответом на обрушившееся безумие. И Харгис вмиг осознал: если хочет держать группу в узде, нужно следовать за нами.

Возможно, на нас у него были весьма жесткие планы. Ведь по мнению большинства, предсказать бедствия – все равно что навлечь их. Лучших козлов отпущения и не придумаешь. Шэрон и не рассчитывала, что они будут слушать объяснения или позволят продолжить нашу с виду странную миссию. Подойдя на двести ярдов, Харгис заговорил в мегафон.

– Эй, на палубе! Извольте объясниться!

Шэрон едва сдержала улыбку, вспомнив, сколько раз именно это мы и пытались сделать и сколько раз этот человек нам мешал.

Она нырнула в кабину и взяла «энфилд». Не задействуй она его сейчас, то позже, когда армада подойдет ближе и начнет нас окружать, винтовкой их уже не отпугнешь. Шэрон старательно прицелилась в широкое, блестящее жерло мегафона и всадила в него пулю с расстояния более ста семидесяти пяти ярдов. Взрывной лязг, с которым умер аппарат, обескуражил флот – как и вид огромного тела Харгиса, упавшего с носа яхты и свалившего с ног человека за штурвалом. Яхта накренилась, подняв стену брызг, и едва не перевернулась. Шэрон продолжила огонь, вдумчиво выбирая цели, пока они выравнивали и разворачивали судно. Она прострелила стекла в кабине, пробила штурвал, вывела из строя один из подвесных моторов, разрядив в него обойму.

Затем перезарядила винтовку и взяла бинокль. Лодки удалялись, но она увидела Харгиса – тот снова стоял на ногах. Челюсть ему перевязали чем-то вроде бинта, и он опирался на плечо мужчины, но, судя по властным жестам в сторону товарищей по лодке, сохранил за собой командование. Выбрав нового штурмана, он уселся на стул. Его яхта – ползущая на одном двигателе – обогнула флотилию по краю, и по ходу лейтенанты Харгиса, сложив ладони рупором, выкрикивали приказы стае. В результате они отступили примерно на полмили и перегруппировались.

Шэрон, не забывая приглядывать за колокольчиком на сигнальной линии, изучала преследователей в бинокль. Все лодки замерли, но пауза эта была сумбурной, ибо десятки двигателей всполошили воду, и они толкались на волнах, ударяясь друг о друга.

Лодка Харгиса двигалась от одного судна к другому, его люди задавали вопросы. Вскоре расспросы принесли плоды; лодки сошлись планширями, и лейтенантам Харгиса передали винтовку. Затем его судно возобновило поиски среди подопечных.

Наблюдая за происходящим, Шэрон ощутила, как в воздухе сгущается предгрозовой вакуум. Небо – все такое же безупречно голубое – теперь окутывало еще более ужасающей пустотой. Малейшие движения пальцев требовало болезненного усилия, которое все сложнее давалось ее безмолвно паникующей душе. Она опустила бинокль и обернулась. Мы проградуировали трос желтым скотчем, так что она увидела, что мы с Эрнстом погрузились на шестьдесят футов.

Сосредоточиться получалось с трудом – как случается в палящую жару или холод, – и Шэрон заторможенно рылась в рюкзаке. Она видела лица – или то была иллюзия? – отдыхающих: супруги-пенсионеры, подростки, матери, склонившиеся над детьми. И видела в них отражение собственного зарождающегося страха. Их охватила безмолвная паника, оцепенение, проблескивающее в самой глубине судорожно бегающих глаз. Разумеется, они только что видели нечто неописуемое, однако же теперь чувствовали приближение еще более ужасного.

Шэрон снова опустила бинокль. Сердце зашлось галопом. Она ошиблась. Новый ужас исходил не от неба, а от поверхности озера. Небо лишь впитало эхо огромного давления, растущего на широкой голубой границе меж воздухом и водой. Широкое зеркало водной глади, все сорок квадратных миль, напряглось, ожидая появления Того, чего существовать не должно. В бинокль Шэрон машинально отыскала лодку Харгиса. Его люди нашли еще одну винтовку и пистолет.

