— Жутко, — говорит она и запускает файл.

Она смеётся над нелепым видом своего цифрового двойника, прыгающего в темноте, и решает сохранить файл, чтобы показать Эстер в следующий раз.

Убедившись, что всё работает исправно, она готовится ко сну.

Ту ночь Дженна спит крепко и не видит снов. Будильник будит её в семь утра. Она чувствует себя отдохнувшей, даже бодрой. Взглядывает на книжную полку — нос камеры торчит из-под стопки книг, ноутбук закрыт на маленьком столе у окна. Охваченная предвкушением вопреки себе, она откидывает ноги с кровати, игнорируя утреннюю прохладу на коже, и снимает дневник с тумбочки.

Перелистывает к последней записи и смотрит, нет ли дальнейших посланий. Ответа.

Но ничего нет.

Переворачивает страницу. Потом ещё.

Ничего.

Разочарованная, она кладёт книгу и бежит к ноутбуку. Открывает, вводит пароль — и рабочий стол с заставкой из крупного плана букета роз появляется перед ней. Папка с записями камеры уже открыта.

Два новых файла.

Чувствуя укол острого беспокойства, Дженна открывает первый файл — с более ранней временной меткой из двух. Дыхание перехватывает от вида своей комнаты: та же самая точка съёмки, что когда она делала прыжки, только теперь она — лишь бесформенный ком под одеялом на кровати.

Дверь спальни, надёжно закрытая, когда она ложилась, — приоткрыта.

Она делает глубокий вдох — нужно в туалет, но она готова потерпеть (пока что). Закусив губу, она оглядывается назад: дверь (сейчас) закрыта — и запускает видео.

На экране дверь продолжает открываться — именно это движение, должно быть, заставило камеру начать запись. Коридор за ней почти тёмный, но в дверном проёме стоит призрачная фигура — тень на фоне, бледные оттенки серого вместо чёрного, голова повёрнута в сторону кровати Дженны.

Это женщина. На ней пижамная майка и шорты, волосы всклокочены, глаза светятся тем же нервирующим чистым белым.

Мать Дженны.

Она входит медленно, маленькими шаркающими шагами, — пока не встаёт у изножья кровати.

Дженна, затаив дыхание, смотрит широко открытыми глазами на жуткое — и тревожащее — изображение матери, разглядывающей её. Наблюдающей за тем, как она спит.

Медленно мать нагибается, кладёт руки на кровать, ладони ложатся в нескольких сантиметрах от бесформенного кома ног Дженны. Осторожно — как будто боясь разбудить спящую дочь — она взбирается на кровать: бледная кожа мерцает белым в ночном видении камеры, волосы — клубок теней. Продвигается выше, пока голова не оказывается вровень с Дженниной, — и замирает рядом с телом под одеялом.

— Она спит со мной? — шёпотом произносит Дженна вслух, не зная, как к этому относиться. Неужели это всё время была мать? Пробиралась к ней, чтобы писать жуткие записи в дневник — имитируя почерк Наны?

Видео обрывается, и Дженна быстро тянет курсором и открывает второй файл. У неё уже есть представление о том, что она увидит.

Второй ролик — странное зеркало первого. Мать осторожно скатывается с кровати, встаёт и поворачивается лицом в сторону камеры.

Взгляд Дженны скользит к временной метке на видео: 4:35.

Мать пролежала с ней всего час, и Дженне вдруг становится стыдно — стыдно за то, что подозревала мать в такой жестокости, как написать те слова в её дневнике; стыдно, что подглядела за её уязвимостью, за её очевидной, отчаянной потребностью в утешении. Убитая горем, мать приходила полежать рядом с дочерью — найти хоть какое-то временное успокоение от того, что терзало её сознание в последнее время.

Дженна закрывает ноутбук. Ей надо готовиться в школу, а когда она увидит Эстер — она уже решила — то солжёт.

Скажет, что камера ничего не записала.

Что ночью ничего не происходило.

— Ну и попробуешь снова, — объявляет Эстер, когда Дженна сообщает ей о провале их эксперимента.

— Не уверена, что хочу, — говорит Дженна. Они сидят в столовой, ковыряя казённую сырную пасту и вялые стручковые бобы. — Это меня немного пугает.

Эстер пожимает плечами. — Больше, чем призрак твоей мёртвой бабушки, пишущей записки в твоём дневнике? Говорящей, что твой папа в аду и всё такое? Вот что бы меня пугало.

— Думаю, мама чувствует себя виноватой из-за его самоубийства, — говорит Дженна, обнаруживая, что думает об отце больше, чем когда-либо. — В каком-то смысле, мне кажется, Нана обвиняла её… обвиняла нас обеих в том, что он сделал. Однажды они поссорились, года два назад, я слышала, как Нана именно так и сказала: что он был бы жив, если бы никогда не женился на маме.

