Холсты оставались нетронутыми те семь дней, на которые Клео Марш, заперев студию в Хакни, окунулась в лондонский смог. Закурив самокрутку, она приткнулась у автобусной остановки, тупо уставившись в туман. Утонувшая в овчинной шубе цвета корицы, на тонких, обтянутых белыми джинсами ножках, Клео издали напоминала выброшенный на бурый меховой коврик чупа-чупс. Длинные сиреневые волосы пропахли табаком и скипидаром.

Красный двухэтажный автобус прорвал туман светом желтых глаз-фар. Клео забралась наверх и свернулась в уголке на заднем сиденье. На часах было 11:30.

Два года назад она живо заинтересовалась бы маячившими в сереющем вареве фигурами, зарисовывала бы мелькавшие за бортом автобуса призрачные кляксы. А теперь ее светло-карие глаза почти не замечали окружающего мира. Автобус раскачивался и подскакивал на ухабах, а Клео, отвернувшись от окна, проматывала галерею в телефоне – светящийся скелет яркого когда-то будущего.

Ей только что исполнилось двадцать семь, но уже казалось, что с тех пор прошла вечность. К ее интерактивной инсталляции «Под нами» выстраивалась по Хейвард жадная очередь. Входя по одному в пустое пространство, зрители находили голые стены, пыльную темноту и непрекращающееся, искушающее шуршание под ногами. Выставка скрывалась под половицами.

Продвигающийся в пустоте зритель должен был поднимать каждую плитку, никогда не зная, что под ней окажется. Под каждой светилась неоновая кость: ноги, ребра, руки, позвоночник – из них складывался расчлененный скелет. Непрерывное поскребывание действовало на нервы, а добравшись до последнего люка, посетитель, уже ожидавший увидеть неоновый череп, находил под собой кривое зеркало, отражавшее его исковерканное лицо. Кое-кто из критиков счел это грязной шуткой, подделывающейся под искусство, другие находили там мораль, дающую зрителю живительную встряску. Клео попала в шорт-лист премии Ланнистер.

Звание «нового голоса на художественной сцене Лондона» оказалось немножко слишком для девчонки с квотерстоунского Тиссайда. Потеряв мать в двенадцать лет – зебра на переходе, несущаяся машина, рассыпавшиеся из сумки покупки, – Клео спасалась в искусстве, переливала боль на бумагу и холсты. Ее талант расцветал черной розой. Клео Марш и в колледже оставалась застенчивой, тусклой, зато работы у нее получались смелые и резкие. Ей ни к чему было то внимание, которое они привлекали, она жила ради процесса, ради остроты творчества.

Приступив к работе над следующей выставкой, она попала под пресс ожиданий. Нырнула в пропасть перфекционизма, начинала и забрасывала работы, объявляла и отменяла выставки. Прошло два года. Комиссионные иссякли. Утомленный агент от нее отказался. Творчество стало ей в тягость. Вся в сомнениях, в колебаниях, Клео уперлась в черную стену.

И тогда появилась Маргарет Поулер.

Они случайно встретились месяц назад на художественной ярмарке «Параллакс». С угрюмой завистью осмотрев полотна, Клео уже собралась уходить, когда ее задержала незнакомая женщина в туфлях на высоких каблуках, в твидовом костюме в мелкую клеточку. Она узнала Клео по сиреневым волосам, назвалась ее поклонницей и, обдавая душевным взглядом голубых, как льдинки, глаз, стала расспрашивать – не о работе, а о жизни. Как поживаешь? Как себя чувствуешь? Довольна ли жизнью? Не нужна ли помощь?

Когда выяснилось, что Маргарет – агент, Клео засомневалась. Она по опыту знала, что мир искусства – морская зыбь, разрезанная множеством плавников: одни акульи, другие дельфиньи. А выяснить, где чьи, можно только погрузившись на глубину.

Но Маргарет… такая понимающая. Такая сочувствующая. Когда она упомянула, что ее клиенты «проламывают стоящую перед ними стену», Клео почуяла в ней спасительницу. Обменялись рукопожатием, потом телефонными номерами, потом созвонились, Маргарет пригласила в свой офис в районе Фицровии обсудить комиссионные…

Клео вышла на остановке Тоттенхем-Корт-роуд и сразу затерялась в тумане. Отыскала дорогу через лабиринт Фицровии, нашла особняк и, изучив кнопки домофона, нашла 25. Она нажала на кнопку звонка и произнесла:

– Мне нужна Маргарет Поулер.

Замок щелкнул, хотя ответа не прозвучало. Запутавшись в дверях и лестницах из вестибюля, чувствуя себя в гравюре Эшера, Клео высмотрела стрелку, указывающую в подвал и спустилась по изогнутой лестнице; ее пластиковые «желейные» сандалии на каждом шагу издавали хлюпающий звук. В конце коридора щелкнула дверь. Из тени показалась безупречно уложенная платиновая прическа Маргарет.

– Клео! – позвала она. – Нашла меня?

Примостившись на краешке черного шезлонга, все еще погребенная в недрах своей овчинной шубы, Клео оглядывалась по сторонам. Больничная белизна студии напомнила ей лабораторию, откуда вынесли пробирки. Свет был беспощадно ярким, резким. Маргарет села за длинный никелированный стол, за спиной у нее побулькивал аквариум. В нем качались неестественно зеленые листья – словно развевающиеся волосы. Среди этой белизны яркие губы и ногти Маргарет так и бросались в глаза.

– Ну что, – начала Маргарет. – Как дела? Принесла ли плоды новая студия?

– Грунтую холсты, – сказала Клео.

– Замечательно. Готовишь для?..

– Больше ничего. Грунтую холсты.

– Ну, и чудесно. Еще немножко поднажать, и потечет сок. Это очень ко времени, Клео. Помнишь того коллекционера? Шишку из фармпромышленности? У него шикарное новое помещение, которое так и просит чего-нибудь от Клео Марш. Ну вот, стоило назвать твое имя, и третьего декабря он будет…

– Маргарет, – перебила Клео, совсем утонув в овчине. – Знаешь, как называется моя новая работа? Я назову ее «Пялься в пустоту десять часов в день, хрен высмотришь».

– О, замечательно! Как считаешь, когда ее можно будет показывать?

– Я пошутила. – Клео покусала губу, повертела кольцо на пальце – золотое, бесценное, наследство покойной мамы. – Я обдумала твое предложение и скажу честно: рано. Я перехожу от инсталляций к маслу и…

– Ты рассказывала. Воображаю, как это волнительно…

– Просто это так трудно, – вздохнула Клео. – Будто выжимаешь остатки пасты из тюбика: вся студия забита наполовину законченными холстами, которые так недописанными и останутся. Стоят там, как брошенные дети.