В рамке нового страха – необъятного, как запруженные воды под судами, – вид у Харгиса, разбирающего оружие, был безобидным. Он явно намеревался повторить наступление и открыть ответный огонь, и Шэрон была уверена, что стрелок он хороший, но ее это не тревожило, более того, не имело для нее никакого значения.

И тут наступил миг, когда она поняла – резко, нутром, – что зло в воде определило для себя точную цель: люди, чьи крошечные, резко очерченные лица покачивались в линзах бинокля. И в ту секунду, когда ее охватило это убеждение, все люди, как один, обратили взоры на воду. Шэрон присмотрелась и увидела – вокруг армады – бурлящую матовость, кипящее кольцо мути в озерной глади.

Только она разобрала очертания, как кольцевидная масса вздулась, разбухла, пока не поднялась на целый метр над поверхностью. Цвет ее Шэрон был знаком. Он явился ей десятки лет назад, воспылав на деревьях фермы дорогого друга и прогорел до конца последней осени ее отрочества. Консистенция кольца была жидкой, оно беспрерывно содрогалось, плавилось, покрывалось рябью, – но общая форма оставалась неизменной.

Раздался хор агонии и понимания – Шэрон слабо услышала выражение единодушного предчувствия невыразимой боли от далекой толпы. Деревья вложили в подсознание людей понимание масштаба ужаса, и очень скоро они интуитивно поняли, какую неистовую агонию обещает та сила, что атакует их снова, иным способом. Еще до появления кольца Харгис почти достиг края флотилии, и теперь Шэрон видела, как он велит другим расступиться, разворачивается и подходит кормой к кольцу так близко, насколько это возможно, не вступая в контакт. Действовал он быстро и решительно и видел необходимость в немедленном прорыве окружения – пока контроль над паствой не ослаб. Оставшийся двигатель взревел на полную. Разогнавшись по диаметру осады и набрав скорость, он врезался в противоположную сторону кольца со скоростью более тридцати миль в час, – и это несмотря на увечья лодки. От резкой остановки, к которой привело столкновение, двух человек выбросило за борт – они растянулись на студенистом барьере, мгновенно к нему прилипнув.

Но произошло с ними и кое-что еще. А именно – трансформация, вызвавшая стихийный вопль попавшей в ловушку флотилии. Оба мужчины были едва ли одеты – одни кроссовки и обрезанные шорты, – и когда их начала постигать судьба Арнольда, многим ускоренная, весь процесс почернения и растрескивания плоти отчетливо просматривался на фоне светящегося желе, высасывающего жизнь, словно вампир. Завывая, они корчились, как сверчки на сковородке, и уже через пару мгновений перестали походить на людей, сократились до высохших останков, которым должно быть безмолвным – и все же они кричали.

Тут Шэрон, очнувшись от долгого душевного ступора, пришла в движение. Она отложила бинокль и взяла винтовку. Мы не посчитали нужным приобрести оптический прицел, и как только она нацелилась на два размытых силуэта, покачивающихся вдалеке, то в отчаянии перезарядила оружие. Ей придется наблюдать, пока не понадобится помощь. Ждать, когда мы завершим свою работу. Ее поразило осознание: происходящее – не что иное, как отвлекающий маневр, призванный отвести внимание Врага он нас к другой цели. Она взглянула на трос – семьдесят футов; противник начал, судя по всему, продолжительную атаку, и она подумала: «Боже правый, и это цена его уничтожения? Пятьдесят семей?»

А затем Враг явился посреди флотилии – вырвался из воды в самом центре кольца. Шэрон снова прилипла к биноклю и смотрела, как пучок шипастых, мохнатых ног, каждая длиной в метр, ухватился за планширы трех яхт, опрокинул их и потянул вниз. Вода закишела людьми, а колючие ветви тащили их под воду. В тот же миг перевернулось еще четыре судна, вопящие пассажиры рухнули в мутное, фосфоресцирующее варево водного плена.