— Дружище, это ужасно.

Дженна кивает и отодвигает поднос.

— Ну, если так, — говорит Эстер, задумчиво жуя стручковый боб, — и если предположить, что это твоя бабушка пишет те послания — по-моему, тебе не стоит больше иметь с этим дело. С дневником, я имею в виду.

— Почему? Ты говорила, что это круто.

— Это было, когда я думала, что старушка общается с тобой, потому что скучает по тебе или что-то в этом роде. Но если судить по посланиям? — Эстер проглатывает боб с гримасой. — Мне кажется, она по тебе не скучает. Мне кажется, она злится.

На следующее утро Дженна с нетерпением записывает свой сон.

Ей снова снился медведь. Но на этот раз он был не в пещере, а заперт в огромной клетке. Ревел от бессилия, бил лапами по толстым металлическим прутьям. Сама клетка стояла глубоко в болотистой топкой местности, и в отдалении бушевало большое море — за пределами её видимости. Дженна стояла снаружи клетки, наблюдая за метавшимся животным, огорчённая тем, что не может придумать, как его освободить. Никакой двери. Никакого замка. Только толстые чёрные металлические прутья.

Дженна подошла к клетке, просунула руку между прутьями.

Медведь подошёл к ней, понюхал пальцы, прижался огромной головой к её ладони. Дженна послушно почесала его. — Папа?

Желая освободить его и вновь прибегнув к причудливой логике сна, Дженна поняла, что может помочь ему выбраться. Что она, пожалуй, может откопать ему выход.

Зная, что должна попытаться, она принялась яростно скрести землю, вырывая огромные куски сырой земли и травы с корнями с невозможно мощными взмахами. Копала глубже и глубже, пока не добралась до кусков белого камня, залегавших далеко под поверхностью. Зная, что нужно идти дальше, она продолжала — вытаскивала белые камни и бросала их за собой, нараставшей кучей, — прокапывалась всё глубже в землю, пока не ушла так далеко вниз, что уже не могла видеть солнца над головой. В этот момент она уже не знала: приближается ли к медведю — или всё дальше уходит от него.

Обессиленная, она обернулась и взглянула на большую кучу белых камней — и вдруг поняла, что это вовсе не камни, а кости. Сонная логика негромко, спокойно сообщила ей: это человеческие кости.

Не мешкая, без рассуждений, она начала складывать кости — как пазл, раскладывая их ровно на полу этого туннеля — этой пещеры, — который она сама вырыла.

Ноги. Ступни. Рёбра. Череп. Руки.

Череп, заметила она, был беззубым.

В глубине сердца, глядя на этот скелет в человеческий рост, она знала: это её отец. Давно мёртвый и погребённый. Плоть сгнила без следа.

Сверху донёсся рёв. Дженна бросилась назад, посмотрела вверх — к отверстию: бесцветное небо глядело на неё, как незрячий глаз, — а потом у рваного края дыры появилось лицо.

Нана.

Она в чёрном и ползёт на четвереньках — как паук. Вдали раскатился гром, и с туч сорвался леденящий душу крик — будто само небо терзалось разорванными молниями. Крики не умолкали, буря над головой разрасталась, и Дженна в ужасе смотрела, как Нана снуёт по краям туннельного входа, сталкивая вниз камни и груды земли. Сверху посыпалась земля, закрывая туннель, погребая Дженну в холодной темноте. Хороня её вместе с отцом.

Пока земля смыкалась вокруг, и дышать становилось всё труднее, и давление на грудь и лёгкие неуклонно нарастало, Дженна обнаружила, что не огорчена и не напугана.

В каком-то смысле она была счастлива.

Проснувшись и жадно вдыхая свежий воздух, Дженна почувствовала тошноту от своего сна. Голова раскалывалась, в желудке булькало и жгло — будто она была на грани рвоты. Она думала, не началась ли у неё простуда или грипп. Всё тело ныло, нос заложен, глаза горели от усталости.

И всё же, сквозь усталость и недомогание, она медленно тянется за дневником и ручкой на тумбочке, с помощью ленточки находит следующую чистую страницу.

Однако, когда она открывает её, обнаруживает, что кто-то уже написал на пустом месте, где она собиралась записать свой сон.

Я иду за вами обеими.

Нана ждёт.

А чуть ниже — нацарапано наспех: МЫ ВСЕ ЖДЁМ.

Дженна с отвращением роняет книгу на пол — будто подняла её и обнаружила, что та кишит муравьями или пауками. Потом — вспомнив о своих мерах предосторожности — поворачивает голову к камере в книжной полке, к ноутбуку на столе.

