...До сих пор я далек от истинного целомудрия. Мои дух, душа и тело часто живут отдельной жизнью. Но я знаю теперь, что такое цельность, и я знаю, что она стоит всех усилий. Потому что только цельное сердце может увидеть Бога. Только нераздробленная душа может вместить Его любовь...

Сегодня я снова собирал себя. Утром ум убежал в тревоги, сердце разорвалось между делами, тело металось от одного к другому. Я остановился. Сделал паузу. Сказал себе: ”Ты – один. Ты – здесь. Ты – перед Богом”. И в этой остановке, в этом собирании, я почувствовал: осколки соединяются. Не навсегда, не до конца, но соединяются. И в этом соединении рождается тишина. И в этой тишине – Он. Собери меня воедино, чтобы я стал цельным, чтобы я мог вместить Тебя. Ибо Ты – Един, и я хочу быть с Тобой.

+

21. Соединение в Боге

(Духовный дневник обретения милосердия)

.

”Блаженны милостивые, ибо они помилованы будут”

(Мф. 5:7)

.

Милосердие – это не акт благотворительности. Хотя я долго думал, что это именно так. Если я видел нуждающегося, я мог подать милостыню. Если слышал о чужой беде, мог пожертвовать деньги. Я считал себя милосердным, потому что не проходил мимо, потому что помогал, потому что ”отдавал ближнему”.

...Я шел по переходу, ко мне протянул руку нищий. Я машинально достал монету, бросил в его кружку и прошел мимо. И в этот момент я поймал себя на мысли: я не почувствовал ничего. Я дал деньги, как платят налог – чтобы отвязались, чтобы совесть была спокойна, чтобы иметь право сказать: ”Я же помог”. Но сердце мое не дрогнуло. Боль этого человека не стала моей болью. Я остался в своем теплом мире, а он – в своем холодном. Между нами была стена. И я не пытался ее разрушить. Этот случай ясно показал, что моя ”милостыня” – это не милосердие. Потому что милосердие, это не когда ты даешь от избытка, а когда ты отдаешь от себя. Я давал от избытка. Мне было не жалко монеты, потому что у меня их много. Но мне было жалко себя – своего времени, своего комфорта, своей душевной тишины. Я не пускал чужую боль в свое сердце. Я держал дистанцию. Я был благотворителем, но не милосердным...

Исаак Сирин пишет: ”Милосердное сердце – это сердце, которое горит любовью ко всей твари и не может видеть или слышать о какой-либо боли, не проливая слез”. Я не проливал слез. Я видел чужую боль и оставался сухим. Моя душа была защищена броней равнодушия, которую я называл ”здоровыми границами”. Я не знал, что мои границы – это стены, которые отделяют меня не от чужих проблем, а от жизни.

...Но когда мой близкий человек переживал трагедию. И я не мог помочь деньгами, не мог помочь советом, не мог ничем, кроме одного – быть рядом. И в этой беспомощности я впервые почувствовал: мне больно. Не от того, что у меня проблемы, а от того, что больно ему. Я вдруг ощутил его боль как свою. Не умом, не сочувствием – всем существом.

Я испугался. Мне не нравилось это чувство. Оно было тяжелым, оно нарушало мой покой, оно требовало от меня того, чего я не хотел давать. Я попытался закрыться, как закрывался всегда: ”Это его проблема, я здесь ни при чем, я не обязан чувствовать это”. Но не получилось. Боль уже вошла.

Это что-то сдвинуло во мне. Словно рухнула стена. И я перестал защищать себя от чужой боли. Я позволил ей входить, даже если это было тяжело. Я перестал измерять, заслуживает ли человек моего сострадания. Я учился жалеть не ”достойных”, а всех, у кого болит. И самое важное, что пришло позже: я перестал искать способы ”решить проблему” и учился просто быть с болью. Своей и чужой. Не убегать, не откупаться, а стоять рядом. И в этом состоянии я чувствовал как рядом стоит Он, Распятый на Кресте за всех нас. Разделивший боль мира...

