Путешествием по темнеющему озеру Шэрон не только выписывала круг над утонувшей родиной – в некотором смысле она завершала полет по орбите собственной судьбы, вернулась к борьбе, к которой готовилась и которую ждала всю сознательную жизнь. Что навело ее на воспоминания о дружбе с автором, с чьими рассказами она нас на днях познакомила. На мой взгляд, тихая глубина ее привязанности к Лавкрафту была самым выразительным похвальным словом, которое он мог получить, и это при том, что в настоящее время у него есть более чем достаточно восторженных читателей всех мыслимых категорий.

– Скажу без всякого преувеличения, – сказала она нам, – благодаря ему я стала грамотной женщиной. Человеком он был замкнутым, но в то же время невероятно щедрым, когда дело касалось времени и понимания в отношении его молодых поклонников.

Сельская зрелость Шэрон развивалась достаточно быстро, чтобы понять слова друга о том, что его рассказы передают в первую очередь духовные истины, в которые он облачает факты – те, с которыми им обоим пришлось столкнуться, – при этом с сотнями искажений и поправок в мелочах с целью внести больше ясности и усилить воздействие. Он научил ее здоровой рассудительности, которую люди, подобные им – те, что многое повидали, – всегда должны проявлять по отношению к менее терпимым к неординарному собратьям.

Слушая Шэрон, мы словно видели ту молодую женщину, ее увлеченность утонченностью и знаниями доброго затворника, видели и его самого, его значительный талант и образованность, как он мягко поощряет привязанность девушки ради ее же пользы, рекомендует книги, обсуждает их, тактично разъясняет юношеские заблуждения. К моменту смерти – чуть больше года после их встречи – он доверял ей настолько, что завещал несколько очень древних реликвий, которые скопил за свою малоизвестную, но добросовестную жизнь. Главными среди них были надетые нами знаки старцев.

– Он не раз говорил, – поделилась Шэрон, – что художественная литература способна затронуть сотни тысяч людей и надолго запечатлеть в их сознании разного рода переживания. Подай им все как факт, нетипичный, непривычный, – никто и слушать бы не стал, только бы осмеяли.

Мы направили луч прожектора на темную бухту, над которой нависали деревья. Тот очертил скалы и воду.

– Я столько не знала, когда повстречала его, – сказала Шэрон, а затем вздохнула и улыбнулась. – Он открыл мне мир книг, а через книги – весь мир, и я навсегда попрощалась с сельской жизнью. Иногда грустно об этом думать, но я ни о чем не жалею. Первое время – до озера, я имею в виду, – отец писал мне каждый год, говорил, хватит уже быть чертовой переписчицей – или чем я там занималась в то время, – призывал вернуться домой. Я всегда отвечала ему: «Дорогой папа, ужасно по всем вам скучаю, но дома слишком тяжело». Они считали, это про Саймсов, ведь помнили, как сильно я переживала случившееся, так что сильно не давили. Но Саймсы – одна из причин. Если рассудить, так сказать, психологически, то, можно сказать, в мистере Лавкрафте я обрела еще одну родительскую фигуру. Каким он был щедрым. Ему нравилось делиться знаниями, и делал он это не свысока, а на равных.

Я прыснул.

– Как это вы это сказали, «психологически»! Вижу, вы считаете, что мы придерживаемся именно такой точки зрения и по-профессорски напыщенно и высокопарно основываемся лишь на ней.

– Дорогие Джеральд и Эрнст! – рассмеялась она. – Вовсе нет! Если вы и зазнаетесь, то только самую малость.

И все же во время нашего жуткого круиза смех над водами разносился изредка. А когда мы закончили и снова подошли к пристани, то финальная статистика нас здорово отрезвила. На озере мы видели две лодки на якоре. На стоянке осталось пять мест – пять машин, владельцы которых уже никогда их не заведут. С тщетным повторением мы требовали друг от друга ответа – как люди столько дней вообще ничего не замечали? Пять лодок!

