ПРИЗРАК

ФИЛИП ФРАКАССИ

Последний подарок.

Он завёрнут в чёрную бумагу с тиснением из серебряных лунных циклов, перевязан блестящей нитью, завязанной небрежным бантом. Держа коробку в маленьких руках, Дженна смотрит вверх на свою бабушку, которая невозмутимо сидит среди нескольких задержавшихся родителей, сжимающих пластиковые стаканчики с дешёвым вином. Горстка юных девочек скучает и ёрзает, наблюдая, как Дженна распаковывает подарки. Мать Дженны стоит в стороне, скрестив руки, с натянутой улыбкой на лице — будто нервничает.

— Это от меня, — говорит Нана, затягиваясь сигаретой и игнорируя косые гримасы некоторых родителей, каждый из которых наверняка взвешивает, стоит ли заводить с пожилой женщиной разговор о вреде пассивного курения.

Дженна, сидящая на ковре в гостиной со скрещенными ногами, улыбается бабушке. — Спасибо, Нана, — говорит она.

Старуха кивает и хмурится. — Это не очередное платье, уж это я тебе могу гарантировать.

Взгляд Дженны инстинктивно скользит к матери — как раз вовремя, чтобы заметить, как её лицо каменеет, а глаза на мгновение опускаются вниз. Дженна уже открыла три новых платья, все до единого она обожала. Ей исполнилось одиннадцать лет. В следующем году она покинет среднюю школу ради юниор-хай, что было практически то же самое, что старшая школа.

Одежда — это необходимость.

В дополнение к платьям ей достались совершенно идеальные балетки золотистого цвета и потрясающие туфли «Мэри Джейн» вишнёво-красного цвета с кожаным ремнём в тон. Ей не нравится, что Нана заставляет мать чувствовать себя виноватой за то, что та дарит новые платья, — тем более что именно их она и просила. Собственно, только их.

Подруги в основном подарили украшения — серёжки, браслет с подвесками, набор изящных заколок, украшенных искусственным жемчугом. Её лучшая подруга Эстер, всегда жаждущая удивить, подарила ей шкатулку для украшений из красного дерева, которая при открытии играла музыку и открывала взору кружащуюся балерину. Мать Эстер, захлёбываясь от гордости за то, что нанесла «нокаутирующий удар» лучшего подарка, объявила, что это «Марш деревянных солдатиков» русского композитора, чьего имени она не могла вспомнить.

— Чайковский, — произносит Нана сквозь завесу дыма. — Покончил с собой при помощи яда, но писал прекрасную музыку.

— Мама, пожалуйста, — нервно говорит мать Дженны, избегая зрительного контакта с остальными родителями.

Несколько девочек хихикают в ладошки.

Нана лишь пожимает плечами — как всегда, когда её одёргивают.

Несмотря на свой возраст (Дженна не знала его точно, но смутно помнила, что года три-четыре назад упоминался какой-то восьмидесятый день рождения), она была внушительной женщиной. Маленькая, худая, костлявая, но с позвоночником прямым как шест и жёсткими серыми глазами под стать блестящим серебряным волосам (всегда безупречно уложенным в зачёсанном назад стиле, который заставлял Дженну думать о диснеевских злодейках, хотя она никогда в жизни не призналась бы в этом).

Дженна ещё мгновение изучает подарок, затем осторожно освобождает завязанный вручную бант. Кончиками пальцев она легко проводит по тиснёным лунам, прекрасно зная о любви своей бабушки к звёздам, о которых та однажды сказала Дженне: «Они открывают все тайны вселенной — нужно лишь уметь их читать». Помимо изучения звёзд (о чём она неоднократно сообщала Дженне, называя это астрологией — слово, которое Дженна никак не могла запомнить), Нана любила предсказывать судьбу с помощью колоды особых карт. Любимой из них у Дженны была та, что называлась «Императрица» — женщина на картинке казалась такой могущественной с откровенным нарядом, рогами из волос, золотым скипетром. Но Дженна находила её и красивой. Той женщиной, какой ей хотелось бы стать, когда вырастет, — сексуальной, да. Но сильной.

Перевернув коробку (слишком тонкая для обуви, слишком тяжёлая для ремня), она разрывает бумагу по аккуратно заклеенному шву и обнаруживает чёрную картонную коробку. Переворачивает её обратно, лицевой стороной кверху. Ещё один полумесяц — на этот раз золотым тиснением на крышке — смотрит на неё. Заинтригованная, Дженна снимает крышку… и сначала её сердце падает.

Книга?

