– Итак, – я наконец подал голос, когда мы были почти на месте. – Он что-то увидел. Увидел, подорвался и сбежал отсюда, как черт. Если все было так, что мы должны увидеть?
– Оставленный свет, – сказала мисс Хармс. – С женой он разговаривал уже в глубоких сумерках, что-либо увидеть мог только после.
И верно – на крыльце и во внутреннем дворе горели лампы, но так сложилось, что для подтверждения теории эти косвенные доказательства нам не понадобились. Вся мебель в гостиной оказалась сдвинута к стенам, из кухни принесли наполовину пустое мусорное ведро, а в центре лежала сметенная и неубранная груда мусора. В спальне на втором этаже, обжитой Арнольдом, мы нашли ведро с грязной водой и швабру, лежащей в пятне высохшей лужицы на полу. Окно было открыто.
– Он увидел существо из окна, – пробормотала мисс Хармс. – Послушайте. Идите искать, а я останусь тут, буду вам говорить, что было у него в пределах видимости.
Стратегия сработала на отлично, потому что, как только мы проверили открытую местность у воды в поисках улик и не нашли ни одной, нам пришлось углубиться в деревья и подлесок, окружающие двор. Мисс Хармс криками заводила нас в наиболее вероятные точки появления монстра, и через четверть часа Эрнсту подвернулась находка, повлекшая за собой мрачные размышления.
Ею оказалось большое, стальное кольцо для ключей – такое зачастую носят работники техобслуживания на заводах, – к которому крепились кольца поменьше. На них – несколько алюминиевых торцевых ключей с метрической линейкой и набор заплаток на камеру шин в алюминиевой коробке. Но больше всего нас растревожил странно поломанный нож, прикрепленный к кольцу стальным ушком. Складной шестидюймовый нож на фиксаторе. Лезвие было выпущено и частично расплавилось, а роговидная рукоять обуглилась и шла пузырями.
Мы подали знак мисс Хармс, и она спустилась. Пока мы передавали находку из рук в руки, она переводила взгляд с Эрнста на меня.
– Рядом с колодцем, куда утащило Рэнди Саймса, старшего брата Дэнни, нашли расплавленный фонарь. Нож лежал у этого дерева? Видимо, кто-то… попал в опасную ситуацию и, возможно, забрался на него по той ветке.
Догадка оказалось удачной, но выводы из нее следовали совсем не радостные. Ибо наверху, на месте соединения ствола с крупной веткой, мы увидели еще два следа – красноречивых и зловещих. Более печальный – большое высохшее пятно извергнутого содержимого человеческого желудка. То, что вышла она из человека, а не некоего больного животного, свидетельствовал второй след – разбитые и погнутые очки в проволочной оправе, застрявшие в ответвлении.
Мы спустились на пирс, поднялись на борт нашей яхты и выпили. Сил нам это не придало, но помогло. Мы налили еще по одной. Я вопросительно смотрел на друзей, и по взглядам понял, что говорить придется мне.
– Он – или она, – похоже, сначала устроился в лагере, а потом пришел сюда. Даже если он приехал тем же вечером, содержимое желудка указывает на то, что он успел поужинать. Ни один велосипедист не станет набивать желудок перед долгим и интенсивным заездом в горах. Зачем он сюда пришел и где его велосипед – можно только догадываться. Если приехал сюда на нем, то наверняка тот уже под водой. А если оставил в лагере – люди могли заметить и начать искать хозяина. В любом случае, можно сделать вывод, что жертва увидела нападавшего, когда он был почти у двери дома, и существо это, появившееся, скорее всего, с этой стороны, загнало его во двор. Иначе зачем бы ему бежать сюда и прятаться за деревьями, если он мог вернуться на дорогу, по которой сбежать у него получилось бы намного быстрее? Значит, тварь, по всей видимости, возникла здесь – там же, где поглотила Арнольда. Итак, Ньюджент стоял наверху и убирал спальню. Скажем, раздался крик. Сначала он увидел человека, в панике бегущего через двор к деревьям. Потом – преследователя. Должно быть, все случилось быстро. Предположим, наш велосипедист был человеком крепким, но успел пролезть всего пару веток, прежде чем его настигла тварь. Ничтожный ножичек! А как велик был враг? Шесть дней назад ваш брат сказал, что размером он превосходил Арнольда, а тот был крупным мужчиной, и я ни разу не сомневаюсь, что с тех пор существо продолжало питаться. Единственное, что мне сложно представить, – как Ньюдженту удалось сбежать?