Враг оставался под водой, виднелись лишь суставчатые конечности с когтями на концах. Двигался он с поразительной скоростью, и вскоре не осталось ни одного стоящего судна – на солнце смотрели одни кили. Светящийся барьер спал, враг продолжал работу. Люди цеплялись за блестящие корпуса, но один за другим погружались под воду, взмахнув руками от внезапного испуга, и крепко удерживались под самой поверхностью, несмотря на отчаянные попытки вырваться и ухватиться за прекрасное равнодушное небо. А Шэрон стояла на плоту, наблюдала, как следовало, и ждала, пока Враг обратит на нее внимание.

Вскоре и барьер, и пленники подводной паутины погрузились ниже, и предсмертная сумятица лишь изредка прорывалась на поверхность. Затем перевернутые яхты, будто по ведению из глубин, стали медленно, неторопливо расходиться. Затонувшие, опутанные паутиной жертвы задрейфовали в унисон, словно их буксировал некий подводный корень, из которого они все произрастали. Двигались они в сторону Шэрон.

Отравленный, спутанный комок плавно и неумело приближался, то и дело подплывая к водному потолку и прорезая его сморщенными, вялыми руками и ногами, с неистовым рвением тянущимися к солнцу. Шэрон знала: стратегии излишни, пришло время сразиться с Врагом. Направить все силы и средства против пришельца – и либо этого окажется достаточно, и она будет спасена, либо нет. Осознание это пришло к Шэрон не столько мыслью, сколько фантастически ярким зоографическим образом, всплывшим в памяти. Образ этот представлял паутину воронкового паука – зияющий рог изобилия, широкий конец которого готовился черпать добычу, а в тонком затаился и ждал членистоногий. Под телом хищника натянулись тончайшие нити, ветвящиеся по шелковистой чаше, словно четко выделяющиеся нервы, реагирующие на каждый контакт наживки с ловушкой. Шэрон поняла: именно в такое предательское полотно она и попала. Крошечная сеть, светящиеся нити которой так и тянули к ней отдыхающих, – лишь малая часть вражеской паутины, площадь которой составляла сорок квадратных миль – площадь всего озера. Однако нейронные связи в этой сети работали в обе стороны. Как жертва, попавшая в ловушку, ощущала присутствие и положение хищника, так и он ощущал ее. Она вспомнила тошнотворный танец марионетки, увиденный накануне, и осознала, что враг намеревался раздразнить ее еще более отвратительным зрелищем. Но разве не боялся противник, что часть добычи у него отнимет «энфилд», или же хотел узнать, хватит ли у нее смелости – после всего увиденного – дать ему отпор? Покрытые слизью почерневшие манекены теперь были в сотне ярдов от плота, и высокие солнечные лучи отсвечивали леденящими душу отблесками переплетения. Враг, как подсказывал инстинкт Шэрон, находился точно под ними. Она положила бинокль и взяла в руки винтовку. Пусть тварь блефует, поднесет драгоценную добычу на расстояние выстрела. Взглянув на катушку, она поняла, что мы протянули чуть больше ста футов троса.

Когда пришелец в очередной раз поднял из воды жуткое вьющееся гнездо ей на показ, она принялась плавно начинять его свинцом.

С поразительной точностью она приносила облегчение несчастным, не тратя впустую ни одного из мгновений, которые требовались Врагу, чтобы свернуть опрометчивую демонстрацию – что он и сделал, как только раздались первые выстрелы.

Шэрон не сомневалась, что освободила по меньшей мере пятерых, прежде чем всю стаю отозвали вниз. Теперь они не качались под самой поверхностью, а уходили все ниже и ниже, пока не скрылись из виду. Шэрон взглянула на тросы: сто десять футов.

Она ощущала смертельно-пристальный взгляд невидимого пришельца, и чувство это принесло злорадное удовлетворение. Враг не отступил. А замер огненным пятном в нескольких метрах под водой по левому борту. Она с предвкушением ответила на его внимание, зная, что чем дольше удержит противника, тем больше у нас с Эрнстом будет времени отыскать вход в его логово и сбросить туда его смерть. Она ждала ход Врага. Нечто, рожденное в далеких звездных бухтах, вот-вот должно было взмыть из воды, но часть все той же застылой необъятности находилась на плоту – знак старцев, холодящий грудь.