...Это было легко и мучительно. Я чувствовал, как чужая боль становится моей. Я носил ее в себе, не мог от нее избавиться, не мог переложить на кого-то. Моя душа болела. Я хотел сбежать, но не сбегал. Я оставался. И в этом оставании происходило что-то, чего я раньше не знал: я становился единым с Тем, Кто страдал. Моя боль и его боль сливались. Я переставал быть ”я” и ”он”. Мы становились ”мы” в боли...

Милосердие стало состраданием, которое сделало чужую скорбь своей собственной. Я начал это переживать. Я понял, что милосердие – это не действие, а состояние. Это когда твое сердце настолько расширилось, что в нем есть место для боли другого. Когда ты перестаешь спрашивать: ”А мне-то что за дело?” – потому что дело стало твоим.

...Однажды я встретил человека, которого раньше считал своим врагом. Он сделал мне много зла, я носил обиду годы. И вдруг я узнал, что он тяжело болен. Я пришел к нему не потому, что хотел, а потому, что чувствовал: не могу не прийти. Я переступил порог его дома, увидел его – больного, немощного, испуганного – и... моя обида исчезла. Не потому, что я ее ”простил” усилием воли. Она просто ушла, потому что не могла стоять рядом с болью...

Я смотрел на него и чувствовал: мне больно. Мне больно видеть его страдания. Мне больно, что он один. Мне больно, что мы столько лет враждовали, а теперь время уходит. Я сел рядом, взял его за руку и заплакал. Он заплакал тоже. Мы не говорили о прошлом. Мы просто были в боли вместе.

...В тот день я понял, что такое милосердие. Это не когда ты ”прощаешь” врага, потому что так надо. Это когда твое сердце настолько расширилось, что в нем есть место даже для того, кто тебя ранил. Это когда ты чувствуешь его боль как свою, и в этом чувстве исчезают все разделения. Это когда ты перестаешь быть судьей, потому что судья не может плакать с тем, кого судит. А милосердный – может.

Силуан Афонский говорит: ”Милосердие – это дар Духа Святого. Душа милующая плачет о всем мире”. Я не плакал о всем мире. Но я начал плакать о тех, кто раньше был для меня чужим. Я начал чувствовать, что их боль – моя. Не потому, что я такой хороший, а потому, что сердце стало другим. Оно потеряло свои жесткие границы. Оно стало больше.

...Я это ощущал. Это было тяжело. Иногда невыносимо. Я завидовал тем, кто может пройти мимо и не заметить. Но я знал: их спокойствие – это смерть сердца. А моя боль – это знак того, что сердце живо.

Я не могу сказать ”это не мое”? Разве эти люди – не мои братья? Разве их боль – не боль Божьих детей? Разве я могу сказать Христу: ”Это не мое”, когда Он взял на Себя мою боль, хотя мог бы сказать: ”Это не Мое”?

...Милосердие – это не способность решить чужую проблему. Это способность сделать чужую боль своей. И нести ее. И плакать о ней. И в этом плаче соединяться с Тем, Кто плачет о всем мире.

Да, милосердие есть уподобление Богу. Бог милует не потому, что мы достойны, а потому, что Он – Любовь. Я понял это. Я не могу миловать, оставаясь в своей крепости. Я могу миловать, только когда выхожу из себя. Когда позволяю чужой боли войти. Когда мое сердце болит чужой болью. Тогда я становлюсь похожим на Того, Кто сжалился надо мной, когда я был недостоин.

Сегодня я встретил человека, который плакал. Я сел рядом и не знал что спросить. Просто сидел рядом. Он поднял глаза и заплакал сильнее. Я не говорил слов утешения, потому что слов не было. Я просто сидел рядом и чувствовал его боль. Она вошла в меня, и мне стало больно тоже. Я не решил его проблему. Я не дал ему денег, не дал совета. Я просто был с ним в его боли. И когда я уходил, он не сказал: ”Спасибо, что не прошел мимо”. Я не заслуживаю благодарности. Я просто не мог пройти. Потому что мое сердце стало чуть-чуть милосердным. Господи, пусть сердце мое болит чужой болью, как Твое сердце болело моей. И чтобы в этой боли я находил Тебя, Кто есть Любовь и Милосердие.