Мисс Хармс покачала головой. Она скрестила руки на груди и поглаживала себя ладонями.
– Нет, доктор Стернбрук. Разум этой твари в равной мере заразен. Одно прикосновение – и все, считай, враг открыл в голове око. Сдается мне, тварь понимала Ньюджента, знала: он не опасен, и если его отпустить, то в безумии тот вряд ли что разболтает. Она не возражала против его побега, позволила умереть вдалеке. Потому что питается она на расстоянии. Помните, что сказала миссис Ньюджент о высасывании?
Душераздирающий момент нашей беседы с этой храброй и честной женщиной. Горе наскоками одолевало ее, сменяя спокойствие и желание помочь. Осознание, что мы ищем конкретную, физическую причину поступков мужа – химическое вещество или некий загрязнитель, действие которого могло бы дать разумное объяснение его зверству, – дало ей сил бороться с болью, которая так явно обжигала и пронзала ее изнутри. Но в частности это воспоминание далось несчастной сложнее и мучительнее всего. Воспоминание о последних высказанных бреднях Ньюджента.
Лихорадочно повторяемые фразы явно стали для бедной женщины своего рода кульминацией кошмарной борьбы с мужем.
– Яд – для высасывания, – твердил он. – Растворяет изнутри. Растворяет внутренности и мысли, высасывает и высасывает их. Но я знаю, что делать! Да, я знаю, я знаю, что делать.
Миссис Ньюджент сказала, что последние слова – «Я знаю, что делать» – он подчеркнуто выделил:
– Говорил так, словно кто-то ему приказывал, а он отвечал: «Хорошо! Хорошо, я все сделаю!»
По нашим взглядам мисс Хармс поняла, что мы помним. Она продолжила.
– Убийства и самоубийства, смертельные аварии на автострадах, – для твари это все та же пища, что и плоть. Все те ужасы и боль, все насилие над жизнью и ее уничтожение, которые она вызывает, – для нее это пища и удовлетворение. Не верю, что она откармливается смертями – считаю, для этого нужна сама плоть. Страдания для нее – скорее отрада или деликатес…
Повисло молчание. Я размышлял о том, что ее отвратительное, причудливое сравнение обосновано: оно подтверждается колоритностью «трагедий» – число которых по округу продолжало держаться на высокой отметке всю последнюю неделю, – которые в основном, как стало видно, случались с изначально нестабильными и слабо приспособленными к жизни людьми. Из-за деревьев, росших на берегу, донесся глухой шорох. Я далеко не сразу осознал, что не ощущаю ни малейшего ветерка.
Внезапно мы вскочили на ноги и напряженно прислушались. И стало понятно – деревья явственно шевелились по собственной воле, с жалким трепетом, напоминающим страх или боль. Но было кое-что еще. Мы ощутили то, что я могу описать лишь как зловещее напряжение в воде под судном. Гладь воды покоилась, но ступни будто покалывало, словно нервные окончания протянулись до киля, и я чувствовал вкрадчивую возню того, что спешило к нам из глубины.
– Глядите! – закричала мисс Хармс. – Скорее, возьмемся за руки!
Недалеко от пирса, ярдах в двадцати от нас, вода приобрела тлеющий оттенок. Он непрерывно разгорался, и мы осознали, что подводное свечение медленно приближается как к поверхности, так и к яхте. Цвет у него был тот же, что у нездорового сияния, с которого началась безумная сумятица последних дней. А форма? Формой оно походило на спутанный моток кабелей – хаотичная сеть, сотканная из вязкой, студенистой материи, пронизанной адским цветом и в то же время полупрозрачной. Я понял, что схватился за руку мисс Хармс, в тот момент, когда заставил себя нырнуть в кабину за «энфилдом». Она не сжала мою ладонь – но вложила в нее один из «знаков старцев»; Эрнст тоже получил свой. Третий она подвесила на кожаный ремешок и застегнула тот на шее, но я не знал, что наши у нее были при себе. Вцепившись в камень, я замер в разящем страхе – столь же восторженно, как и дикое животное, парализованное фарами автомобиля.
Я изумленно наблюдал за мисс Хармс: в ее движениях проскальзывала какая-то странная неизбежность – как будто судьба моя всецело зависела от нее, а не от собственных усилий.
Она прижала обе руки к талисману на шее и резко, удивительно мощно выкрикнула несколько фраз на совершенно незнакомом нам языке. Рычащая, гулкая речь, казалось, вот-вот разорвет ей горло. И как только она заговорила, на меня накатил серебристый поток силы – он вошел в правую, свободную от камня руку.
