Но потом шаги удаляются по полу, обратно к двери, которая скрипит с неохотой при открытии, а затем мягко закрывается.

Дженна не знает, сколько она пролежала так — трясясь, с учащённым дыханием, с онемевшим от страха сознанием. Не знает, потому что в какой-то момент — каким-то образом — она засыпает и больше не просыпается до утра, пока чириканье птиц в будильнике телефона не сообщает ей, что пора вставать в школу.

Яркий дневной свет заливает комнату через окно — как будто само солнце пригнулось низко во дворе и опустило один глаз достаточно близко, чтобы заглянуть к спящей Дженне. В трезвом дневном свете она решает, что ночной визитёр был сном.

Потому что это должен  был быть сон.

Сон, о котором Дженна не желает ни писать, ни вспоминать.

Вместо этого она завтракает с мамой, потом надевает белые колготки, розовое платье и новые вишнёво-красные туфли «Мэри Джейн». Собирает волосы в хвост и закрепляет розовым бантом, который идеально подходит к платью по цвету.

И только когда она уже стоит у двери своей спальни, она оглядывается — видит дневник сновидений на тумбочке, вспоминает звук шуршащей бумаги, щелчок колпачка ручки, царапанье того, кто пишет внутри.

Она выдыхает и, не давая себе времени на долгие раздумья, быстрым шагом подходит к тумбочке, берёт книгу и открывает её — несколько резко — на странице с последним сном, отмеченной чёрной лентой-закладкой.

И видит… ничего. Только последняя запись. Что-то о том, как она плавала в большом бассейне с кучей других ребят. Как сначала было солнечно, но потом потемнело и пошёл дождь. Как холодно ей было и как она боялась, что молния ударит в воду, — но выбраться было невозможно, доплыть ни до краёв, ни до лесенки не получалось, так что она всё плыла и плыла и молилась, чтобы её не убило белой вспышкой высокого напряжения.

По наитию она перелистывает страницу — ожидая увидеть чистую, которая следует за.

Но именно там она замечает запись.

Я знаю, что ты не спишь.

Этот знакомый угловатый почерк она узнаёт немедленно, и когда она читает сообщение, что-то в сознании Дженны лопается — как оборванный провод под напряжением. Она почти слышит, как свободный конец шипит и потрескивает у неё за ушами.

Она читает строчку раз, другой, потом (аккуратно) закрывает книгу и кладёт её на покрывало. Знает, что нужно торопиться на автобус, поэтому выбегает из комнаты и направляется в коридор, где висит её рюкзак, на ходу кричит «пока» маме и вылетает в парадную дверь.

По дороге к углу она видит, как лучшая подруга радостно машет ей, — и Дженна заставляет себя улыбнуться в ответ.

Она также решает, что сегодня, когда вернётся домой, выбросит этот чёртов дневник в мусор и больше никогда не вспомнит о своих снах.

Изменить ей решение — в конце седьмого урока, на самоподготовке — удаётся именно Эстер.

Дженна не планировала рассказывать лучшей подруге о странном дневнике, но Эстер заметила, как та выглядит уставшей, и Дженна призналась, что мучается кошмарами. Когда Эстер спросила, записывает ли она кошмары в свой новый дневник (и намекнула, что не прочь прочитать подобные записи), Дженна разрыдалась и выложила всё, что произошло со времени похорон бабушки.

— Это самое крутое, что я когда-либо слышала, — говорит Эстер, глаза округляются, щёки пылают. — Ты уверена, что это не мама устраивает тебе розыгрыш?

Дженна, вытирая слёзы, мотает головой. — Она бы никогда. Ни за что на свете.

Эстер кивает, как бы соглашаясь. — Ну, я думаю, это жутковато, конечно. Но это ведь и круто, правда? То есть, ну же, Джен, твоя бабушка шлёт тебе послания с того света. Ты понимаешь, как это потрясающе?

По правде говоря, Дженна ни разу не думала об этом как о чём-то крутом, замечательном или хоть сколько-нибудь положительном. Ей было страшно.

Но теперь, при свете дня, среди учеников и предельной обыденности школы, она думает, что, может быть, в каком-то смысле… это действительно немного потрясающе.

— Как ты думаешь, что мне делать? — спрашивает она. — Честно говоря, я собиралась выбросить эту штуку.

— Что? Нет! Джен, ты не можешь этого сделать. Ты выбросишь невероятный подарок. Ты ведь любила свою бабушку, правда?

Дженна понимает, что на самом деле не знает ответа на этот вопрос, — но всё же шмыгает носом, вытирает подсыхающие слёзы со щёк и кивает.

— И она умерла таким ужасным образом, правда? — говорит Эстер, энтузиазм её нарастает, становясь заразительным. — Покончила с собой вот так? Разве тебе не хочется знать, почему? Подумай только. Ты можешь спросить её — и она тебе ответит. Это же безумие!

