Эстер кивает и подхватывает Дженну под руку, когда подъезжает автобус, — тут же вместе с резким запахом выхлопных газов и пронзительным гулом болтающих детей, уже сидящих внутри. — Я знала, что понравится. Всяко лучше, чем дурацкая книжка, — говорит она, пока девочки забираются в автобус и пробираются узким проходом к своему привычному месту.

Виниловое сиденье ледяное на задней поверхности ног Дженны — она с трудом сдерживает очередную дрожь.

Дженна думает, что замечание Эстер скорее проверка, нежели утверждение, — словно та хочет убедиться, что дневник сновидений не затмил всё же её собственный подарок теперь, когда пыль вечеринки осела. — Я кстати утром в него написала, — говорит она, позабавленная гримасой Эстер. — Мне снился медведь и пауки. Разве не странно?

— Я не люблю пауков, а медведей — тем более, — говорит Эстер, глядя в окно, за которым их знакомый квартал уплывает прочь, как мираж. — Они едят людей.

Когда Дженна добирается домой тем вечером, настроение у неё — хуже некуда.

Для начала — какой-то паршивый мальчишка по имени Стивен Дуэйн Эллисон Джуниор, которого в округе называли серийным убийцей бродячих кошек и белок, опрокинул за обедом свой чёртов шоколадный молочный коктейль, часть которого потекла по столу и пролилась на её платье. Она провела десять минут в туалете, рыдая и пытаясь вывести пятно водой и бумажными полотенцами, из-за чего опоздала на пятый урок, а противный мистер Дженсен вручил ей карточку опоздания, хотя она ему объяснила, что случилось, — и было очевидно, что она плакала. А чтобы уж совсем добить этот день, маму Эстер заехала за ней в школу — поехать по магазинам. Они позвали Дженну с собой, но ей было так стыдно за своё дурацкое платье (и это проклятое бурое пятно от шоколадного молока Стивена Дуэйна Эллисона Джуниора), что она отказалась, а потом чуть снова не разревелась в автобусе. Одна.

— Мама! — кричит она, входя в парадную дверь, заглядывает на кухню, потом в гостиную, но матери нигде нет. Потому что её, конечно, нет здесь — не стоит, не ждёт её (и не ждёт на крыльце, как обычно).

Вместо этого Дженна находит мать в спальне. Сидит на её кровати.

Читает её дневник сновидений.

— Мама?

Мать слышимо ойкает от неожиданности, едва не уронив увесистую книгу на пол — одна рука стискивает ткань платья у сердца. — Господи, солнышко, ты меня напугала.

Глаза Дженны сужаются. — Что ты делаешь?

Смутившись, мать закрывает книгу и аккуратно кладёт её на тумбочку. — Мне стало интересно. Я хотела… Ну, хотела почитать про значения некоторых снов, понимаешь?

— Зачем? И ещё — посмотри на моё платье.

Мать бросает взгляд на маленькое пятно (потому что оно маленькое, осознаёт Дженна в отступившем угаре своего адского дня) и устало кивает. — Отстирается, милая.

Почувствовав себя вдруг немного по-дурацки, Дженна идёт к комоду и достаёт джинсы и футболку. Снимает жёлтое платье и протягивает его матери, которая ещё раз взглядывает на пятно, а затем прижимает платье к груди — как будто оно нуждалось в утешении. — И если честно, мне самой приснился очень странный сон прошлой ночью. Он был… тягостным. Вот я и не знаю — хотела посмотреть, вдруг там что-то про это…

Дженна натягивает джинсы, дёргает рубашку через голову (слегка раздражённая тем, насколько ей удобнее без платья), потом садится на кровать рядом с матерью, подоткнув ноги под себя. — Что за сон?

Хочется спросить: Тебе снился медведь? Пауки?

Но мать лишь вздыхает, машинально водит пальцами вдоль рукава своей блузки. — Мне снился твой отец. Он что-то говорил мне… но я не могла разобрать что. Как будто он был за стеклом или что-то вроде того… а он всё говорил и жестикулировал безумно — будто был расстроен, или ему было больно.

— Ух ты, — тихо произносит Дженна. Мать редко упоминала об отце, и сама Дженна не сохранила о нём никаких воспоминаний — он умер, когда она была ещё младенцем. Но она знает, что мать очень любила его, и что он был единственным ребёнком Наны.

Дженна думает, что отчасти причина, по которой мать не говорит об отце, в том, что Нана помогла им после его смерти. Дала деньги на дом, на жизнь. Как будто они заключили соглашение, мать и Нана: деньги в обмен на молчание. Сделка, которая, по её тихому убеждению, медленно разбивала матери сердце. Как рука, давящая на треснувшее стекло, — каждый новый разлом на одну долю удара ближе к тому, чтобы разлететься вдребезги.