Всплывающая паутина замерла. И будто бы вяло отпрянула, вздрогнув всей массой. Эта отзывчивость пугала не меньше вида существа. Видеть, как одни лишь слова приводят его в движение, – значило с ужасом понять, что между нами перекинут мост разумной мысли, связывает его с нами – или с тем, что таится ниже, если вдруг в основе его лежало некое устройство, а не живое создание. Я притих, и жидкий ком колыхнулся. Никогда еще я так остро не ощущал чужого взгляда – меня внимательно изучали, но я не имел ни малейшего представления, что было его источником.
А затем светящееся сплетение продолжило подъем, но уже не к нашей яхте. Как только сверкающие петли вырвались на поверхность, все существо скорчилось в сложной конвульсии, вывернулось, и нити, запрятанные глубоко внутри, всплыли над гладью. Во вздымающейся, запутанной западне распростерся обнаженный мужчина.
Ночные кошмары редко повторяют страхи реальности, но увиденное тем днем сотни раз вспенивалось в моем сознании в мельчайших деталях, разрывая душу. Не должен свет солнца озарять таких ужасов! И все же озарил – золотым, щемящим сердце изобилием! Дотянулся ли до восковых, свернувшихся глаз хоть один лучик этого сладкого света? Ибо лицо, казалось, морщилось, будто мужчина окидывал взглядом небо. Может, он жаждал воззвать к великолепному светилу, столь же – но по-своему – безжалостному, сколь его мучитель?
Ибо челюсть, с которой стекала озерная вода, двигалась, будто мужчина кричал или говорил. Осознавал ли мозг под изувеченным черепом (который теперь представлял творожистый дерн с широкими проплешинами) – сознавал ли мозг повреждения тела, ощущал ли переломанные, усохшие конечности, гангренозные и рассеченные чресла, мутные, размокшие легкие? Ибо все тело сопротивлялось и скручивалось в слабом отчаянии.
Но потом мы заметили кое-что похуже. Мы увидели, как сплетение сменило хватку – нити светящейся слизи потянули тело в одну, другую сторону, едино, как марионетку, пока, спустя мгновение, этот немыслимый остаток человеческого не зашелся в беспомощной, комичной джиге, не затанцевал в капкане внеземной агонии!
Ярость, превосходящая любое ранее испытанное чувство, освободила меня от оков страха. Я повернулся к каюте, но мисс Хармс вышла мне навстречу с «энфилдом». Движения ее были быстры, искусны – и все же, не успела она и прицелиться, как адскую сеть утянуло вниз, и избавление для измученного танцора стало недосягаемым.
Я плохо помню, что было дальше. Кажется, я сыпал проклятия над водой – вместе с Эрнстом и мисс Хармс. После у нее хлынули слезы, а я впал в оцепенение – до тех пор, пока Эрнст не сунул мне в руку стакан виски.
Мы выпили, уставились друг на друга и со временем разговорились. Мы чувствовали: между нами что-то изменилось, образовалась новая связь, как будто мгновения общей ярости спаяли наши жизни.
– Он насмехался, над каждым из нас, – сказала мисс Хармс. – Издевался, но не напал – потому что чувствовал нашу силу. Теперь мы тоже его враги. Думаю, он не чувствовал силу знаков, пока я ее не призвала, – а может, глумился как раз из-за страха или удивления. Если, конечно, понял, что ему угрожает. Но скорее всего причина вот в чем – он наелся, окреп и готов. Мы, слава Богу, тоже готовы. Зовите меня Шэрон. Эрнст? Джеральд? Отлично. Прикрепите к себе, пожалуйста, ваши знаки старцев. И отныне не выпускайте их из рук.
Первым делом с началом подготовки она нацепила талисман себе на шею, нам велела прикрепить два других к прочным ремешкам на запястьях, а четвертый устроила в маленький кожаный мешочек на руке. Последний мы обязались бросить в колодец уничтоженной фермы Саймсов. Теперь же, когда крепили камни к запястьям, сомневались мы в них многим меньше, чем раньше.
Мы выпили снова, уже бодрее, и Эрнст, насладившись вкусом, произнес:
– Знаешь, когда я увидел… его, мое сердце заледенело, омертвело. А виски отогрело. Наша команда – я, ты, мой почтенный друг, и ты, дорогая Шэрон, храбрее нас всех, – наполняет меня еще большей теплотой. Но что греет душу больше всего, что даст силы нырнуть в логово твари, – так это ненависть. Абсолютная, всепоглощающая ненависть.
Он смотрел на нас и видел в глазах согласие.