Мы пришвартовались к пирсу рейнджеров, но остались на яхте, чтобы пообедать бутербродами и кофе с алкоголем. Наполнили фляжки и чашки бурбоном, который Шэрон предусмотрительно захватила с собой в последнем магазине перед прибытием на озеро. Но перед тем как разделить с нами третью порцию, разлитую Эрнстом, она достала четвертый знак старцев и повесила его на крючок над дверью кабины. Мы выпили, а затем направились по тропинке к пропускному пункту.

Мы сошлись во мнении, что Харгис, обозначив нас нарушителями его порядка, способен нам помешать, и лучше бы перегнать машины к дому рейнджеров после наступления темноты, когда пункт сбора за въезд закроется. Помимо этого, парковку стоило отсмотреть быстро и незаметно.

Получилось у нас это с легкостью. Мы подсчитали количество пустых лодочных прицепов. Затем запланировали дневную прогулку по берегу, чтобы сосчитать лодки, отправляющиеся в плавание с причалов. Мы рассудили, что когда прибавим число суден на воде к числу пришвартованных, то сумма будет меньше количества на стоянке, – и с задачей мы справились за шесть минут. На стоянке пустовало пятьдесят два прицепа.

Для следующего этапа мы разделились. Шэрон и Эрнст направились к левому концу кемпинга, а я – к правому. Покер на плоту продолжался, что нам было на руку, ведь мы хотели пообщаться с отдыхающими без надзора Харгиса. А еще, осматриваясь на периферии лагеря, мы могли заодно поискать заброшенный лагерь велосипедиста – или следы оного на любом пустом месте. Эрнст сообразил нам правдоподобное «прикрытие». С собой у него было несколько коллекционных баночек, сеток и всяких принадлежностей для сбора насекомых – он увлекался энтомологией.

И вот, пробираясь по дорожке из гравия, соединявшей места для кемпинга, я медленно и внимательно осматривал землю, при случае переворачивал камни, собирал пинцетом кусочки мусора (насекомых не нашлось) в баночку для пущей убедительности и прикладывал увеличительное стекло к стволам деревьев. Люди поглядывали на меня, отвечали неопределенными, неловкими улыбками на мои дружеские приветствия. Меня во всеуслышание объявили «защитником окружающей среды», и для многих такого объяснения моего эксцентричного поведения было достаточно – люди держались на расстоянии, стесняясь от одной мысли о взаимодействии с официально назначенным чудаком.

Я излучал добродушие, но в то же время и замкнутость – чтобы никто и не подумал завести со мной беседу. Стандартно приветствовал каждого – за исключением двух сдержанных женщин средних лет. Обе прибыли к озеру с началом правления Харгиса. И хоть обе пылко хвалили все, что этот предприимчивый человек сделал для «поддержания порядка», единственное, в чем они, по сути, единогласно сходились, так это в том, что человек он неоднозначный. У меня сразу возникло чувство, что если обе женщины пребывали в сомнениях, то мужья их были твердыми сторонниками Харгиса.

В итоге немые свидетельства оказались красноречивее устных показаний. Примерно через полчаса я добрался до тех мест, к которым можно дойти только пешком – дорожка сужалась и не вмещала авто кемперов. Растительность, разделяющая участки, росла густо, незатронутая автомобильной эрозией. Первые два участка пустовали – я сразу же приступил к тщательным поискам в рамках моего прикрытия.

На первом я провел больше четверти часа, и чувство напрасности все росло и росло по мере того, как я все ощупывал и осматривал. Велосипедист мог перекусить у озера, не распаковывая вещей, а затем отправиться к рейнджерам с некой целью, со всем снаряжением, не разбивая лагеря.

Однако мгновением позже я понял, что этот симптом, это чувство безнадежности, вызывался неочевидной причиной, – возрождением ненавистной, разъедающей душу ауры, зловещее отсутствие которой мы отметили по прибытии утром. Стоило мне распознать расползающийся яд, как я понял: на втором участке я точно что-то отыщу.

Следы, что быстро и явственно бросились мне в глаза, случайному свидетелю наверняка показались бы несущественными. Листва на стороне участка, что ближе к озеру, растрепалась, а сучья погнулись, словно через них протиснулась громоздкая фигура; но в разгар отпуска взбудораженные дети и молодые люди постоянно портят растительность подобным образом. Более того, простая небрежность, присущая материально богатой и несколько неряшливой культуре, вылилась во вторую и маловажную по своей сути находку: прочно закрепленный в земле алюминиевый столбик палатки, на котором висел желтый нейлоновый трос длиной в полфута.