– Я знаю отличное место…

– Я уже меняла студию, Маргарет. Вся беда здесь. – Он постучала по груди, там, где сердце. Потом по голове: – И здесь.

– Там есть бассейн.

– Прости?

– В резиденции – там в садике есть бассейн. Это очень спокойное пространство, Клео. Очень тихое, очень вдохновляющее.

Клео откинулась на шезлонге, не в первый раз отвлекшись на внешность своего будущего агента. Она, хоть убей, не сумела бы определить ее возраст. Платиновый боб словно зачерпнули и добавили рядом пригоршню зачесанной набок челки, напоминающей замерзшую волну. Кожа блестела, как у фарфоровой куколки. Даже в этом резком белом свете Клео не различала ни морщинок, ни следов подтяжки. Но в глазах-льдинках светились ум и опыт. Моложавые шестьдесят или состарившиеся до времени сорок? Пластический хирург у нее, должно быть, волшебник, решила Клео.

– Старый семейный дом всего в часе езды от Лондона, – продолжала Маргарет. – Я получила его по наследству и не представляла, зачем он мне нужен, вот и превратила в студию. Когда кому-то из особых клиентов нужно место, приглашаю попользоваться, сколько необходимо. Так я отчасти возвращаю долг, хотя, признаюсь, и сама на этом кое-что выгадываю – обычно выставку. Там уже есть все, что требуется: мольберты, краски, натянутые холсты, даже гончарный круг.

– Керамикой я не занимаюсь.

– Тебе придется перевезти только саму себя, – словно не услышав, продолжала Маргарет. – И захвати купальник, вдруг захочется окунуться. Ты же умеешь плавать?

– Скажем так, на воде держусь.

– Замечательно! Под конец и думать забудешь о каких-то там блоках. Сама увидишь.

Маргарет залезла в стол, вытащила из запертого ящика фотографию в рамке. Улыбнулась снимку, мягко, со свистом выдохнула носом и передала его Клео.

За столом Маргарет тихо булькал аквариум. Раскачивались, изгибались зеленые листья. Клео утонула в фотографии: в длинном сумрачном саду сиял плавательный бассейн. Она перенеслась из белых стен кабинета Маргарет Поулер туда, в безмятежную прозрачную воду, светлую и прохладную, как огуречная мякоть. Потом заметила у бассейна дерево с украшенными разноцветной листвой ветвями.

– Сейчас там никто не живет. – Голос Маргарет разорвал пелену чар. – Весь твой, если захочешь.

Клео вернула ей фото. В глазах еще стоял блеск воды.

– Сколько?

– Что за вопрос? – рассмеялась Маргарет. – Живи даром. Считай, это мое тебе спасибо. Благодарность за веру в меня как агента. То есть если я тебе еще нужна.

Клео задумчиво кивнула. Взвешивая предложение, она чувствовала на себе тяжесть ледяных глаз.

– Предположим, за неделю ничего плохого не случится.

– Ничего плохого, Клео, – улыбнулась ей Маргарет. – Кроме хорошего. Ты мигом выжмешь этот самый сок творчества. Почувствуешь себя новой художницей. Заново рожденной. Обновленной. У тебя следующая неделя занята?

Послушав, как поскрипывают по коридору пластиковые сандалии Клео, Маргарет вернулась за свой стол. Сунула фотографию обратно в ящик, сменила шифр на замочке, повернулась к аквариуму и окунула в воду гладкий бледный палец. По безупречному лицу скользнула мягкая улыбка.

Ясным морозным ноябрьским вечером, почти ровно в девять, Клео, зажав сигарету в опущенном уголке рта, волокла чемодан по гравийной дорожке. Уже дорога от Лондона погрузила ее в уныние. Поезд с вокзала Виктория опоздал, заказанное в Мидуэй такси высадило ее на Валериан-вэй.

– Силвервид, – буркнул водитель, – это тупик.

При виде улицы у нее упало сердце: один за другим тянулись черные, безмолвные дома – подделка под Тюдор, выстроенная в пятидесятых, и стена голых деревьев в конце улицы. Зимний воздух задумчиво, недобро гудел.

Перед входной дверью номера 25 она впервые за этот день рассмеялась. На тронутом мхом камне, на табличке «под старину» читалось: «Приют Пегги»[1]. Выдохнув облачко пара, она повернула ключ в двери.

Сердце совсем упало, когда она вошла в голую квадратную прихожую. Впереди матовое стекло окна, справа дверь – помещение давило, как тюремная камера. Толкая дверь из прихожей, она готовила себя к худшему.

Клео пошарила по стене. Щелкнул выключатель, трубки ламп замигали, налились теплом, затрещали. Студия осветилась белым.

В просторном, воздушном помещении уныние отступило. Она ожидала темноватую, душную гостиную, а обстановка внутри словно спорила с псевдотюдоровской скорлупой. Снабженная широким квадратным верхним светом, угловая студия манила живым теплом. На полках выстроившихся вдоль стен шкафов хранились всевозможные краски: акриловые, масляные, восковые, гуашь… Свернутые в рулоны холсты, банки с растворителями, рядом с длинным невысоким шкафчиком для папок немало попользованный гончарный круг. Клео вспомнилось обещание Маргарет: все, что требуется…

Угол занимала белая кухонька: плита, холодильник, пачка полотенец на столешнице. Оставленные прежними гостями пятна краски на полу, застывшие и забытые цветные брызги. Обходя стоявший посередине студии мольберт, Клео скользнула глазами по винтовой лестнице, ввинтившейся в верхние комнаты. Голова пошла кругом от кружения ступеней, и она снова обратила взгляд к студии. За кремовыми кружевными занавесками плясали, окрашивая ее кожу, прозрачные зеленые блики.

Клео раздвинула занавески и отворила дверь во дворик, омытый светом сказочного бассейна. С тихо стукнувшим сердцем ступила на настил. Бассейн тянулся по всей длине сада: сто футов в длину, двадцать в ширину, на дальнем конце стальная лесенка-трап. Края его, как рама зеркало, обрамляли каменные плиты, обтесанные и тронутые мхом. Вода манила прохладной светлой зеленью цвета огуречной мякоти.

О чем не упомянула Маргарет – и что не попало на фото – это высокая стена кипарисов по краю сада. Их тени обрывались у края воды, словно им запрещено было вторгаться в бассейн.

Клео опустила в воду руку, попробовала, холодна ли. Поверхность раздалась с освежающим плеском. Вытерев руку о мех шубы, она прошла к дальнему концу бассейна и остановилась у скелета высокого боярышника. До костей обглоданный стихиями, он раскачивал цветными лоскутами, наколотыми на колючки ветвей. Клео смотрела, как колеблются под ветерком яркие ленточки, упивалась оттенками и фактурой: брезент, кожа, нейлон, кружево, хлопок, мех, лен и шелк… Ветер усиливался, ветви тихонько потрескивали. Покорившись зову мерцающей воды, Клео направилась в дом переодеваться.