Мгновенно испугавшись, что произнесла это вслух, она быстро смотрит на бабушку: та изучает её холодными, безразличными глазами, чёрная водолазка и нимб сигаретного дыма придают её бледной голове почти отделённый от тела вид. У Дженны вспыхивает мгновенное воспоминание о пузатой парящей голове Великого и Ужасного Гудвина. Всего и нужно, что огонь из ушей. Дженна ощущает укол стыда и снова опускает глаза, чтобы рассмотреть подарок.

— Что это? — спрашивает Эстер с игривой лукавостью человека, знающего, что действо завершено: последний претендент не смог сравниться с победительницей этого года — той, что принесла музыкальную шкатулку с кружащейся балериной.

— Книга, — отвечает Дженна, изо всех сил стараясь вложить в ответ хоть каплю энтузиазма.

— Что за книга, милая?

Дженна смотрит на мать — её вроде бы невинный вопрос звучит пропитанным тревогой. Беспокойством.

— Это дневник сновидений, — объявляет Нана прежде, чем Дженна успевает вытащить его из коробки. — Кладёшь его рядом с кроватью, пока спишь. Когда просыпаешься, записываешь свои сны, пока не забыла. Там есть и справочник, в конце, — он объясняет, что они означают.

— Здорово! — говорит Дженна с искренним воодушевлением, и на этот раз оно настоящее. Она отгибает слой чёрной папиросной бумаги и разглядывает обложку.

Книга большая, почти как словарь. Обложка из чёрной кожи, без названия. Без слов вообще. Зато есть рисунки, вырезанные в коже. Замысловатые, прекрасные рисунки: пара больших рук, держащих песок, что просыпается сквозь сложенные ладони; змея, кусающая собственный хвост; большой закрытый глаз в центре; звёзды, луны, планеты…

Дженна приподнимает обложку и видит аккуратную надпись, написанную в центре первой чистой страницы.

Дженне,   Когда ты видишь сны — снись мне.   Нана

— Она прекрасна, — говорит Дженна, часть её хочет тут же перелистать книгу, почувствовать толстые страницы, прочитать значения разных символов снов…

Но подруги уже встали, нетерпеливые и готовые к части торжества с тортом и мороженым — последней трапезе, после которой вечеринка официально закончится и можно будет ехать домой мечтать о собственных детских днях рождения и чудесных подарках, которые им останется только ждать.

Дженна осторожно убирает книгу обратно в прочную чёрную коробку, не в силах отвести от неё взгляд.

— Дженна? — зовёт мать. — Ну, пойдём задувать свечки.

— Хорошо, — отвечает та и начинает складывать тонкую папиросную бумагу обратно поверх обложки — и вдруг замирает.

Тиснёный глаз в центре — тот, что, она была бы готова поклясться, секунду назад был закрыт, — сейчас широко открыт. Как будто смотрит на неё.

Как будто видит её впервые.

Решив, что просто неправильно рассмотрела с первого раза, Дженна отгоняет холодок, поднявшийся по позвоночнику при виде открытого глаза. Послушно накрывает его бумагой, водворяет картонную крышку на место, а затем идёт на кухню есть торт с мороженым вместе с подругами.

Она не замечает, что Нана смотрит ей вслед, когда она проходит мимо стола, — редкая улыбка вьётся на губах старухи.

Поздно тем же вечером Дженна лежит в постели, перелистывая внутренние страницы своего нового дневника, когда бабушка заходит попрощаться.

— Я не умею выбирать подарки маленьким девочкам, — говорит Нана, присаживаясь на край кровати с чопорностью нахохлившейся вороны. — Мой Томас всегда ненавидел получать одежду на день рождения.

Дженна улыбается — она привыкла к тому, что старуха говорит о нём именно так: Мой Томас .

Никогда — твой отец  или мой сын . Почти всегда — и особенно когда обращалась к матери Дженны — просто: Мой Томас .

— Книга тебе нравится? — спрашивает она.

Дженна кивает. — Я читала описания. Ты знала, что в снах лошадь символизирует силу? А выпавшие зубы означают тревогу?

— Верно, — говорит Нана, фыркнув. — Но это лишь часть, Дженна. Всё нужно рассматривать в контексте.

Дженна смотрит на неё мгновение, сдвинув брови. — Что ты имеешь в виду?

— Например, — произносит Нана с лёгким вздохом, — лошадь в метель может означать стойкость, что могло бы символизировать обретение сил для достижения своих целей в жизни. Но лошадь, что бьёт тебя копытом в лицо, дробя все эти маленькие косточки, — она проводит холодным пальцем вдоль переносицы Дженны, — ну что ж, это могло бы означать нечто совсем другое.

Дженна морщится при мысли о своём сломанном лице, раздосадованная тем, что Нана говорит такие ужасные вещи, но любопытство вынуждает её продолжать. — Например?