В предконечной тишине Шэрон почувствовала, как в душе накатывает ужас, плотоядно растет, словно личинка паразита, внезапная, беспомощная паника, но вместе с этим ощутила, как крепнет воля, а из ужаса вновь разгорается пламя ненависти длиною в жизнь. И она окликнула существо, таящееся в воде:

– О да, тебя я знаю! Больше пятидесяти лет назад я впервые увидела твой цвет и познала твою природу, помнила о них каждый день всех прошедших лет. Так к чему прятаться? Не стесняйся – выходи, поприветствуй того, кто будет рад с тобой познакомиться. Осмелься встретиться со мной лицом к лицу. С женщиной, грезившей о тебе, изучавшей тебя, замышлявшей план мести, с женщиной, так долго мечтавшей о встрече. Уж не боишься ли ты меня?

Под водой у носа плота пробилось свечение, форма которого становилась все менее расплывчатой. Она походила на исполинское тело с множеством плеч. И все же Враг выжидал, внимательно изучая ее с помощью нейронов нематериальной паутины, окружающей их обоих. Шэрон продолжила издевки, говоря нараспев.

– Что-то не так, Враг? Я тебе не нравлюсь? Тебе больно? А? Что, когда ощупываешь своим жадным умом, чувствуешь, как что-то вонзается в тебя, холодное и острое? Тебе больно, адский паук? Подойди, тебе говорят – меня не напугать! Ты мне нравишься, я хочу, чтобы ты был рядом, хочу к тебе прикоснуться. Поквитаться за маленького Дэнни Саймса и за Хаззарда, моего брата, и за всех других! В чем дело? Ты что же, правда боишься меня, Враг?

Очертания мерцающей массы стали четче, ближе к поверхности. С бесконечной медлительностью Враг сосредотачивался, поднимался. Похожие на драгоценные камни глазные яблоки, огромные изогнутые клыки, колючее, ужасающее брюшко – все эти части, словно ростки, постепенно поднимались к свету. И чем ближе они подходили, тем ярче пылал нечестивый цвет, и Шэрон окатило злостью, какой прежде она не знала. Ненависть прожгла тело, как ударившая в землю молния, приковала к месту. Плавно вынырнув на поверхность, тварь жадно загребла лапами к солнцу, и толстое брюшко держалось на глади, как поплавок. Скверная необъятность – безжалостный и абсолютный Голод. Одно то, что подобное существо увидело свет, – сущее богохульство.

Ненависть выварила из сердца страх. Обитатель воронкообразной паутины вышел к краю своей ловушки, и Шэрон осознала, что понимает хищника, разделяет то несомненное любопытство, с которым он медленно приближался. Поняла, что собственная неподвижность и непокорность вызвали со стороны врага осторожность. Если он и боялся знаков старцев, то, конечно, весьма смутно, или же колебался, смутившись от ощущения необычной силы, присущей женщине. Враг желал паники, пронзительной мольбы, вот чем он наслаждался, пока кормился. Изящным, легким движением он положил острую конечность на планшир.

Неистовство расцвело в венах Шэрон, кровь застучала в ушах. Она подалась вперед и прижала знак старцев к когтю Врага.

Реакция была мощной – словно под плотом рванула бомба. Противник не отстранился, ведь отстранение подразумевает смещение тела, – а то, что увидела Шэрон, больше походило на бурное разжижение, мгновенное растворение формы и вместе с этим расхождение ткани чудовища прочь от камня. Она наблюдала, как его тело вновь срасталось в бурлящей воде в двадцати ярдах от плота. Но даже заново собираясь в единое целое, Враг корчился, словно в муках агонии. А затем, задержавшись на мгновение в вихре движения, исчез в глубине.

– Идет к земле, ко дну колодца, – сказала она себе.

Барабан троса отсчитал сто пятьдесят футов.