Другая причина, знала Дженна, в том, что Нана обвиняла её мать в смерти отца. Как будто это была её вина — то, что её папа… сделал то, что сделал. О подробностях Дженна знает лишь потому, что Эстер однажды подслушала, как их матери разговаривали поздним вечером над пустой бутылкой вина. Дженна помнит пылавшие румянцем щёки Эстер от возбуждения, когда та пересказывала услышанное.

Что её отец повесился в спальне их прежнего дома.

— В общем, когда я проснулась, — продолжает мать, — мне казалось, что он пытался сказать мне что-то важное. — Она смотрит на Дженну — почти выжидательно, на лице появляется полуулыбка. — Глупо, да?

— Дай мне книгу, — говорит Дженна, и мать протягивает её.

— Что ты делаешь?

Дженна открывает книгу на коленях, начинает листать страницы, пока не добирается до задней части с толковым словарём значений. — Ищу «призрак». Ты что искала?

Мать на секунду замешкалась, потом вздыхает. — Муж.

— Вот! — говорит Дженна, найдя статью. — «Призраки нередко символизируют страх, — читает она, — или сильный параноидальный страх смерти».

Дженна смотрит на мать — та устремила взгляд на дальнюю стену, выражение лица пустое.

Дженна пожимает плечами и продолжает. — «Они также могут символизировать утрату. Например, близкого человека — через развод или смерть».

— Хватит, милая…

— Может быть, ты видела сон об отце, потому что чего-то боишься.

Мать Дженны встаёт, разглаживает переднюю часть шерстяной юбки, потом целует дочь в голову и отворачивается. — Я боюсь всегда, — говорит она.

Спустя пять дней после одиннадцатого дня рождения Дженны Нану находят мёртвой на её кухне.

Пожарные, приехавшие по звонку соседа, сообщившего о запахе газа, находят её стоящей на коленях в строгом чёрном платье, голова опущена в открытую дверцу старинной духовки, конфорка намеренно потушена.

Она позаботилась о себе, подложив под голову одеяло.

На похоронах Дженна слышит, как какой-то кузен говорит: — Эта важная старая птица, должно быть, не хотела, чтобы на щеке остались вмятины от решётки. — Его собеседник смеётся.

На следующий день после похорон бабушки Дженна просыпается в слезах. Окно в её спальне — тусклое серое, солнце ещё не взошло полностью. Она делает глубокие вдохи в сумеречном свете комнаты, вспоминая поразительно яркий сон.

Она щёлкает прикроватным светильником и берёт дневник вместе с искусно гравированной ручкой.

Только что приснился самый страшный сон В ЖИЗНИ.

Я была на похоронах у Наны, и в какой-то момент вышла из зала в фойе. Там стоял какой-то мужчина спиной ко мне. Он смотрел на большую фотографию Наны, которую похоронщики выставили в фойе на мольберте. Я сказала «здравствуйте?», но он не обернулся и вообще никак не отреагировал. Просто стоял в грязном коричневом костюме. Его дыхание было тяжёлым, плечи поднимались и опускались. Я слышала, как оно становится всё громче — будто он злился. Потом он повернулся, и его лицо было затушёвано, как тень. Словно голова у него была пустой.

Я побежала обратно в зал, где стоял гроб Наны, но там никого не было. Все красивые цветы вокруг гроба почернели. Я начала плакать и звать Маму. Я не хотела выходить из зала, потому что тот мужчина был снаружи. Тут я услышала своё имя.

— Дженна.

Я обернулась туда, где стояли стулья, и Нана сидела там, улыбаясь мне. Она раскинула руки, и я подбежала к ней и обняла её. Она гладила меня по волосам и успокаивала. Потом я вдруг поняла, что её там не может быть, потому что она умерла.

Я сказала: — Нана, почему ты не в гробу?

Она улыбнулась ещё шире, и это было жутко, потому что Нана почти никогда не улыбалась, и она сказала: — Это не я в гробу, солнышко. Это твоя мама.

Потом она взяла меня за руку и встала, идя к гробу, который был открыт, как и гроб с Наной. Она тащила меня к нему.

— Ты должна лечь к ней, — сказала она.

Я стала вырываться и кричать. Я не хотела быть рядом с этим гробом, поэтому кричала: — Стоп! Стоп!

Но тут я услышала сзади того мужчину — он дышал как лошадь и плохо пах, тухло, но ещё и землёй. А Нана подтащила меня прямо к гробу, и там была моя мама, но она не была мёртвой. Она была живая! Живая, и она повернулась посмотреть на меня, и глаза у неё были широкие и испуганные, она хотела открыть рот, но швы внутри не давали ей говорить. Швы у неё во рту натягивались. Не в силах открыть рот, она ужасно стонала. Слёзы текли из её глаз.