Дженна смеётся над азартом подруги, и ей вдруг становится легче, чем за все последние дни. Ей особенно нравится мысль о том, что дневник — это не что-то плохое, в общем-то, и не пугающее. Но что-то невероятное. Как чудо. — Ты думаешь, мне стоит?

Эстер бурно кивает. — Или что угодно. Спроси её, каково оно — на том свете. Есть ли Рай? Ад? Джен, это шанс всей жизни.

— Я удивлена, что ты вообще мне веришь, — говорит Дженна.

— Ну, и при всём уважении к тебе, ты ужасная лгунья, — говорит Эстер, прыская со смеху. — Ни за что не поверю, что ты это выдумываешь. Надо было видеть твоё лицо, когда ты наконец рассказала, что происходит. Господи, чувак. Ты была белее призрака.

Когда Дженна приходит домой тем вечером, мать рыдает на диване. Дженна хочет поговорить с ней, успокоить, но когда пробует — мать отстраняется, красная, с искажённым лицом. — Извини, солнышко. Мне нужно побыть одной.

Мать уходит в спальню и закрывает дверь. Дженна, растерянная и встревоженная, хватает со стойки банан и идёт к себе, тихо закрывая дверь за собой, — не желая слышать прерывистые заглушённые всхлипы, доносящиеся из коридора.

Она садится за свой небольшой дубовый стол — антиквариат, который Нана купила ей на десятилетие, — открывает ноутбук, чтобы смотреть видео за едой, пока часть её сознания неотступно думает о дневнике, тихо лежащем на другом конце комнаты. Прямо за ней.

Закончив с перекусом, она закрывает браузер и обходит кровать к тумбочке. Берёт дневник, открывает его на странице, где Нана оставила последнее загадочное послание: Я знаю, что ты не спишь.

Ниже она пишет: Что случилось с моим папой? Почему он покончил с собой?

Она закрывает дневник, кладёт его на тумбочку и уходит из спальни — вытащить домашнее задание из рюкзака, решив сделать его за обеденным столом. Из двух вариантов — сидеть в своей комнате рядом с дневником, который ощущается так, будто у кровати стоит заряженное ружьё, — и слушать плачущую мать — она выбирает второе.

Достав папку из рюкзака, она включает телевизор и садится за стол работать. Быстро обнаруживает, что если сделать звук достаточно громким, рыданий матери уже не слышно.

На следующее утро Дженна просыпается от тихого перезвона мелодии.

Она садится и смотрит поверх изножья кровати на трюмо — размытое отражение своего торса в овальном зеркале на его столешнице.

Перед зеркалом открыта её шкатулка с украшениями. Балерина медленно кружится, пока «Марш деревянных солдатиков» тихо позвякивает из глубины шкатулки. На мгновение она может только смотреть на поднятую крышку, на вращающуюся балерину.

Сознание, тело — всё наполняется противоречием: волнение, перемешанное со страхом.

Она оборачивается и почти машинально проверяет экран телефона. Нет ещё шести, но ничего. Это нормально. Всё нормально.

Дженна хватает кожаный дневник, открывает обложку и перелистывает до страницы, аккуратно отмеченной чёрной лентой.

Она видит свою запись: Что случилось с моим папой? Почему он покончил с собой?

А ниже, в безошибочно узнаваемом завитом почерке мёртвой бабушки: Спроси у матери. Скажи ей, что он ждёт вас обеих в Аду.

До конца того утра мать Дженны не выходит из своей комнаты. Не готовит дочери завтрак, не целует её в щёку, не стоит на крыльце, пока та идёт к автобусу. Съев хлопья и одевшись самостоятельно, Дженна стучит в материнскую дверь.

— Мама? Мама, с тобой всё в порядке?

Из спальни доносится звук движения. Будто мать двигала мебель с места на место.

— Со мной всё хорошо, малышка, — отвечает мать. — Иди в школу.

Дженна думает, не открыть ли дверь — проверить, правда ли мать в порядке или только притворяется. Но что-то мешает ей повернуть ручку. Предчувствие. Страх. Она боится того, что увидит. Мать будет лежать в постели, под одеялом? Или стоять на кровати, сбросив простыни по углам?

У Дженны мелькает странная мысль: а вдруг она обнаружит, что мать забилась в тёмный угол — голая, грязная. Может быть, и в крови. И мать будет коситься на голос у двери, с безумными глазами, с оскаленными зубами, — и, может быть, надеется, что дочь войдёт… войдёт в спальню, чтобы она могла показать своей девочке, кем стала, во что превратилась.

— Хорошо, — говорит Дженна и отдёргивает руку от прохладной дверной ручки, как от огня. Она бежит к входной двери, жаждая вырваться отсюда.

Добравшись до угла, где останавливается автобус, она видит, как Эстер замечает тревогу на лице подруги и обнимает её. Несколько минут спустя, забираясь в автобус, Дженна рассказывает ей о послании, о всё более странном поведении матери.