Мы, конечно, помнили, что наши сограждане склонны не сближаться друг с другом, чураются круговой поруки, естественной производной из общей осознанности, – но мысли эти едва ли притупляли боль и ярость, вызванные тотальным индивидуализмом, благодаря которому Враг пировал разве что не в открытую. Безразличие к оттенкам и нюансам окружения, свойственное многим людям, – вероятно, аспект все того же безразличия, которое они проявляют друг к другу; пожалуй, эти два явления следует рассматривать как две стороны одного смертного греха – равнодушия. Но так или иначе, Врагу на руку были оба вида безучастия.

Проходя мимо причала на пути к пирсу рейнджеров, мы заметили, что в лагере настала «веселая ночка». В одном из домов на колесах Харгиса шел фильм, в другом – гремела стереосистема, а на площадке между ними шла игра в бильярд под прожекторами. Судя по всему, на гуляние пригласили большую часть лагеря. По сравнению с тем, что рассказала нам миссис Фарбер, эта вечеринка была нетипично открытой. Теперь и пожилые, и дети окунулись в небольшую, взрослую Страну чудес Харгиса.

– Консолидирует поддержку племени, – сказал я, – допуская людей низшего статуса в ритуальный центр его власти. Мое заключение – он видит в нас опасность. Чувствует, должно быть, некую угрозу, что может лишить его лояльности группы, напугать и переубедить их, так что он взялся их еще больше сплотить.

Шэрон медленно покачала головой, размышляя о ярко освещенных туристах, которые с нашего наблюдательно пункта виднелись островком активности, погруженным во тьму озера.

– Равнодушие людей – это еще не все, есть и что-то другое. Нечто явное, что лежит прямо на поверхности. Враг видит людей – он среди них, ветвится сквозь них, слышит и понимает, кто они есть и кем являются друг для друга. Враг знал, какие лодки тащить, знал, чьи соседи ничего не увидят и не заметят.

– Верно, – пробормотал Эрнст. – Врагу необходимо постоянно наблюдать за жертвами… и сближаться с ними. Представьте тогда, как тонко он контролирует, пусть даже подсознательно, Харгиса, своего пастыря.

Мы поплыли дальше и вскоре достигли пирса рейнджеров, где и пришвартовали яхту. Затем молча отправились обратно на пляж и достигли его чуть позже десяти. Гуляние у Харгиса было в самом разгаре. Мы обогнули его стороной и направились к месту стоянки миссис Фарбер.

Пребывала она, естественно, в расстроенных чувствах: сидела на парковой скамье и, тихо плача, пыталась раздуть кемпинговый фонарь. Шэрон взяла ее за руку, нашла бокал, и мы налили ей немного бренди из моей фляжки. Эрнст зажег ее лампу.

Для женщины, рожденной в скупой и примитивной эмоциональной среде, произошедшее стало серьезным потрясением. Уингейт рыкнул, а затем прилюдно ее обругал. Бренди помогло, и мы налили еще.

Уингейт, судя по всему, вернулся вскоре после нашего ухода днем. Вел он себя, как обычно, сдержанно-угрюмо из-за того, что его не позвали на покер. А услышав от жены о нашем сообщении – и поддавшись ее последующим уговорам, – разозлился и в отместку Харгису быстро согласился уехать из парка.

Но не успели они начать сборы, как закипело веселье на пляже, и все вышли из палаток и домов на колесах пообщаться. Фарберы могли сложить все вещи в лодку и обогнуть на ней эпицентр активности, но Уингейт, ведомый недовольством, взял часть снаряжения и лично понес его к машине через толпу отдыхающих и мимо трейлеров Харгиса. Видимо, хотел дать тому знать, как неприятно, что его сначала приманили, а потом отвергли. А на обратно пути от машины Харгис его поймал. Успокоил и перевербовал – причем за досадно малое время.

– Уезжаете?.. Вечеринка ведь только началась. А когда бы я тебя пригласить успел – ты же весь день на озере пробыл! Тебя как раз ждали, чтобы партию лосося снять.

Уингейт моментально последовал за Харгисом к бильярдному столу – а жена так и сидела в недоумении, гадая, куда он запропастился. Через полчаса она выдвинулась на поиски. Уингейт сидел за столом и что-то потягивал. Легко представить, как ее робкие вопросы привели бедного глупца в смущенный гнев, который только накалили соответствующие присвистывания от «пацанов» – они украдкой кудахтали, лукаво намекая, что он – подкаблучник. Несчастная, легко ранимая и напуганная женщина, не отличающаяся стойкостью, тут же разрыдалась и в оцепенении побрела обратно к своей палатке.