За компьютером Дженна кликает по новому видеофайлу, записанному ночью. Как и в предыдущем ролике, её встречает застывшее изображение её спальни, погружённой в жуткие оттенки серого. Смазанное движение у края кровати — пальцевой росчерк, искажение реальности.

Она запускает файл.

На видео Дженна видит себя.

Она стоит у собственной кровати в просторной футболке — чуть бледнее обнажённой кожи лица, рук и ног. Берёт дневник, открывает его и начинает писать. Проходит несколько мгновений — она кладёт дневник обратно на тумбочку. Полностью поворачивается и быстро идёт через комнату, мимо изножья кровати, к комоду. Оказавшись там, замирает на мгновение — будто о чём-то думает. Потом открывает музыкальную шкатулку и смотрит, как кружится балерина.

Затем, в мгновение ока, голова её поворачивается.

Она смотрит прямо в камеру.

В ужасе Дженна наблюдает, как она сама медленно движется к камере — шаг за шагом. Подходит достаточно близко, чтобы весь кадр заполнила её голова — белые глаза светятся вокруг расширенных зрачков, мерцающих серебряных бассейнов. Бледно-серая кожа — больная, трупная, спутанные волосы — клубок чернильно-чёрных змей. Она смотрит в объектив — словно не в камеру, а на саму себя — и Дженна на мгновение замирает без дыхания, глядя в ответ в собственные пустые глаза.

Потом та, что на видео, чуть наклоняет голову, белые глаза широко распахиваются.

И улыбается.

Дженна прикрывает рот ладонью, сдерживая крик, и уже готова захлопнуть ноутбук, когда та, что на видео, отступает от камеры — движения теперь дёрганые, судорожные, будто видеофайл повреждён, из него пропали доли секунды, и изображение её тела рывками носится по комнате.

Переведя дыхание, борясь со слезами, Дженна только теперь замечает фигуру в кровати, лежащую неподвижно, пока девочка на видео мечется по полу спальни. Это силуэт спящего человека.

Лицо, выбившееся из-под скомканного одеяла, покоится на ослепительно белой подушке.

Её лицо.

Прежде чем она успевает начать рационально объяснять, как их оказалось двое, та версия её, что движется по комнате, вдруг останавливается у изножья кровати. Потом — теми же дёргаными движениями — приседает низко: колени сгибаются, как паучьи ноги, тело неправдоподобно близко к полу.

И ползёт под кровать.

Последнее, что Дженна видит на видео, — это её собственные ноги, исчезающие, словно проглоченные.

Когда она выходит из комнаты на завтрак, Дженна почти не удивлена, не найдя мать уже за столом — улыбающуюся ей над чашкой дымящегося кофе, спрашивающую, не предпочтёт ли она овсянку или хлопья.

Она бросает взгляд на закрытую дверь материнской спальни в конце коридора и думает, какое кошмарное видение ждало бы её, войди она посмотреть.

Груда костей? Огромный паук? Что-то ещё?

Что-то такое, что свело бы её с ума?

Вздохнув, Дженна садится за стол и заставляет себя съесть банан и йогурт.

За едой она ставит на стол маленькую куклу, которую нашла под своей кроватью.

Кукла была зажата между деревянными рейками каркаса кровати и пружинным основанием под матрасом. Она не нашла её раньше, потому что, проверяя под кроватью на предмет призраков и монстров, не потрудилась посмотреть наверх.

Кукла сшита из грубого холста и пахла, как показалось Дженне, мочой. Глаза — потускневшие золотые заклёпки, серёжки, которые, как думала Дженна, она потеряла несколько месяцев назад. Рот — красным крестом-стежком, приклеенные волосы — редкие и настоящие. Того же цвета, что и её собственные.

Дженна вспорола голову по расходящемуся шву — из любопытства, что за твёрдые, бугристые предметы прощупываются под тканью. Оказалось — молочные зубы. Шесть штук. Наверняка утверждать она не могла, конечно, но почти не сомневалась, что это её зубы. В детстве к ней частенько наведывалась Зубная фея — оставляла под подушкой по доллару, не задавая лишних вопросов.

Закончив завтрак, она достаёт из шкафчика большой горшок и ставит его на кухонную стойку. Кладёт внутрь куклу (молочные зубы убирает в ладонь — решает положить их в шкатулку с украшениями на хранение), потом находит в кладовке жидкость для розжига — большой пластиковый жёлтый флакон, который они иногда используют, чтобы разжечь угли на маленьком гриле на заднем дворе.

В ящике для всякой всячины она находит коробок спичек.

Мурлыча себе под нос, Дженна пропитывает куклу жидкостью для розжига, потом чиркает спичкой и бросает её в горшок. Не забывает включить вытяжку над плитой, чтобы вытянуть большую часть дыма, — но когда кукла начинает гореть, открывает ещё и кухонное окно, не желая запустить пожарную сигнализацию.