Вернувшись в черном купальном костюме, она прошла по камням на краю, спустилась по лесенке и окунулась в воду. Она думала, что спускается на мелком конце, и готовилась твердо встать на ноги. А вместо того ушла в глубину. Глубже и глубже. Зажмурив глаза, слыша удары крови в ушах, она наконец коснулась дна. Оно ушло от толчка брыкающейся ноги, а Клео в кольце пены вынырнула на поверхность, отплевываясь и бранясь на неожиданную, потаенную глубину бассейна.

Паника растаяла от уютного тепла в крови. Бассейн ласкал тело. Клео плыла на спине, глядя на звезды. Кожа звенела, отзываясь новой энергии. Она согнула локти, перевернулась на живот. Ноги не разбрызгивали воду, она лежала невозмутимая, гладкая, как шелк.

Взбодрившись после двадцати заплывов и решив, что после такой разминки заслужила сигарету, Клео выбралась по лесенке на настил и заглянула в свое мерцающее отражение. Лицо в воде блестело, точно белое яблочко. Укусы ноябрьского морозца загнали дрожащую Клео в дом. Завернувшись в полотенце и чуть отогревшись, Клео закурила самокрутку и приступила к изучению кухонного уголка. Под бутылкой пино-нуар обнаружилась ламинированная карточка: «Добро пожаловать в Приют Пегги». Ниже правила, что делать и чего не делать в бассейне, телефон Маргарет и короткий абзац озаглавленный «О боярышнике».

«За годы у гостей сложилась традиция – прикалывать на ветки боярышника что-то из личных вещей. Не стесняйся тоже оставить памятку о себе.

Твори, вдохновляйся, преображайся!

Маргарет»

Клео отбросила картонку в сторону, откупорила пино-нуар и, запрокинув голову, стала пить из горлышка. Разгоряченная купанием под звездами, она сквозь колеблющуюся занавеску взглянула на боярышник. Новая надежда согревала сердце.

Чистый холст. Новое начало. Возрождайся, Клео Марш!

Она рано проснулась в спальне без окон. Наверху осматривать было почти нечего: только стерильная ванная комната и маленькая площадка перед темной дубовой дверью. Клео попробовала дверную ручку из темной меди – чувствовала, что заперто. Все здесь подсказывало гостям держаться внизу.

Шлепая босыми ногами по прохладным металлическим ступенькам, она спустилась по винтовой лестнице. В гостеприимной студии легко дышалось, кровь согревалась так, будто бассейн перелился в дом.

Клео открыла дверь внутреннего дворика, дохнула паром в морозный ноябрьский воздух. Разглядывая окружившие сад кипарисы, тянувшиеся в небо кончиками пальцев, она словно потерялась во времени и пространстве – вышла из студии в сад, как в другой мир, в другую истину, в другие возможности.

Здесь, в сердце северного Кента, ее окружали дома, но она не чувствовала любопытных глаз соседей, не слышала уличного шума и… это ей, конечно, чудилось – не ощущала солнца. Но бассейн и тенистый сад оставались темными, как сама земля, солнечные лучи едва сочились сквозь высокие кипарисы. Чувствуя себя заброшенной на необитаемый остров, но согреваясь ощущением свободы, Клео уступила зову бьющегося сердца. Сбросив с себя свою шубу, она промчалась по настилу и прямо в пижаме прыгнула в воду. Закачалась буйком на колыхнувшейся от ударов ног густой, как желе, воде, заглянула в глубину. Посредине бассейна виднелась решетка стока, металлическая спираль величиной с водопроводный люк.

Затерявшись взглядом в витках решетки, в ласке тихой воды, Клео вся звенела от прилива сил. Упершись ладонями в камень облицовки, она подтянулась из воды и метнулась в студию, отвечая так долго не прорывавшемуся призыву – внезапному желанию творить.

Устроившись на табурете перед пустым холстом, с кистью в руках, раскладывая краски, Клео чувствовала, как в голове становится пусто. Мгновенье минуло. Толчок, данный бассейном, иссякал, как сохнущие на настиле следы ног. Нарастающий ужас накрыл ее мраком. Черная стена последовала за ней из города и в это убежище. Чувствуя, как смыкаются стены студии, Клео вытерлась, оделась, прихватила фотоаппарат и вышла из дома.

Вчера вечером, подъезжая, она почти не обратила внимания на соседний обветшалый дом. Отделенная от номера 25 постройка показалась Клео похожей на детский рисунок: гладкий серый кубик с четырьмя квадратными окнами и дверью ровно посередине. Она подняла камеру, щелкнула и сделала приближение, гадая, кто живет в таком угрюмом сарае.

Даже при дневном свете Клео слышался мрачный гул, словно затекавший на улицу от тупика дороги. Она направилась дальше по Силвервид, пролезла через ограждение и ступила на тропинку в лес. Спутанные ветви переплелись над головой, загородив солнце. При каждом ее шаге они раскачивались, потрескивали, словно растревоженные неощутимым ветром. Клео остановилась в темноте. За тропинкой землю лизали просочившиеся сквозь заросли терновника тени. А вот и воздух ожил, застучал, зацокал барабанной дробью ветвей.

Тропу впереди чернилами заливала водянистая тень. Клео невольно поджимала ноги, словно спасаясь от когтей подступающего прилива. Нарастающие щелчки пробрали ее мурашками. Клео бросилась назад по тропе, добежала до ограды и обернулась. Если там и были какие тени, солнце их разогнало.

Оставив лес за спиной, Клео прошлась до другого конца улицы. Пока фотографировала дома, в душу закрадывалось чувство, что и ее саму изучают. В окне верхней спальни дома 22 маячила настороженная тень. Шевелились занавески. Ее фотоаппарат щелкал. Что за место здесь такое? Под мигающим фонарем у начала улицы она задержалась перед цветами, отмечающими место аварии. В глазах Клео Марш побуревший букет словно передавал суть этого мрачного пригорода: темное чувство потери, сосущее ощущение распада.

Метнувшаяся тень заставила ее подскочить. Черное пятно упало с неба, закричало: ак-ак! Большая черная галка примостилась на верхушке фонарного столба.

Клео отступила, навела резкость и щелкнула. Под взглядом серебряных глаз в нее закрался холодок, словно кто-то выкрал из сердца мгновение жизни. Галка, взмахнув крыльями, с криком «ак-ак» ушла в небо. Клео проводила взглядом растворившуюся в лесу черную точку. Призрак озноба отступил от нее. Клео нервно хихикнула. Здесь даже от птиц мурашки по коже! Поскрипывая пластмассовыми сандалиями, она вернулась в свою гавань – в Приют Пегги.