Мы вздохнули и налили ей еще бренди. Когда миссис Фарбер начало клонить в сон, Шэрон отвела ее в палатку, а затем мы втроем обсудили, что нам делать.

– Враг не даст ускользнуть ни одному лакомому кусочку, – сказала Шэрон.

– Понимает ли Харгис, что делает, или нет – не столь важно, но, думаю, стоит ожидать его дальнейшего вмешательства.

Мы с Эрнстом разделяли ее мнение.

– Надо бы соорудить какой-нибудь плот, – предложил я, – и отплыть в полдень. Забудем про предупреждения. Чем больше своих намерений раскроем, тем больше у него шансов их расстроить.

Возвращались мы в обход – но выбрали такой путь, с которого вечеринка была как на ладони, а нас при этом не было видно. Спланировал он все превосходно. Музыка, ревущая из двери дома на колесах, собрала вокруг себя большую группу – представители обоих полов танцевали на выровненном и расчищенном участке вокруг автомобиля. Дверь другого автодома была закрыта, а из окон шел свет, и, судя по остротам со стороны тех, кто оставался снаружи, внутри ближайшее окружение Харгиса наслаждалось порнографическими видеокассетами. Бильярдный стол и стол для пинг-понга, установленные между двумя автомобилями, собрали вокруг себя кучу зрителей и ждущих своей очереди поиграть. Повсюду царила атмосфера полного единодушия, а наличие нескольких развлекательных точек поддерживало общий градус интереса. Для вечера подготовили стаканы с попкорном и ящики с пивом и льдом, а совокупный блеск и шум полностью перекрыли чувства празднующих; никто не замечал ни озеро, ни окружающий лес, – не чуял ни намека на то, что там обитало, о чем нашептали бы им воды и деревья, стоило только замолчать и прислушаться.

На ночь мы устроились в доме рейнджеров, постелив собственные постельные комплекты на полу. Спали по очереди, заперли все двери и окна. Бодрствовать получалось без труда. Говорю без прикрас, в строгом соответствии с фактами: здание то – вплоть до последней доски – пропиталось ненавистью. Ведь Враг устроил в нем пиршество. Там он достиг своего скверного расцвета. Стены словно дышали силой, если и вовсе не следили за нами. В доме находилось что-то осязаемое, что мне придется, за неимением более точного аналога, сравнить с холодом, но холодом злонамеренным, коварным, пытливым. По окончанию бдения я разбудил Эрнста, и мне осталась пара часов сна. В итоге удалось отхватить чуть меньше полутора, а затем, чтобы занять себя, я приготовил нам завтрак – гренки с беконом и крепкий кофе с бурбоном.

Ели мы молча, но с большим аппетитом, и ощутили прилив сил. Затем вышли в серое утро и спустились к воде, чтобы соорудить плот.

В хозгараже стояло три стертых, деревянных каноэ. По носовой части одного шла трещина, но мы сообразили, как ее заделать – все же нам было важно, чтобы судно оставалось на плаву, а маневренность казалась делом второстепенным. Рядом лежали пиломатериалы и инструменты, и все это мы отнесли к кромке воды на ровный участок сбоку от пирса, где Хармс видел Арнольда – лежащего по пояс в воде, считай, полностью съеденного. Мы уложили каноэ параллельно друг другу и скрепили по верхней кромке – сколотили крест-накрест бруски размером два на четыре, а затем обшили этот каркас досками, и на выходе у нас получилась прочная платформа на трех равно расположенных понтонах. К одному концу мы прикрепили буксировочный трос, а затем пришло время пригнать машины со стоянки и выгрузить снаряжение.

Пропускная будка пустовала, а когда мы вышли на стоянку, то за огромными старыми деревьями стояла глухая тишина. На пристани не было ни души. Вечеринка затянулась допоздна.

