Вскоре мы отчалили и поплыли по озеру – голубому и прекрасному в полуденный час. Мы твердо решили обратиться ко всем отдыхающим на пляже, позаимствовав мегафон у играющих в карты. Мы намеревались подчеркнуть, что существует неустановленная степень опасности, и объявить, что недавняя болезнь рейнджеров могла быть вызвана не только заражением воды, но и нападением «животного» неизвестного вида.

Шли мы на это дело без особой надежды. Всем спрашивающим Ньюджент говорил, что «лаборатория» выдала озеру «справку о состоянии здоровья», и сам при этом был опрятным молодым человеком в официальной униформе парка. Мы же представляли собой необычных стариков, двое из нас носили бороду, и формы у нас не было. Наши заявления о заражении отрицались управлением. И какие доказательства «нападения животного» мы могли предоставить? Мы помнили, что в большой канистре бензина, которой Хармс воспользовался, чтобы покончить с Арнольдом, оставалась еще половина, но когда приехали к дому рейнджеров, она валялась пустой и странно помятой, как будто ее придавило мощным, неуклюжим орудием. Помятая канистра и расплавленный нож. Неубедительные улики. Мы также тешили себя надеждой, что отыщем палатку велосипедиста, но столкнувшись с насмешливой осведомленностью врага, думали уже по-другому: схваченная жертва, поглощенная столь ужасно и тотально, наверняка выдала, где от нее остались следы пребывания, которые надлежало стереть.

Но именно наше растущее понимание, на какие изощренные манипуляции способен враг, побудило нас сыграть Кассандру для этих беспечных приезжих, несмотря на явную непривлекательность роли. Стоило попытаться, хотя бы ради того, чтобы примириться с собственной болезненной тревогой о резвящихся в воде, ибо мы понимали: они – словно форель в переполненном пруду, обреченная на вылов, и стоит им попасться на крючок, помочь несчастным будет уже нельзя. Мы обогнули последний выступ берега, отделяющий нас от пляжа, и направились к полумесяцу яркого песка, скобками заключающий оживленную суматоху ярких яхт, понтонов и купальных костюмов. Карточная игра на плоту продолжалась – и мы направились к нему.

– Вспомни ночь, когда вы уехали, – резко сказала Шэрон. – Часть людей всполошилась, собирала вещи, шумели моторы, сверкали фары. Так что, кто проснулся утром и не нашел рядом соседей, вряд ли бы удивились. Те, кто оставили машину на стоянке и разбили палатки, – их со всеми вещами могло утащить в воду нечто большое – такое, что способно стащить человека с дерева, – и после каждой трапезы оно становилось все больше.

Гипотеза казалась уж очень убедительной. Среди прибрежного леса по обе стороны пляжа расположилось около тридцати мест для кемпинга. Те, что были ближе к центру пляжа, – более широкие платформы среди древних, густо растущих деревьев – предназначались для фургонов, домов на колесах и иже с ними. А до тех, что были на концах, проехать было невозможно, только пройти: их тесно обступала растительность, создавая островки для уединенной смерти.

Но как бы эти размышления ни разжигали наше желание предупредить отдыхающих, по мере приближения к плоту с картежниками я все явственнее ощущал предчувствие неудачи. Ибо собравшиеся за игральным столом имели некие антропологически классические черты, которые вне всякого сомнения сулили негативную реакцию на наши усилия.

В двух словах – на плоту шла игра в покер с участием примерно двадцати человек. Все крепкие взрослые мужчины – не юноши, не пожилые – собрались вокруг алтаря ради сугубо американского и мужского ритуала. Пусть все они принимали разные позы, каждый соответствовал шаблону «мачо». Устроившись среди нескольких ящиков со льдом и множеством бутылок пива, они демонстрировали увлеченное участие в игре, то и дело отправляли громкие сообщения на сушу с помощью мегафона или криков своим зрителям – женщинам и детям на берегу.

Признаюсь, я не любитель подобных ритуалов солидарности диких мужских компаний. В собраниях, которые слабо регулируются более просвещенными законами, рудиментарные племенные очаги становятся источниками власти и потенциального вреда – по той причине, что порождают военачальников, способных только на самый минимум: охранять деревню, организовать набег, совершать групповые изнасилования и руководить линчеванием.

Казалось, таких диких реакций в нашей ситуации ожидать не стоило, и все же полностью исключать возможность не следовало. В спонтанном ритуальном общении группы случайных соседей в дикой природе сквозил отчетливый оттенок угрозы. От сборища било необузданной, сильной энергией. Градус самодовольства зашкаливал, и каждый член группы был в восторге от участия в ликующей импровизации. Волнительное, веселое нарушение правил (азартные игры были запрещены на всей территории штата) пьянило их и придавало общему веселью лихорадочный оттенок.

Только я подумал, что у группы должен быть лидер, как сразу его увидел: крупный черноволосый мужчина, тот самый, у которого другие просили мегафон и которому тот всегда возвращали. Он забрал аппарат себе, когда мы подошли ближе, и крикнул нам, чтобы повеселить зрителей на пляже:

– Эй, туристы! Вы незаконно вошли в территориальные воды покера! В вашем-то возрасте – и азартные игры? Не стыдно?