В студии она пересмотрела утренние снимки, пробуждая в себе непривычные, темные ритмы Силвервид-роуд. Развалюха по соседству. Тень за занавеской. Галка на верхушке мерцающего фонаря…

Клео взад-вперед прокручивала фотографии. Какая-то мысль толкалась в ней, сдвигая толстую черную стену. Она представила себе выставку – тени предместья, почерпнутые на Силвервид…

Она установила планшет рядом с мольбертом. На экранчике светились памятные цветы, над ними сидела галка. С карандашом в руке она приступила к холсту, резкими движениями кисти набросала силуэты. Мазки краски. Ток крови. Клео возвращалась к жизни.

К восьми вечера она с кистью в руке отошла от мольберта. По холсту, словно кости вдоль дороги, были разбросаны пышные останки увядшего букета, их стерегла растрепанная галка. Клео наклонилась подписать работу. На потолочном окне темнели капли дождя.

Ливень усиливался, совсем затянул верхнее стекло. Клео обернулась к садику: сияющий бассейн, перекрученные лохмотья на боярышнике.

Брошенный на милость подступающей бури, беззащитный бассейн оставался невозмутим: безмятежная, стеклянная, неподвижная вода. Она отперла дверь во дворик, посмотреть вблизи. И сразу отпрянула. Дверь распахнулась, и буря всей мощью ворвалась в студию.

Попадало все, что стояло. Опрокинулся, отлетел в сторону табурет. Завалился мольберт. Разлетелись листы бумаги. Сиреневые волосы взбил ветер. Клео боролась с дверью, ее били по лицу надувшиеся занавески. Развернувшись, она кинулась к упавшему мольберту.

Опоздала. Клео подняла с полу картину. Холст отходил с подрамника, как кожа с кости. Галка превратилась в размытый черный потек, залив все до единого мазки. Промокать, стирать – бесполезно, размазанное масло только глубже въедалось в холст.

С бушующей в сердце темной бурей она безнадежно поднялась и стала топтать холст ногами.

К утру гроза прошла. Клео, еще не опомнившись от бессонной ночи, спустилась по винтовой лестнице. Остекленевший взгляд наткнулся на рваный черный холст – мертвечина на полу, еще один брошенный ребенок. Энергия из нее вытекла, вдохновения не осталось ни капли. В Хакни она хоть тосковать могла без помехи. А здесь даже стихии против нее.

Клео отмыла холст, закурила самокрутку и выглянула в сад. Сквозь дым сигареты призывно сиял бассейн. Клео еще тонула в унынии, а теплые толчки уже щекотали кожу, стирая мрак. Она влезла в купальник, прошлепала по настилу и съехала по трапу в воду.

Она плавала из конца в конец. Когда внизу показывалась решетка посреди бассейна, в Клео пробуждался слабый ток. Слабый, подспудный, он ласково касался лодыжки. Один удар ногами, и ток исчезал, чтобы вернуться, когда она возвращалась к решетке. Сперва это ее бесило, потом она стала ждать и даже радоваться этому легкому игривому прикосновению. Течение от насоса. Что же еще – конечно, течение от старого, изношенного насоса….

Она со звенящей кожей пробежалась по настилу. Освеженный ум жаждал действия. Гроза, хаос, оскверненный холст – все погасло в сиянии бассейна, в него не было ходу теням. Изнутри проступало яркое желание.

Клео переставила мольберт к двери во двор и утроилась на табурете. Взяла палитру, выглянула в сад. Светлая, разбавленная скипидаром краска цвета огуречной мякоти.

Мазки водой стекали с кисти. На холсте стала проступать длинная зеленая полоска, сужающаяся от основания к бесконечности небосклона. Клео подняла взгляд от работы. На короткий миг настил осветился, лоскуты на боярышнике вспыхнули огоньками фей. Клео захватил творческий порыв.

Когда в небе засветился тонкий ломтик луны, пол студии был устелен сохнущими холстами – на каждом та же полоска воды светлого оттенка огуречной мякоти. Усталое тело ныло, Клео пролетела через настил и нырнула в бассейн. Ток воды тянул ее к решетке, а она все скользила, скользила по шелковой воде. Высоко над ней кружила галка, смотрела, как темнеет вода. Маслянисто-черная тень выползла из решетки и растеклась по глубинам мерцающего бассейна. Она проскользила под плывущей фигурой; сквозь волны волос блестели желтые глаза.

Когда Клео очнулась, темноты как не бывало. Ни сомнений в себе, ни ленивой вялости, ни угнетающей черной стены. Вдоволь наплававшаяся Клео сидела, скрестив ноги, под верхним окном и разглядывала полоски воды на холстах. Мысль сделала новый поворот: добавить вокруг бесконечного бассейна камни, выделить воду.

Клео обходила бассейн, щелкала фотоаппаратом, запечатлевая камни облицовки. У каждого свой характер, на каждом свои щербины и вмятины. К их бокам липли клочки мха, ядовитая зелень, мягкая, как юношеская бородка. Клео кинулась в студию.

Вернулась с пастелью и пачкой бумаги и пристроила лист на угловой камень. Придерживая ладонью, принялась тереть мелком по поверхности. Когда сняла лист, в памяти всплыла классная комната, шестилетки, переносившие на бумагу узор монетки. Клео продвигалась по краю бассейна, перетирая, копируя каждый камушек. Стерла до огрызков шесть цветных мелков. Вглядываясь в морщины и зерна камня, Клео живо различала скрытые в них лица.

На бумаге проступали точки глаз, подчеркнутые длинными тонкими складками губ, приоткрытых от неожиданности или в удивлении. Теперь ей вспомнился колледж и первая выставка, вдохновленная парейдолией – иллюзией, наделяющей обыденные предметы лицами и фигурами. Череп в лепестках цветка. Ухмыляющаяся головка сыра. Мрачные лица выключателей и осьминоги в крючках вешалки. Выделение осмысленных образов в бессмысленном белом шуме.

Лист за листом в пятнах пастели, воспроизводящих поверхность камня, кривились длинные рты, приоткрытые складки губ – где по одному лицу на камень, а где до пяти разом. Клео, знакомая с этой иллюзией, улыбнулась причудам природы. И развесила листы сохнуть на протянутой вдоль стен веревке.

Она схватилась за холсты. Повертев, заострила узкую кисть. С каждым мазком вокруг водной полоски приподнимались края бассейна, образуя каменный бордюр. Когда Клео склонилась к холсту, прорисовывая рты камней, ею завладел какой-то шепчущий импульс, направив кисть к середине картины. Клео подчинилась, уже пойманная крепкой хваткой созидания.

Закурив, она снова нагнулась и, сдвинув брови, осмотрела последний внесенный штрих. Теперь один камень покачивался посреди пруда, перспектива сместилась: вид был уже не сверху, а спереди. Клео нарисовала еще один, их края слились. Мазок за мазком, по кирпичику, на холсте вставала стена. Запертая камнями вода бассейна стала отступать.