Мы выехали на дорожку рейнджеров. Шэрон буксировала генератор в прицепе «бьюика», мы ехали следом. С большими усилиями подняли генератор на весьма высокий плот; там лежали подготовленные блоки, и мы прочно закрепили аппарат над центром тяжести. По сути, генератор служил буем, должен был придать плоту устойчивость в спокойных водах озера. Мы наполнили баки генератора и привязали две аварийные пятигаллонные канистры к двум ножкам. Кабель генератора протянули через буксировочный рым; розетки для подводных фонарей мы планировали разместить на корме, где будет Шэрон – она будет руководить нашим погружением с поверхности. Затем прицепили плот к корме яхты и отбуксировали его чуть в сторону для последних приготовлений. Проверили гидрокостюмы, баллоны, прожекторы и взрывчатку. У нас было подводное оружие – которое на деле представляло собой короткоствольное ружье двенадцатого калибра. Эрнст чуть менее умело обращался с огнестрелом, а вот я очень поднаторел в этом ребячьем занятии и из нас двоих больше походил на стрелка. Таким образом, мне предстояло спускаться на глубину с одним прожектором и мощным ружьем. Эрнсту достались второй фонарь и пакет с взрывчаткой – мы виновато настаивали, что нам стоит взять его с собой «на всякий случай», хотя помнили заверения Шэрон, что кроме четвертого знака старцев, который Эрнст взялся спустить и бросить в колодец Саймсов, нам больше никакого оружия и не понадобится.

Возрастающая вещественность противника сулила возможность нанести ему ущерб снарядами и взрывчатыми веществами – но крепкой уверенности мы все же не испытывали. Признаюсь, что даже добытые мощные прожекторы казались нам оружием, ведь враг, судя по всему, предпочитал пребывать во тьме. Но мы не знали наверняка – в этом и заключалась сложность. Шэрон никак не прокомментировала взрывчатку. Что касается оружия, то она выразила скупое одобрение, сказав лишь: «Быть может, для бедняги вроде Грегориуса и полезно взять будет».

Вскоре стало ясно – Шэрон тоже следовало вооружить на случай вмешательства Харгиса, пока она будет следить за нашим погружением. Пока мы занимались снаряжением, Шэрон тренировала прицел и стреляла холостыми из «энфилда», отрабатывала перезарядку. В детстве, бывало, в округе объявлялись большие, голодные бродячие собаки, и когда она стала достаточно взрослой, чтобы брать в руки оружие, то так поднаторела в стрельбе с отцовского ружья, что перебила немало свор.

Все приготовления мы закончили за чуть менее чем два часа до полудня – для погружения выбрали середину дня, когда вода залита светом. До нас донеслось копошение пробуждающегося в миле по берегу лагеря – а в нем, приглушенный дистанцией, легко узнаваемый гудок мегафона Харгиса.

– Послушай, Шэрон, – сказал Эрнст, – попробуй пару боевых, увереннее себя чувствовать будешь. Может статься, что… тебе придется долго на страже стоять…

Шэрон рассмеялась.

– Ты себе уверенности придать хочешь. Но я не прочь.

Пикап ее покойного брата стоял на краю двора – помощники шерифа привели его в порядок да так и оставили. Она указала в его сторону.

– Отплыви-ка подальше, попробую попасть в шины, – сказала она. – Знаю, думаете, что с моими мощными витринами на носу мне попасть не светит.

– Мы и так уже далеко стоим.

– Еще немного надо. Не хочется Харгиса даже на такое расстояние подпускать.

От берега мы отошли ярдов на семьдесят. Как ни странно, вольность этого действия нас не смутила. Нас занимали дела совершенно иного, безотлагательного порядка. Я навел бинокль на грузовик и не успел отрегулировать четкость, как грохнул выстрел. Длинное облако пыли пронеслось под пикапом рядом с задним колесом, и почти сразу после очередного выстрела, я увидел, как шина вздрогнула и закачалась, а от обода отошел большой рваный клок резины. Пикап едва ли стоял к нам боком. Я открыл рот, чтобы выразить восхищение, как тут винтовка хлопнула снова, и лопнула передняя шина. Я опустил бинокль – резко уменьшившийся пикап все еще раскачивался на сдутых опорах во дворе дома.

Шэрон передернула затвор, а Эрнст, как, собственно, и я, глядел на нее, расплывшись в улыбке. Признательно покраснев, она сказала:

– Стрелять у меня всегда хорошо получалось. Папа был в восторге и стал брать меня с собой, когда понял, что у меня талант.