И тут я проснулась, и теперь плачу и ненавижу этот дурацкий дневник.

Дженна с силой захлопывает дневник и швыряет его на тумбочку. С самого дня рождения каждое утро она записывает сны, и по большей части это было весело — вспоминать безумные фантастические вещи, происходящие у неё в голове, пока она спит. Зловещий медведь не возвращался (и пауки тоже, напоминает ей внутренний голос, те, что ползали по твоим ногам ), и до этого утра она не записала ни единого кошмара.

Она вылезает из кровати, чтобы сходить в туалет, а потом думает: то ли надеть свитшот поверх пижамы и пойти смотреть телевизор, желательно свернувшись под пледом (в доме было прохладно), — то ли просто снова лечь спать, раз воскресенье и нет ещё шести утра.

Зевая, она выбирает сон вместо телевизора и залезает обратно в постель.

Когда она просыпается во второй раз тем утром, окно светится тёплым жёлтым солнечным светом. Она наклоняет к себе экран заряжающегося телефона и с удивлением видит, что уже больше десяти — одновременно довольная и удивлённая тем, что мать не зашла разбудить её на завтрак. Она потягивается, откидывает одеяло и ощущает себя куда более бодрой и умиротворённой, чем когда просыпалась раньше, и радуется свободному дню, когда можно делать что хочется.

Во время короткого второго сна ей ничего не снилось, и подробности первоначального кошмара — того, от которого она проснулась в слезах, — вспоминаются с трудом. Из любопытства она открывает дневник сновидений, чтобы перечитать запись.

По мере того как подробности возвращаются, настроение у неё портится — она злится на себя за то, что вообще стала ворошить дурацкий сон.

Но именно когда она добирается до конца записи, ужас чистой пробы заполняет её грудь, как ледяная вода, — замораживает лёгкие, заставляет сердце биться быстрее, быстрее…

Ниже аккуратно напечатанных строк её кошмара — две строчки текущим курсивом.

Это был не сон, моя хорошая.

Твоя мать мертва.

Широко распахнув глаза, Дженна перечитывает вторую строчку.

Твоя мать мертва.

Почерк легко узнаваем. Она видела его на поздравительных открытках; однажды — на открытке, присланной из Италии.

Это был почерк Наны.

Дженна швыряет книгу и выпрыгивает из кровати. Распахивает дверь спальни и несётся по дому с криком: — Мама! Мамочка!

Когда она видит мать, сидящую за кухонным столом с газетой и кофе — кружка на полпути между столом и губами, лицо — маска удивления перед лицом дочерней паники, — Дженна кидается к ней и обвивает руками, рыдая в голос.

— Господи, Дженна, что случилось?

Дженна мотает головой, втирая слёзы в плечо маминого мягкого халата. — Кошмар приснился, — говорит она и решает, что лучше на этом и остановиться.

В остаток того воскресенья Дженна избегает заходить в свою комнату.

Она звонит Эстер с дивана в гостиной, и они говорят обо всём и ни о чём. Пока мать готовит ужин, она смотрит фильм, потом читает книгу за обеденным столом, когда посуда убрана и кухня прибрана. К девяти часам вечера она понимает, что вечно там не просидит, и — скрепя сердце — идёт к себе готовиться ко сну.

Всё, казалось бы, осталось прежним. Кровать по-прежнему не застелена, и под ней никого нет (она проверила). Единственное окно закрыто и заперто. Лампочки не мигают, и в шкафу ничего нет, кроме одежды (тоже проверила).

Дневник лежит на тумбочке — закрытый и безобидный.

Она принимает ванну, надевает пижаму, целует маму на ночь и залезает в кровать, мысленно вознося безмолвную молитву темноте, чтобы сны не приходили.

Прежде чем она успевает полностью провалиться в сон, в её комнату входит кто-то — что-то .

Полы у них в доме старые, незастеленные — дубовые доски, — и она отчётливо слышит скрип каждого шага, пока кто-то двигается вдоль кровати с её ног.

Лицо Дженны отвёрнуто от двери, к дальней стене, — но она не открывает глаза. Не хочет знать. Не хочет видеть.

Шаги уже у кровати.

Двигаются от её ног к голове.

Дженна слышит тихое дыхание, потом слабый шелест страниц, лёгкое царапанье ручки по бумаге. Почти неслышимый стук: книга ложится обратно на тумбочку, щёлкает надетый колпачок ручки.

Пауза — та, что кажется перепуганному сознанию Дженны вечностью. Она ждёт, дрожа от страха, — не почувствует ли прохладной руки на голове или плече; не потянут ли простыни медленно с её тела, вниз, мимо бёдер, мимо ног. Оголив её перед тем, кто стоит у кровати.