Пока она не отступила от холста, Клео сама не слишком понимала, что создала. Посередине картины вырос колодец. В каменном кольце чернела яма, глубокий провал, но глубина сулила не темноту, а отражение и светлый, зеленоватый блеск воды.

В ту ночь она спала на полу студии, купаясь в теплых как кровь отблесках бассейна.

Ее мягкая кожа была еще влажной от утреннего купания, словно покрытая каплями росы, когда снова, подчиняясь тихому призыву, Клео начала новый каменный колодец, и тут завибрировал мобильник. Было искушение позволить телефону звонить, лишь бы не прерывать течения работы, но, бросив взгляд на имя звонящего, Клео ответила.

– Маргарет?

– Очень извиняюсь, что помешала. Просто хотела узнать, все ли хорошо в студии.

Клео сделала шаг от мольберта, села на пол, поджала ноги. Дотянулась до блокнота, взяла карандаш и бездумно чиркала за разговором.

– Маргарет, здесь прекрасно. Студия, краски, бассейн…

– Ага, значит, плаваешь?

– Как рыба, – заверила Клео. Карандаш шуршал по бумаге. – Удивительно, какая теплая вода для зимы.

– Правда? Вот и замечательно. Ты не поверишь, сама я ни разу не окунулась. А работа? Продвигается?

– Порядочно. Сейчас как раз начала кое-что.

– Вот видишь, я же говорила.

– Только… – Клео запнулась, а карандаш продолжал яростно скрести по бумаге.

– Да?

– Только я здесь пишу такое, чего никогда не писала. Не совсем уверена, из меня ли это идет, Маргарет… правда, совсем не мой стиль. Это… как будто навеяно извне.

– Разве художники не всегда так? Отзываются внешнему толчку?..

– Ну да, только… нет, только… – Клео, сбитая с мысли ее ответом, запиналась на каждом слове. Бездумно водя карандашом, она перевела взгляд на колодец на холстах. Неужели это то самое? Отклик на толчок извне? Творчество ради творчества, не перегороженного теперь черной стеной. Но почему каменный колодец? А почему бы не каменный колодец? Какой бы инстинкт ни правил ею сейчас, она чувствовала себя так свободно, что могла бы взлететь.

– Будь собой, Клео. Я всегда говорю, что каждый из вас уникален, потому-то все и хотят себе кусочек. Пусть сок течет свободно. Дай себе волю. Плавай, пиши, отдайся потоку. Я жду не дождусь, когда внесу в твой труд свой вклад. Послушай, я заболталась. Отпускаю тебя. Только дай знать, если что-то понадобится. И счастливого плавания!

Отложив телефон, Клео уставилась на карандашные каракули. Повертела материнское колечко на пальце, поморщилась на получившуюся у нее уродливую лапу. Пальцы когтили бумагу, на черной коже вздулись вены. Костистые суставы пальцев и у каждого – заостренный черный ноготь на кончике.

Что же, эта костлявая узловатая рука тоже навеяна извне? Копившаяся два мучительных года темнота хлынула наружу, заставив ее вырвать, скомкать блокнотный листок и выбросить в мусорную корзину. Она вернулась к мольберту, заливая краской кирпичи нового каменного колодца.

День перетек в ночь. Ночь перетекла в день. Клео отдавалась течению. Холст за холстом, полоски воды и колодцы выстраивались сохнуть у стены – собиралась новая коллекция. Клео подчинилась творческому ритму, не противясь шепчущему внутри голосу. Отрываясь от работы, она откликалась на призыв бассейна – то плавала, то позволяла воде держать себя, подзаряжаясь. Она прихлебывала, глотала медовую сладость, ее светящаяся кожа стала мягкой как шелк. Закончив триптих с колодцами, Клео решила отметить это достижение заплывом. Взметнув сиреневые волосы, перепрыгнула камни и рухнула в теплую как кровь воду. Она скользила по длине бассейна, от одного конца до другого, хихикая, когда течение дергало ее за щиколотку.

В изнеможении после сорока заплывов, блаженно задыхаясь, она подплыла к краю и зацепилась за край локтями. Ладонь стала гладить глаза и рты камней, и тут Клео похолодела. Нахлынула паника. Золотое кольцо матери! Пропало!

Тихонько загребая руками, Клео вглядывалась в темноту. Вот, посередине, у спиральной решетки светится золотое колечко. Сделав три глубоких вздоха, она задержала последний и нырнула за кольцом.

Загребая руками, толкаясь ногами, Клео Марш шла на глубину. Дно будто отступало от нее с каждым гребком. На глубине вода стала иной, густой и липкой, как обойный клей.

Решетка, казавшаяся такой далекой, такой недостижимой, внезапно ворвалась в поле зрения с удивительной, резкой силой. Клео вздрогнула под водой. Уцепившись за спираль решетки, она схватила колечко. Не чувствуя тяжести в легких, где еще оставался полный запас воздуха, задержалась на дне.

Клео прижалась лицом к решетке, заглянула за спиральную крышку. Что это там перегораживает сток, что дергает ее за ногу?

Под спиралью танцевала, раскачивая листьями, как волосами, живая зелень. Клео протиснула пальцы в щель, потянулась к качающимся растениям. Скользкие листья ответили ее прикосновению, погладили кожу. Клео еще дальше просунула пальцы и ухватила горсть листьев. Дернула, как дергают сорняки. Качающиеся растения встрепенулись, ожили.

В глубине взметнувшихся листьев вспыхнул пылающий желтизной глаз. Клео рванулась на поверхность, задыхаясь, выскочила из бассейна. Сердце колотилось. Она нагнулась за камнем. Ладонь скользнула по влажному мху. Оступившись, она свалилась обратно, снова вынырнула. В панике она цеплялась за бортик, а вода лизала ей кожу. Руки нащупали ротики камней, запустили в них пальцы. Крепко уцепившись, Клео подтянулась и перевалилась на настил.

Глаз, под решеткой, в листьях. Пылающий, горящий желтый глаз. Отражение? Блики света в воде? Дикий приступ парейдолии[2]? Клео раскрыла пустую ладонь, оглянулась на воду. На дне бассейна блестело колечко. Отчаянно прорываясь к поверхности, она выронила бесценное материнское кольцо.

Не сводя глаз со светящегося кружка, Клео прошлась по настилу. Это все, что ей осталось от матери. Нельзя бросить кольцо на дне. А вдруг оно соскользнет в решетку и будет потеряно навсегда? Она не могла его там оставить. Не могла! Собрав в кулак всю храбрость, Клео осторожно сползла в бассейн.