А вот важность третьей находки я уже не мог так беспечно отрицать. Она лежала на земле, на выжженной проплешине под одним из деревьев. Фрагмент стальной цепи из семи звеньев, в плотной и толстой полиэтиленовой накладке, защищающей от трения. Проще говоря, – кусок дорогой велосипедной цепи. Конец лески из натяжителя оплавился – но так часто разрывают нейлоновую нить. Но вот то, что саму цепь разломали тем же способом, – вызывало беспокойство, как ни посмотри.

И вот, когда я сидел на корточках в той роще, благодатно приглушавшей яркий шум отдыхающих, мной овладело мучительное одиночество. Каково было бы, спросил я себя, лежать в нестерпимом рабстве глубины неподалеку от берега – лежать, как живая мумия, душой, заточенной в недвижную, истерзанную плоть, с распростертыми пред иноземным взором подробнейшими воспоминаниями? Слепо глядеть в полуночный холод озера и все же видеть место, где еще недавно был разбит лагерь, – видеть добро и терзаться знанием, что их утащит в ту же ледяную тьму?

Я подскочил на ноги и содрогнулся всем телом. Что это было – мои собственные размышления или ядовитые, непосредственно внедренные нечистым присутствием Врага? Неужели невообразимое существо на самом деле насмешливо нашептывало мне на ухо, внедряло в безотчетный разум издевку над моими поисками?

С момента расставания до воссоединения с друзьями прошел час. Я отыскал их рядом с зеленой полосой, отделявшей пляж от парковки. Они устроились на одеяле так, чтобы весь пляж был как на ладони, а самих их было не разглядеть. К ним присоединился третий – видно, владелица как одеяла, так и корзины для пикника, стоящей в центре. Это была худощавая женщина лет сорока; по ее позе и движениям я понял, что она пребывает в муках искренних откровений – при этом обильно поглощала разнообразную еду. Шэрон тоже ела из корзинки, но, как мне казалось, скорее для того, чтобы наладить контакт, а не от голода. Я подошел ближе.

Мой приход не слишком помешал миссис Фарбер. Когда провизия кончилась, ее рассказ совсем затянулся, но повторений не убавилось, так что вскоре я разобрался в истории. От женщины веяло выраженным страданием – как в речи, так и в том, как отчаянно она утешала себя едой, а это, в свою очередь, в значительной степени сглаживало комический эффект, который производили ее манеры. Была она тревожным и, боюсь, довольно глуповатым человеком.

Миссис Уингейт Фарбер из Нидлз, Калифорния, с пониманием отнеслась к нашему конфузу, потому что испытывала неприязнь – робкую и неосознанную – к Джеффри Харгису. На вид она была невзрачной; лицо у нее было, как говорится, заостренное, но характер совершенно не резкий или напористый. Чувствовалось, что все разговоры с ней всегда сводятся к мягкому, но настойчивому перечислению обид. Однако Шэрон непринужденным и действенным сочувствием вела невнятность миссис Фарбер к большей ясности, и вскоре мне стало понятно, что эта женщина и ее муж были, как говорят в парапсихологии, «чувствительными». Замкнутые, сильно друг от друга зависимые, дотошно следящие за здоровьем другого, – оба отличались повышенной бдительностью к окружающей среде, и после прибытия на озеро в определенный момент они подсознательно ощутили присутствие Врага.

Она настаивала, что их безумно «впечатлила» красота озера.

По сравнению с Нидлзом, штат Калифорния, озеро обладало поразительной пышностью. Но, несмотря на решительное намерение наслаждаться каждым днем отпуска, они почти постоянно чувствовали себя «совершенно подавленными» и «как-то не так».

– Знаете, – сказала она, – если пройти дальше в лес, то увидите вот таких вот огромных жуков и муравьев. В нашей пустыне, конечно, есть крупные насекомые, но не настолько. А на днях Уингейт проснулся с ужасной головной болью – мы решили, что его кто-то укусил.

Такие замкнутые, живущие в тесном симбиозе пары, детально изучившие взгляды друг друга, склонны к изоляционизму в рамках групповых шумных сборищ, где групповой авторитет неизбежно навязывается индивидуальному поведению. Активные действия Харгиса, его готовность проникнуть в их – или чью бы то ни было – частную жизнь, дабы вовлечь в социальную иерархию, только усугубили первое неприязненное впечатление, сложившееся у пары.