Голос у него звучал твердо, как у радиодиктора, сочно и услужливо, а тон в равной мере был как насмешливым, так и добродушным, и это выдавало в нем опытного оратора. В нескольких словах он обозначил табу на прерывание ритуала, развлек пляж, попросил отойти и в то же время сохранил маску веселого парня. Единодушие двадцати раскрасневшихся и веселых лиц, обращенных к нам из-за стола, указывало: мужчина умел управлять настроением группы. Разумеется, в присутствии на озере людей наших лет не было ничего исключительного. На вид мы были чуть неопрятнее обычного, быть может, в осанке и манерах проглядывала капля нахальности, но среди нас не было молодых, присутствие которых наделяет «пожилого гражданина» легитимирующей ролью бабушки и дедушки; но этот человек – наверняка это был Джеффри Харгис! – с волшебно усиленным голосом определил наши роли перед всем лагерем. Мы – старикашки, странные старикашки. Признание это отразилось на лицах игроков, а с пляжа донесся непередаваемо отчетливый голос шестилетнего ребенка:

– И-и-иу, мамочка! Они старые!

Я улыбнулся и помахал мужчине, пока Эрнст умело подводил нас к плоту.

– Просим прощения за беспокойство, – начал я. – Мне выпало сообщить вам неприятную новость, предупредить о возможном загрязнении озера. Рейнджер, который беседовал с вами, мистер Ньюджент, он…

Только я открыл рот, как черноволосый мужчина взглянул на меня с еще большей бдительностью и настороженностью, а потом и вовсе прервал меня хлыстом электронного голоса:

– О-о, еще один! Снова чума, ребята! Упс! Озеро нас убивает, а мы и не замечаем! Не знаю, как вы, но я уйду, только когда Боб поднимет ставку!

Сообщение вызвало оживленную беседу среди взрослых на берегу, а дети зашлись смехом – вздорным, как в ответ на устоявшуюся шутку. Вот почему он насторожился. Тема заражения поддерживалась среди отдыхающих, чтобы он мог разыгрывать из себя официального критика. При поддержке Ньюджента ему явно удалось создать определенные «антиалармистские» настроения.

– Простите, – настаивал я. – Но это крайне важно. Мы считаем, что, помимо патогена, в деле замешано некое… не местное животное, которое проникло в окружающую среду…

И снова загремел мегафон:

– Окружающая среда! Волшебное слово! Окружающая среда! Отдыхающие, внимание. Прошу внимания! Эти прекрасные джентльмены и эта прекрасная леди хотели бы поговорить с вами об окружающей среде.

С пляжа донеслось еще больше ликующих криков и улыбок зевак-матерей. Защита окружающей среды, по-видимому, у них прочно ассоциировалась с «паникерством» по поводу заражения. Шэрон сделала шаг вперед:

– Мистер Харгис, не могли бы вы, пожалуйста, одолжить нам мегафон? Мы сделаем краткое объявление и уйдем.

Он не возразил названному имени – Шэрон не ошиблась. Просить его отдать фетиш власти в тот момент было тактической ошибкой. Когда Шэрон протянула руку и предложила спуститься на плот, Харгис выдал экстравагантную пантомиму отказа: прижал мегафон к себе и отмахнулся от нас, чем рассмешил соседей по столику.

Было очевидно: Харгис – очень умелый – едва ли, по ощущениям, не профессиональный – манипулятор. Тяжелая мускулатура, ловкие и натруженные руки наделяли его своего рода негласным господством над небольшой «компанией воинов», и в то же время он со знанием дела вел себя «по-свойски», щедро рассыпаясь в дружеских остротах, которые явно льстили компаньонам. Из этого клуба, тонко налаженного инструмента соперничающих подчиненных, Харгис вытягивал любую ноту насмешки, какую только желал направить в наш адрес или на наше мнение. У меня хватило ума не вступать в его игру, и я подал знак Эрнсту, чтобы он дал задний ход и развернул нас к пляжу.

Но когда мы подъехали к берегу и я начал выкрикивать предупреждения, позади нас грянул гудок мегафона. Харгис водил им в воздухе, создавая нужное ему настроение, и друзья его начали атаковать пляж вариациями острот на тему чумы, защиты природы, нашего возраста и, что удивительно, упомянули монстров в воде.

Дети, естественно, сразу их подхватили, и хотя мы успели обрести парочку заинтересованных слушателей – в основном женщин старшего возраста, – их, скорее, привлекали наш внешний вид и положение, чем слова, которые они всяко еле расслышали. Вскоре Шэрон коснулась моего плеча и покачала головой.

– Они под его влиянием, – сказала она. – Возможно, все, что нам остается, – держаться подальше. Тут мы никого не переубедим.

Я кивнул.

– Мы хотя бы попытались. Нечего терять время, у нас еще много работы.

Вернулись мы тем же путем, каким приплыли. Вслед нам из мегафона разливались по озеру «любезности». После долгого молчания Эрнст проворчал:

– Если он еще не прислужник врага, то явно изо всех сил старается получить эту работу.

Шэрон горько усмехнулась в знак согласия.

– Даже если и так, все равно он останется главарем – может, не глупым, но все же обычным главарем, который приятен только самому себе. Он гребет деньги на картах, с удовольствием всем заправляет – а большего ему и не надо. Но будь проклята его упертая душа! Удерживает людей здесь, как… корзинку с едой для твари.