Она снова нырнула к спирали. Вода была легкой и сладкой. Очень скоро показалось дно. Схватив драгоценное колечко, она не удержалась, заглянула в решетку. Никаких тебе качающихся водорослей. И уж точно никаких желтых глаз – под спиралью уходит в бесконечную темноту пустая темная труба.

В стерильной ванной наверху Клео промыла сиреневые волосы: струи душа кололи иголками. Она начала смеяться – смех тек сперва ручейком, потом истерической волной.

Глаз в бассейне. Глаз в бассейне!.. Клео под душем помотала головой; смех иссяк. Глупо так себя запугивать. Ничего там нет. Очередная иллюзия, как те лица на камнях. Очередная иллюзия, как притяжение решетки.

Она вышла из-под душа, вытерлась и остановилась перед зеркалом. Сквозь тающий пар взглянула на свое отражение. И с трудом узнала себя.

Много месяцев ее тело выдавало пренебрежение и усталость. В тени черной стены кожа стала серой, как лондонское небо. Теперь Клео выглядела… моложе? Будто сошла старая кожа, из сухого кокона вырвалось ее новое я. Она погладила себя по лицу. Пальцы скользнули легко: смягчившаяся кожа мягче атласа и гладкая, как блестящее белое яблочко. Вспомнилась записка Маргарет: «Твори, вдохновляйся, преображайся!» Клео и чувствовала себя обновленной, родившейся заново.

Позже, к ночи, прорабатывая мох на камнях колодца, Клео прервалась, чтобы понять глаза к стучащему по стеклу дождю. Раздался раскат грома, блеснула молния, и Силвервид второй раз на неделе накрыла буря.

Клео смотрела, как растекаются по верхнему окну капли, отмечала, как возникают и распадаются нарисованные ими фигурки. Ворчал гром. Ливень усиливался. Вода расплескивалась, разбивалась об стекло, порабощенная циклом творения и разрушения.

Она посмотрела, как бьются промокшие цветные лоскуты на боярышнике. На бассейн под открытым небом. Уж в такой ливень ему никак не остаться гладким.

Клео сквозь ливень добралась до каменного бордюра; под ливнем сиреневые волосы мгновенно обвисли. Открытая буре вода оставалась неподвижной как стекло. Клео подняла взгляд к кипящим облакам и обрушивающимся с неба струям, потом опустила к бассейну.

Тоже иллюзия? Дождь стучал по настилу, молотил по боярышнику, а бассейн, бассейн… Дождевые капли подскакивали и разлетались над водой, образуя сверкающую арку. Бассейн под ней оставался безмятежно неподвижен. Клео представились тени кипарисов, остановившиеся у обреза воды. Что-то хранило ее поверхность.

Сбросив шубу, скинув пластиковые босоножки, Клео нагишом нырнула в бассейн. Всплыла в кольце пены, перевернулась на спину и стала смотреть на падающий дождь. Капли расплескивались над бассейном, растекались, как по стеклу верхнего окна.

Укрытая от грозы, Клео выплыла на середину. Вытянув руки вверх, она погладила свод арки. Цветные волны рябью проходили по невидимому куполу, словно растрепанные ветром волосы. От прикосновения зазвенели кончики пальцев. Сила, отделившая ее от бури… электрическая, невероятная, волшебная сила. Зачарованная стуком дождя над головой, Клео засмеялась. Смех эхом разлетался по саду, согретый давно забытым чувством защищенности. Теплая как кровь вода лизала ей кожу.

Зрелище, представившееся Клео на следующее утро, было так неправдоподобно, жестоко, неожиданно, что она усомнилась, проснулась ли до конца.

Спина ныла, истосковавшись по постели, так что она спала наверху. Одевшись в купальник, Клео сбежала по винтовой лестнице, задержав шаг на ледяных ступеньках. Где сияние, приветствовавшее ее каждое утро? Где обнимавшее все тело тепло? Студия была темной, как зола.

Шагнув на настил, Клео окаменела. Было восемь утра. Встало солнце, начался день. Но из сада ночь не ушла. Курганами поднимались стены кипарисов, боярышник топорщился переплетенными костями.

Когда она приблизилась к бассейну, кипарисы задержали ее испуганный вскрик. Прозрачная, блестящая, сияющая вода, теплая как кровь, сладкая как мед… ее не было. Совсем. Клео, не веря глазам, уставилась на залитую нефтью могилу, в которую превратился бассейн. Тяжелая жидкость набухала, вздымалась, плескала на камни.

Клео присела на краю. Пустота отказывалась ее отражать. Проведя по поверхности пальцем, она брезгливо отдернула руку. На палец налипла холодная, черная, склизкая слюна. Будто язык мертвеца потрогала. Содрогнувшись, Клео вытерла палец, оставив на купальнике скользкий след. Когда жидкость плескала о камни, от нее исходил едкий запах – затхлый аромат гниения.

Вернувшись в студию, отупевшая, запуганная Клео мыкалась по комнате. Сверху опять навалилась тяжесть: светлая и приветливая прежде студия зловеще давила на нее. Шелковистую кожу колол бездушный холод. Она закуталась в овчинную шубу.

Теперь она потемневшими глазами смотрела на свои работы, на окружившие ее колодцы и полоски воды. Как будто не ее разум породил эти полотна. Не ее сердце. Не ее глаз. Сияние бассейна отдалилось, стало далеким мерцающим маревом.

Клео схватилась за телефон, набрала номер.

– Маргарет? Маргарет, это Клео. Нет, со мной все хорошо. Бассейн. Он пропал.

– Не совсем понимаю…

– Я хочу сказать – пропал. Почернел. Вода стала черной. Она как… как чертово нефтяное пятно.

– Нефтяное? Ты не ошиблась, Клео?

– Я прямо сейчас на него смотрю. Раньше ничего такого не случалось? Это не я, Маргарет. Я вчера заснула, просыпаюсь, а тут…

– Клео, – остановила ее Маргарет. Ее голос был спокойным и гладким как шелк. – Я сейчас же еду к тебе.

Звонок завершен. Маргарет приедет. Она не сказала когда.

Время вздымалось и набухало. Клео ходила кругами, темные мысли сомкнулись в кольцо.

Она кружила по студии, тупо разглядывала свои работы, выходила на настил, проверяла воду, таращилась на боярышник и возвращалась в студию, где все повторялось сначала. Беспокойство углублялось с каждым шагом. Сверху наваливалась темная тяжесть.

Сияние бассейна, свет творчества, надежда и желания, голод и порыв… Все гасло в полумраке студии, черная стена загораживала свет.

К вечеру черная стена, черный бассейн и черные мысли пробрались так глубоко, что она перестала кружить и уставилась в потолок. Дрожа в своей шубе, она взобралась по винтовой лесенке, миновала спальню и шагнула на площадку. В конце коридора темнела дверь: клин темного дуба с потемневшей медной ручкой. Ошибиться невозможно. Здесь тяжесть сильнее всего. Клео присела, зажмурила один глаз и заглянула в замочную скважину. Ей ответил взгляд пустого, черного глазка.