Далее выяснилось, что Уингейт испытывал явное недовольство территориальным превосходством Харгиса, ведь Фарберы прибыли на день раньше, – впрочем, этот факт, по мнению Уингейта Фарбера, говорил также и о впечатляющей способности Харгиса завоевывать лидерство. Миссис Фарбер, хоть и не понимала и половины того, о чем болтала, весьма подробно обрисовала нам, как сильно превалировало присутствие семьи Харгис в общей картине. Супружеская пара и пятеро детей прибыли в двух домах на колесах, один из которых тянул за собой яхту. Появились они в день после нашего отъезда, когда отдыхающие уже обсуждали новости о заражении воды, объявленные Ньюджентом, но сомневались, правдивы ли они. Считаю вероятным, что Харгис уловил присутствие некой общей проблемы в лагере и ухватился за это чувство. Он определенно был заядлым кемпером – вероятно, ездил отдыхать каждое лето. Мастерски налаживал и сосредотачивал компанейскую атмосферу, создавая среду для непринужденных и прибыльных игр в покер, которые, как я предполагал, были главной целью любых его поездок, но также предполагаю, что скучающая любовь к контролю и манипулированию другими занимали не последнее место.

Харгис обладал впечатляющим арсеналом мачо-фетишей и тотемных предметов, предписываемых современной североамериканской маскулинностью.

Он имел коллекцию оружия, полноразмерный складной карточный столик, видео- и кассетный проигрыватель с двадцатидюймовым экраном и тридцатидюймовыми динамиками, библиотеку дорогих порнографических журналов, переносной бильярдный стол, набитый бар, генератор, лишь немногим уступающий по мощности тому, который привезли мы. Привлечь «ключевых» мужчин из числа отдыхающих – соподчиненных, так сказать, – в частную, технически оснащенную Вальхаллу, дабы выпить и поговорить о «непонятном заражении», оказалось несложно, – как и склонить людей к единому мнению, окружив веселой, заговорщической обстановкой, атмосферой хорошо обставленного «клубного дома». Главный и сильнейший аргумент Харгиса заключался в том, что информация о заражении призвана «запугать» людей, а необходимые интерпретации довольно легко ложились на реальные события. Людей разбудил глас мегафона и слепящий свет прожектора, затем было сделано «объявление». Но точно ли это сделал рейнджер? Кто-нибудь видел его? Ведь если и правда планировалась официальная эвакуация, то на место прибыли бы работники парка, которые бы выпустили официальные указания и руководили процессом. Такой важный вопрос не доверили бы краткому, загадочному крику в ночи.

Пассивность склоняла людей остаться – по крайней мере, до тех пор, пока ответственные лица, зарплата которым, на минуточку, идет с налогов, не дадут официальных комментариев и распоряжений. Значительную долю враждебности, разумеется, вызывала рассеянная тревога, которую Ньюджент разжег своей истерической внезапностью, и люди объединились в протесте, в приятном единодушии, в чувстве группового авторитета. Мужчины шутили, попивали пиво. В воздухе витало благоприятное самодовольство, и Харгис быстро его раскрутил. Он предложил создать группу ответственных за въездные сборы, а также группу «спасателей». Разве американцы опускают руки перед лицом пустяковых неудобств? Инициатива казалась захватывающей, деятельной. Быть может, о ней даже напишут статью в общенациональной газете.

С такими исходными данными появление статусной группы из наиболее самоуверенных и решительных мужчин стало неизбежно. Причастность к ней определялась наличием или отсутствием доступа к фетишам и талисманам мужского престижа Хагриса. Мужчины, польщенные приглашением к бильярдному столу или просмотру порнографических видеокассет, которые Хагрис по слухам крутил в одном из домов на колесах, – все они, естественно, искали его расположения. Соперничали за внимание, перенимали его манеры, им не терпелось приобщиться к его силе и бесстрашной, наглой непринужденности. На четвертый день «спасатели» стали, скорее, игроками в плавучий покер, взявшими на себя обязанность следить за юными пловцами и яхтсменами лагеря. Вместе с этим, разумеется, завидное клубное таинство выставлялось на обозрение окружению.

Блистательный управленческий ход. Харгис явно обладал врожденной смекалкой. Что до меня, если хотите знать, то я заключил – и считаю так до сих пор, – что Харгис – человек с социопатическим типом личности и ярко выраженными садистскими чертами, но все же подчеркну, что не понравился он мне с первых секунд, так что беспристрастной оценки его характера я дать не в силах. А вот неоспоримым фактом было то, что Харгис извлекал из своего престижа как значительный денежный доход, так и нужное ему удовольствие от авторитета и доминирования над группой. Фетишистский арсенал, отработанный навык мгновенного сближения с людьми, беспрестанное и тонкое использование физического запугивания и скрытого принуждения – все это указывало на присутствие высокоразвитых тактик, направленных на удовлетворение статусных потребностей. Жена Харгиса была очень прямолинейной, дружелюбной женщиной с хорошо развитыми вторичными половыми признаками. В разговорах с другими женщинами она использовала ласковые обращения – характерная повадка южан. Она свободно и не стесняясь обнимала их за плечи и непринужденно целовала щеки. В целом, она демонстрировала женскую версию того же агрессивного соблазнения, что и муж. Обе дочки были миловидными непоседами. Трое сыновей – все крепкого телосложения – отличались почти абсолютным безмолвием и тремя различными степенями угреватости, обратно пропорциональными возрасту.