Старуха пожимает плечами. — Например, что у тебя нет сил идти дальше, — говорит она, серые глаза неотрывно смотрят на внучку.

Дженна закрывает книгу, водит пальцами по рельефным рисункам на кожаной обложке.

— Чуть не забыла, — говорит Нана. — Ещё один подарок, прежде чем я уйду.

Она достаёт из клатча изящную ручку — тёмное дерево корпуса, серебристая и яркая отделка. — Хорошая вещь: из тех, что заправляют чернилами, когда заканчиваются, а не выбрасывают. Хорошая ручка для твоего дневника.

Дженна берёт подарок, наслаждаясь тяжестью в ладони. Снимает колпачок, рассматривает блестящие чернила, покрывающие кончик пера. — Класс. Я сейчас же напишу своё имя. Там есть для этого страница.

Уголки губ Наны дёргаются, и Дженна не может понять: искренне ли та довольна или просто сдерживает злорадную усмешку. — Вот и напиши. А теперь обними бабушку. Давно пора всем спать.

Следующим утром Дженна просыпается, полная нетерпения перед школой, мечтая похвастаться одним из новых платьев. И только когда она уже встаёт, взгляд её цепляется за дневник сновидений на тумбочке. — Ой, блин, — говорит она, понимая, что в спешке не успела восстановить в памяти сны, которые, возможно, ей снились. Взяв себя в руки (и заставив себя забыть о школе и о том, какое именно платье надеть), Дженна садится на краю кровати, сжимает пальцы в кулаки, зажмуривает глаза и пытается вспомнить.

Через несколько секунд её веки резко распахиваются, и она хватает дневник вместе с чудесной новой ручкой с тумбочки. Быстро перелистывает начальные страницы (включая ту, где она написала своё имя, — аккуратный почерк окружён изображениями небесных танцующих фигур, которых она про себя называет ангелами) и добирается до первой чистой страницы дневника. Вверху написано дата , за которым следует тонкая линия. Она вписывает дату, а чуть ниже записывает то, что помнит из своего сна.

Я стою на берегу моря и наблюдаю, как с огромного серого океана накатывают гигантские волны. Слышу какой-то звук и оборачиваюсь — вижу высокую скалистую обрывистую гору. У её подножия — вход в большую пещеру. Я подхожу ближе к пещере и останавливаюсь, когда вижу, что издаёт этот звук.

Медведь.

Он огромный и чёрный как ночь. К тому же очень толстый — будто только что съел целую семью туристов. Я смотрю, как он медленно заходит в пещеру, и знаю: он идёт туда спать.

Дженна на секунду задумывается, подбирая нужное слово.

Впасть в спячку. Как на зиму.

Я продолжаю смотреть, пока он не исчезает внутри. Я уже собираюсь пойти следом, когда сзади слышу крик. Я быстро оборачиваюсь, испуганная, но не вижу ничего, кроме грохочущих волн океана.

Теперь мне кажется, что это, наверное, была птица. Вроде чайки.

Тут я замечаю, что мои ноги чешутся. Смотрю вниз и вижу — они сплошь покрыты крошечными паучками. Тысячи! Мокрый грязный песок движется — их так много. Как будто я наступила на их яйца и они вылупились прямо подо мной. Я вижу руку, вылезающую из песка, пальцы которой когтями пробираются сквозь пауков.

Я начинаю кричать.

И тут просыпаюсь.

Звучит странно, но, вспоминая всё снова, я думаю: а вдруг тот крик, что я услышала, был моим. Сны такие, правда?

Дженна прекращает писать, торжественно надевает колпачок обратно на ручку. Берёт на заметку — поискать «медведь» и «пауки» после школы. Сон ей неприятен, и ей интересно, что всё это значит.

Она закрывает дневник, кладёт его на незастеленную постель и чуть ли не бежит в ванную принять горячий душ.

Пока она приводит себя в порядок, решает надеть жёлтое платье.

Мать с крыльца провожает взглядом Дженну, идущую к углу. Это был первый учебный год, когда Дженне разрешили ходить к автобусу одной. Ступенька на лестнице самостоятельности, доставшаяся за прожитый год, — в совокупности с тем, что остановка находилась в квартале от их дверей, и с тем, что там всегда ждало несколько соседских детей, включая Эстер, которая уставилась на неё как дурочка, едва увидела Дженну в новом платье.

— Хороша, детка! — громко говорит Эстер — достаточно громко, чтобы пара других полусонных ребят ненадолго оторвалась от телефонов.

Дженна смеётся, потом вздрагивает. Ей не хотелось накидывать пальто поверх платья, а день разогреется ещё очень нескоро, но в семь утра ещё прохладно, даже для начала осени.

— Спасибо, — говорит она. — И ещё раз спасибо за шкатулку. Я её обожаю.