Навалившись на дверь плечом, она собрала все силы, наращивая ритм – толкнуть-отпустить. Давление. Холод. Что-то там есть внутри. Она толкала, тянула, брякала ручкой. Ее все отчаяннее тянуло за дверь.

Щелчок. Скрип. Дерево подалось. Открылась щель в карандашик толщиной. Клео прижалась к косяку мягкой щекой. Прищурилась в щелку. В полутьме громоздились до потолка квадратные коробки, серые кубы один на другом. Сквозь тусклые пыльные тени проступила картина на ближней стене. Клео, всматриваясь сморгнула сухими как бумага глазами.

Она увидела фотографию в позолоченной раме, зернистый черно-белый снимок: молодая женщина в шляпе колоколом опирается на стенку каменного колодца. В уголке стояла дата: 25/11/1921. Скрипнуло дерево. Клео протиснулась дальше. Сухие глаза напряглись, высматривая детали снимка.

Женщина. Колодец. И вдалеке голое черное дерево, иголочки листьев на ветвях. Клео сосредоточилась на колодце, сравнивая с оставшимися в студии работами. Шелковистая кожа пошла мурашками. За спиной улыбающейся женщины из колодца выползала призрачная рука. Длинные черные ногти уже вцепились в бортик.

Эта женщина в шляпке колоколом… не может быть. Слишком старое фото, а она слишком молода. Или это ее мать? Сестра? Близнец? Не может быть. Не может…

Женщина на фото была двойником Маргарет Поулер.

– Добрый вечер!

Клео чуть не выскочила из собственных узких джинсов.

– Боже всемогущий, Маргарет, – выдохнула она, оборачиваясь. – Напугала до полусмерти.

– Я сама себе открыла. – Маргарет встряхнула связкой ключей. – Разведываем обстановку, а?

Она просунула руку мимо Клео. Длинные гладкие пальцы обняли дверную ручку. Дверь в ответ скрипнула. Узкая щель со щелчком исчезла.

– Просто хотела посмотреть, как…

– Как ты тут? – Маргарет ухватила Клео за руку, легонько погладила кисть. Ее пальцы лизали кожу, как вода. Маргарет провела Клео через площадку к винтовой лестнице. Обе держались так, словно той двери и на свете не было.

Клео в кухонном уголке варила кофе. Маргарет осматривала студию. Окинула взглядом холсты у стены, перетертые копии камней на веревке.

Клео, склонив голову, усердно разливая кофе, украдкой бросила взгляд на Маргарет, одетую, как всегда, в туфли на каблуках и твидовый костюм. Фотография. Колодец. Улыбающаяся женщина. Наверняка не она. Быть не может…

– Вижу, ты хорошо поработала, – улыбнулась Маргарет. Шпильки цокали по полу. Каблуки вонзались в пятна краски, пролитой прежними гостями.

Клео подала ей кофе – черный, крепкий.

– Эти – совершенный Ротко, – сказала Маргарет, осматривая зеленоватые полоски. – А эти, – продолжала она, поворачиваясь к натюрмортам с колодцами, – абсолютно буколические.

– Колодцы? – переспросила Клео. Она, укрывшись в кухоньке, с безопасного расстояния изучала лицо Маргарет. – Они мне, можно сказать, «явились». Тошно мне от них. И полоски тоже… Они не мои. Не мой стиль. Я приехала сюда сделать коллекцию, а вышло, что рисую твой дом. Довольно безнадежно себя чувствую.

– Сок снова течет, – заметила Маргарет, – а остальное неважно.

Она процокала к двери во дворик. Раздвинулись занавески. Распахнулась дверь. Маргарет уставилась на черный как смоль бассейн.

– Ой, беда, – покачала головой Маргарет. – Ой, беда, беда.

Они прошли по настилу, встали у бассейна. Над башнями кипарисов туманили тоненький месяц серебряные облака. Обе шагнули к самому краю.

– Когда я проснулась с утра, так уже было.

Маргарет, не говоря ни слова, разглядывала бассейн. Маслянистая жидкость лизала камни.

– Положа руку на сердце, я ничего не делала, – оправдывалась Клео, почувствовав себя в молчании Маргарет провинившимся ребенком. – Ничего не подливала в воду, не затыкала сток, не…

– Очень странно, – заговорила, наконец, Маргарет, обращаясь не к Клео, а к бассейну. Она вдохнула затхлый запах гнили, тихонько присвистнула носом. – Ну просто очень странно.

– Раньше такое когда-нибудь бывало?

– Нет, – солгала Маргарет, – никогда.

– Это и не вода даже, – добавила Клео. Она склонилась над причмокивающей чернотой, едва держа равновесие в своих пластиковых сандалиях. – Я утром тронула пальцем, на нем остались такие мерзкие сопли, еле оттерла.

– Ты его трогала? – встрепенулась Маргарет, отступая от камней. Каблуки зацокали по настилу. Она остановилась у Клео за спиной.

– А что? Нельзя было?

– Пожалуй, – сказала Маргарет, – тебе стоит посмотреть поближе.

Сияя голубыми глазами, она выставила ладони вперед и толкнула Клео в бассейн.

Короткий, резкий вскрик. Клео головой вниз рухнула в бассейн. Бассейн принял ее без плеска, без ряби, без брызг – сглотнул, втянул в мутную глотку. В ушах стучало; Клео уходила в глубину.

Она выплыла на поверхность, задыхаясь и кашляя. От холода бассейна ее била крупная дрожь. Язык корчился во рту присыпанным солью слизнем. Нефть стекала с сиреневых волос, сползала по шелковой коже. Клео поспешно протерла ослепшие глаза. Прояснившимся взглядом нашла темную фигуру.

Маргарет молча стояла на камнях, поджав губы, с застывшим лицом и сияющими, голубыми как лед глазами. Дрожащая Клео снова ушла вниз, снова вынырнула. Прочистив горло, она позвала на помощь. Маргарет отступила на шаг и неспешно скрестила руки на груди.

Качаясь на воде, задыхаясь в холодных объятиях бассейна, Клео забила ногами. Загребая тяжелую жижу, она продвигалась к каменному бортику. Бассейн причмокивал, лизал ее тело, как лижут леденец.

Клео рванулась к камням. Пальцы стали скользкими, как угри. Гладкие булыжники выскальзывали из рук. Клео снова сорвалась в бассейн. И снова подтянулась на край. Снова вцепилась пальцами в камни. И снова соскользнула в холодную черную похлебку.

– Многие сперва пытаются добраться к лесенке, – заметила Маргарет. – Хотя это все равно. Они и там соскальзывают. Хоть всю ночь бейся и ползи на камни, Клео, тебе не уйти. Она тебя не отпустит.