Следует понимать, что Харгис применял исключительно психологическое принуждение и никогда не запугивал в открытую, что могло породить среди отдыхающих стойкие враждебные настроения. Когда недовольные Фарберы после трех дней режима Харгиса стали собирать вещи, он прознал об этом и подошел переговорить с ними лично. Искреннейшим тоном выразил, как ему жаль, что они уезжают из-за «банды» – ведь он как раз планировала пригласить мистера Фарбера поиграть в бильярд.

Уингейт вернулся домой четыре часа спустя, и Фарберы решили остаться на озере.

– Думаю, они посмотрели этот его порнофильм после игры, – сказала миссис Фарбер Шэрон. – Но сдается мне, Уингейту скорее понравился бильярд. Видите ли, он гордится собой, играет он непревзойденно…

Наконец, мы распрощались с миссис Фарбер, заверив ее, что если будет держаться подальше от воды, то избежит страшных последствий заражения, хотя, конечно, преимущественно просили уехать, как только вернется Уингейт. Он выплыл на прогулку, раздраженный, как ей показалось, тем, что его не пригласили на дневной покер. Она обещала передать ему наши слова и заверила, что на этот раз они наверняка точно покинут пляж.

Отыскав укромный уголок, мы принялись обсуждать все найденное и узнанное, а день тянулся, и сочная, дикая алость с золотом разливалась по водной глади. О моих находках нам нечего было сказать. Выводы, к которым они вели, были чудовищно понятны. Главной темой беседы стал Харгис.

– Весьма любопытно, – сказал наконец Эрнст. – Шэрон права: появление Харгиса – чистая случайность, я уверен, он лишь преследует личные цели и выгоду. Но как же его действия играют на руку Врагу! Он, так сказать, сдерживает еду в сетях, пока Враг, не набравшись сил, разом ее урвет. Что же мы думаем по этому поводу?

– Думаю, Враг все же приложил руку, – отозвалась Шэрон. – По пути Харгис наверняка останавливался в одном из городов на юге и выпил воды еще до прибытия на озеро. Быть может, даже один глоток Врага меняет таких людей, как он. Предположим, Враг воздействовал на него именно таким образом, а теперь, когда Харгис рядом, то влияние будет уже прямым. Кто знает? Вполне возможный вариант.

В чем бы ни заключалась истина в отношении Харгиса, мы сошлись во мнении, что он, скорее всего, будет мешать любым мерам, которые мы открыто предпримем для достижения нашей, по его мнению, недозволительной цели. Даже если он понимал, что люди на пляже могут никак и не отреагировать на наши действия, то все равно инстинктивно противился содействию, вероятно, сам до конца не понимая причин.

Мы решили дождаться заката, чтобы сосчитать лодки на пристанях – к тому времени все должны были вернуться на берег. В результате подсчета оказалось, что нас ждет подтверждение самых худших опасений. Сорок пять лодок благополучно пришвартовались к тому времени, когда над лесистыми склонами сгустился пурпурный сумрак. По опыту мы знали, что подходящих и удобных якорных стоянок у берега за пределами общественного пляжа почти нет, а миссис Фарбер поделилась, что мало кто ночевал на якоре, ведь деятельность Харгиса привнесла в лагерь «ночную жизнь», которая притягивала людей, хоть только и на периферию. Разумно было бы предположить, что две-три лодки все же останутся на плаву, из чего выходило, что на стоянке было четыре-пять мест, яхты с которых пропали без следа.

– В целом жертв может быть больше двух десятков, – сказала Шэрон.

– Давайте проплывем для верности, – ответил я.

Мы вышли на призрачный круиз. Не успели мы пройти и половины пути, как наступила ночь. У нас имелся прожектор, но вскоре после наступления темноты взошла большая кривобокая луна, так что мы старались включать его как можно реже. Вид у озера не изменился – Враг продолжал сдерживать свой цвет, – но для нас оно казалось нереальным, огромным водоемом с серебристой поверхностью, наполненным чернейшим ядом.

И в то же время нашей яхте была присуща соответствующая, компенсирующая ирреальность. Словно ее плавучесть возросла, появилась новая, потайная способность к полету и маневрированию. Предположение об этом я и высказал с долей робости.

– Да, – сказала Шэрон. – Думаю, все так из-за знаков старцев. Они – окна, ведущие к Врагу. Пусть он и скрывается, знаки помогают нам ощутить его присутствие. И в то же время дают нам силу противостоять ему – ее мы тоже чувствуем.