Когда они уже въезжают на школьную парковку, Эстер крепко сжимает руку Дженны в своей. — Не беспокойся, — говорит она. — У меня есть идея.

На следующий день Эстер приходит к Джен домой потусоваться. Когда они входят в парадную дверь, видят маму Джен за кухонным столом — взлохмаченные волосы, мятая рабочая одежда. Она смотрит на них пустым взглядом, пока они проходят мимо.

— Здравствуйте, миссис Крейн, — вежливо говорит Эстер. — Как дела в магазине?

Мать Дженны работает на утреннюю шестичасовую смену в подарочном бутике в их небольшом центре города, продавая главным образом безделушки и свечи, мыло ручной работы, канцелярские принадлежности и товары местных мастеров. Она проработала там столько, сколько Дженна себя помнит.

— Здравствуй, Эстер, — говорит она, не обращая внимания на вопрос. — Прости, милая, я не знала, что ты придёшь. Девочки, вы хотите есть?

— Нет, спасибо, — произносят девочки в унисон — как будто заранее ожидали этого вопроса.

Мать Дженны кивает, и взгляд её снова уходит куда-то вдаль. — Хорошо. Закажу пиццу позже, если хочешь остаться на ужин. Я бы сготовила, но я плохо сплю в последнее время. Очень устала.

— Ничего, мама, — говорит Дженна и уводит Эстер за собой.

В спальне Дженна закрывает дверь и смотрит на подругу красноречиво. — Она говорит, ей снятся кошмары. Много плачет, иногда я слышу, как она разговаривает. Как будто беседует с кем-то у себя в комнате. А позапрошлой ночью я слышала, как она вскрикнула во сне. Было страшно.

— Странно, — говорит Эстер, подходя к шкатулке, которую подарила Джен на день рождения. Она несколько раз поворачивает маленький латунный ключик на боку, затем поднимает крышку. Балерина танцует, музыка тихонько звенит. — Ты говорила, эта мелодия играла, когда ты проснулась той ночью?

Дженна кивает. — И не забудь про шаги. И послания, конечно.

— Кстати о них — ты записала сон этим утром?

Дженна смеётся. — Ты имеешь в виду — насадила ли я наживку на крючок? Да, маэстро. Очень приятный сон: моя кровать медленно погружается в комнату, полную чёрной воды. По книге это означает, что моё сознание погружается в подсознание.

Эстер вываливает рюкзак на кровать Дженны и роется внутри. — Это глубоко в прямом смысле, — говорит она, и достаёт небольшое чёрное устройство размером с пульт от телевизора. — Это камера. — Эстер указывает на объектив. — В ней ночное видение и датчик движения. Мои родители пользуются ею, когда куда-нибудь уезжают, потому что не доверяют тому, кто остаётся с котом. Нужно скачать программу и подключить к сети, но я помогу.

Дженна протягивает руку, и Эстер передаёт ей небольшое устройство.

— Осторожно, — говорит Эстер, — эта штука стоит пару сотен. Если папа узнает, что я её взяла, убьёт меня.

— Она такая маленькая, — говорит Дженна с восхищением.

— Вот именно. Значит, смотри: когда подключишь, она будет записывать любое движение и сохранять видео на ноутбуке. Ещё можно смотреть с телефона, если хочешь, но я не знаю, как это настраивается.

— Ничего, — говорит Дженна, возвращая камеру. — Ноутбук отлично подойдёт.

Эстер закрывает музыкальную шкатулку, обрывая тихий перезвон Чайковского. Оглядывается по комнате, потом кивает в сторону книжной полки у окна — той, что стоит напротив двери в спальню и кровати Дженны. — Там должно работать. Объектив широкоугольный, охватит всю ту сторону комнаты.

Дженна кивает. — Это же безумие, правда?

Эстер улыбается. — Да, но это ведь и круто по-своему, правда? Если кто-то приходит в твою комнату ночью и пишет в твоём дневнике — это поймает его с поличным.

— Если только это не призрак, — говорит Дженна.

Улыбка Эстер становится ещё шире. — Тогда ещё круче, — говорит она. — Если это призрак — может быть, снимет и его.

Эстер остаётся на пиццу, потом звонит маме, чтобы та забрала её.

Дженна сообщает матери, что ей надо делать домашнее задание, потом запирается у себя в комнате, чтобы протестировать камеру.

Она выключает свет, осторожно встаёт на середину своей спальни — убедившись, что находится в поле зрения объектива, — и начинает прыгать. После десяти прыжков, тяжело дыша, включает свет обратно и идёт к ноутбуку. На экране папка с надписью MICROV22_CAPTURE, она кликает по ней дважды. Внутри два видеофайла. Один, она знает, — это они с Эстер танцуют и машут перед объективом, прежде чем разразиться хохотом: первый тестовый запуск, сохранённый навечно. Она кликает по второму файлу, и всплывает окошко. На нём она стоит в центре своей спальни — ночное видение окрашивает комнату в оттенки серого, глаза — белые-белые.