– Вытащи меня! – выдавила Клео. Она снова выползла на камни и снова соскользнула в темноту. – Ты что, Маргарет? Тащи палку, швабру, что-нибудь, и помоги, черт тебя побери!

Маргарет покачала головой, поцокала языком, глядя, как уходит в камни жизненная сила.

– Она тебя не отпустит, – повторила она.

Клео толкнулась ногами от борта – подальше от Маргарет. Она дрожала, качаясь на поверхности, одна в пустоте. В ловушке, в окружении, без надежды на спасение, она еще раз позвала на помощь. Крик раскатился по саду и канул в гряду кипарисов. Черная жижа равномерно хлюпала о камни. Чмок, чмок, чмок…

– Шшш, – прошипела Маргарет. Ее гладкий длинный палец указывал не на Клео, за ее спину.

Клео развернулась. Сиреневые волосы липли к щекам. Бассейн взбухал, морщился, на поверхности вздулся жидкий горб, мелькнул коготь. Плавник локтя.

– Ты еще не встречалась с Пег во плоти? – спросила Маргарет. – Она, бедняжка, до сих пор тоскует по колодцу. Я ей сто раз говорила, что в бассейне куда сытнее, да она не слушает. Право, мне бы хотелось, чтобы она подумала о чем-то другом. Довольно утомительно без конца видеть ее картины. Ну, не рыпайся, не суетись. Зубы у нее уже не те, что бывало.

Жидкий горб приближался.

– Должна сказать, вода хорошо потрудилась, размягчая для нее твою кожу. Просто замечательно. – Палец Маргарет скользнул по ее фарфоровому личику. – Да, кожа у тебя почти такая же гладкая.

Клео почувствовала движение под собой. Какая-то сила игриво тянула ее за лодыжку. Дразнила, испытывала, пробовала на вкус. Кипарисы перехватывали ее вопли.

– До свидания, Клео, – сказала Маргарет, – и спасибо за твой вклад в коллекцию.

Длинные пальцы были острыми, как шипы. Косточка за косточкой, ноготок за ноготком, они обвивали ее лодыжки. Новый рывок был уже не таким игривым. Клео визжала, извивалась. Густеющий бассейн замедлял движения; короткий сильный рывок погрузил ее в жижу. Шевельнулись сиреневые волосы, и Клео Марш исчезла.

Она погружалась в ледяную глубину куклой, смятой в костлявом кулаке. В темноте бассейна она в последний раз открыла глаза.

Призрак узловатой, худой руки.

Змеящиеся волны волос.

И два желтых глаза, как фары в тумане. Свирепые, бешеные, ликующие, голодные глаза.

Мягкие зубы коснулись мягкой кожи. Клео растворилась в хищной темноте.

И все, что было любимо, пропало.

Маргарет улыбнулась вздувшемуся бассейну, вслушалась в шлепки и вздохи черной жижи. Отвернувшись от камней, она перешагнула доски настила и вошла в дом – ждать. Темнота скоро уйдет из бассейна, сменившись сочным, сладким как мед сиянием.

Шпильки цокали по пятнам краски на половицах. Маргарет собирала полотна. Хладнокровно упаковав их в большой черный мешок, она поднялась по винтовой лестнице.

Поставив мешок у двери кладовой, она достала ключ. Замок с тихим лязганьем открылся. Щелкнул выключатель, кладовая озарилась дрожащим светом.

Ровными рядами поднимались к потолку небоскребы коробок – на каждой ярлычок с именем, одни мохнатые от пыли, другие новенькие. Картонные ячейки этих сотов хранили в себе одно и то же.

Маргарет протащила черный мешок в конец кладовой. Достала полотна Клео и, цокая языком над полосками воды и толстыми стенками колодцев, переложила их в пустую коробку. Ничего не меняется, вечно один и тот же отклик на навязчивую мысль Пег. Разные художники, разные стили, но все одно и то же, одно и то же: они вечно перекладывают камни бассейна обратно в колодец Клути[3], когда-то охранявший древний источник. Маргарет закрыла коробку крышкой.

Прежде чем запреть дверь, она остановилась перед снимком на стене. Маргарет улыбнулась, вспомнив шляпку-колокол, которая была на ней в тот день. Сколько перемен! Тогда не было Силвервид-роуд, не было имения Корвид. Только тот дом по соседству, боярышник, священный колодец и весна Пег Поулер в темном дремучем лесу.

Пег скреблась в своем колодце, пока ее мать делала снимок. Вскоре после того Пег накормили, спустили в колодец еще одного чужака.

«Ты теперь ее хранительница, – сказала ей мать. – Всегда помни, вы нужны друг другу. Корми ее, и она сохранит тебе молодость. Корми ее, и она сохранит тебе молодость».

Маргарет выключила свет и закрыла дверь. Кладовая погрузилась в темноту.

Маргарет спустилась по виткам лестницы, взяла на кухне ножницы и вырезала квадратик из овчинной шубы. Выйдя в длинный темный сад, она встала под боярышником, оглядела ветки, выбирая подходящий шип. Кусочек шубы закачался на ветру вместе с другими лоскутами кельтского дерева. Черный бассейн стал прозрачным и осветился.

Сбросив туфли, расстегнув твидовый костюм, Маргарет нагой встала над мерцающей водой. Она сошла по лесенке в теплый как кровь бассейн, окунулась в сочное, сладкое сияние и спокойно проплыла на середину. Начался тихий дождь.

– О, Пегги, – позвала Маргарет. – Пег, Пег, Пегги.

Из глубины бассейна ей ответила тень. Она беззвучно выползла из решетки, зазмеилась по травянистой воде. Желтые глаза горели в волнах зеленых волос. Скрюченные пальцы прорвали поверхность, с них стекала теплая как кровь вода.

Маргарет Поулер приветственно склонила голову. Длинные узловатые пальцы охватили ее лицо. Древняя плоть встретилась с молодой. Наслаждаясь каждым касанием, Маргарет застонала, закрыла глаза, впитывая свежую жизнь бассейна. Каждая ласка, каждое скольжение когтя стирало морщины, туго натягивало кожу, питая молодой фарфоровый блеск лица.

Ловкие пальцы скользили, текли по ее лицу, возвращая молодость, а в глубине бассейна светились два желтых глаза, просвечивали сквозь путаницу волос. Маргарет подняла глаза к своду духов-хранителей над водой. Они поднимались из камней, переплетались, выплывая на середину бассейна. С неба падал тихий дождь, и капли, отвращенные невидимым сводом, сливались куполом вечных рабов, хранящих вечный источник.

Вон там, посреди арки, протянулась, изогнулась над своим камнем новая фигура. Тонкая щель рта протянулась под светлыми ямками глаз, распахнутых в удивлении или от неожиданности. По куполу прошла сиреневая рябь.