+

22. Небо над лабиринтом

(Духовный дневник обретения простоты)

.

”Будьте мудры, как змии, и просты, как голуби”

(Мф. 10:16)

.

Долгое время я считал простоту синонимом наивности. Простой человек – значит, недалекий, которого легко обмануть, который не понимает сложности мира, не умеет просчитывать ходы, не способен к интригам. Я был не таким. Я был сложным. Я умел анализировать, просчитывать, предвидеть. Я видел скрытые мотивы, читал между строк, строил многоходовые комбинации. Моя сложность была моей гордостью.

...Я помню момент, когда впервые заподозрил, что моя сложность – это не мудрость, а проклятие. Я строил отношения с человеком. Я просчитывал каждое слово, каждое действие, каждую реакцию. Я думал: ”Если я скажу так, он подумает то. Если сделаю это, он отреагирует так”. Я был как шахматист, который играет партию, где фигуры – живые люди. И в какой-то момент я поймал себя на мысли: я не знаю, чего хочу на самом деле. Я настолько запутался в своих расчетах, что потерял себя. Я был не живым человеком, а сложным механизмом, который постоянно что-то вычисляет.

Я был способен к лукавству. Я умел говорить не то, что думаю, делать не то, что хочу, казаться не тем, кто я есть. Моя сложность была не мудростью, а страхом. Я боялся быть собой, потому что такого меня могли отвергнуть. Я строил лабиринты, чтобы спрятаться в них, но в этих лабиринтах я заблудился сам...

Сложность – признак души, запутавшейся в себе. Я запутался. Моя голова была полна схем, стратегий, расчетов. Но в этой сложности не было Бога. Был я, пытающийся управлять миром, людьми, своей жизнью. И я изнемогал под этой ношей.

...Я устал от бесконечных расчетов. Я устал от того, что каждое слово, каждый поступок требуют от меня внутреннего ”совещания”. Я устал от того, что я никогда не бываю собой, а всегда играю какую-то роль. Я решил: хватит. Я записал на бумаге:

”Простота есть незлобие души, не способной к лукавству”.

”Простота есть признак души, приблизившейся к Богу”.

”Простота – это свобода от самости”.

Я учился говорить то, что думаю, не фильтруя, не корректируя, не подгоняя под ожидания. Я перестал просчитывать последствия каждого слова. Это было очень опасно в моем мире.

Я перестал строить стратегии в отношениях. Я учился быть собой – без маски, без роли, без игры. И это было опасно.

Но этим я добился главного – я перестал оправдываться и хитрить с Богом. Я перестал выторговывать, выпрашивать, строить Ним сделки. Я научился говорить Ему просто: ”Господи, мне больно. Господи, я не знаю. Господи, помоги”...

...Первые дни моя простота казалась мне глупостью. Я говорил, что думаю, и люди обижались. Я не просчитывал, и ошибался. Я не строил стратегий, и терял контроль. Мне казалось, что мир рушится, потому что я перестал его держать. Но постепенно я начал замечать странную вещь: вместе с контролем ушло напряжение. Я перестал быть натянутой струной. Я начал дышать.

Сложный человек – это человек, который постоянно думает о себе: как я выгляжу, что обо мне подумают, как бы мне не ошибиться. Я понял, что моя сложность была болезнью самости. Я постоянно думал о себе. О том, каким меня видят. О том, какое впечатление я произвожу. О том, как бы не провалиться. Простота освободила меня от этого. Я перестал думать о себе – и начал просто жить.

...Однажды я встретил старого друга, который переживал тяжелый кризис. Раньше я бы просчитывал каждое слово, выбирал бы правильную стратегию, чтобы ”помочь ему прийти к правильному решению”. Я бы играл роль мудрого наставника. В этот раз я не играл. Я просто спросил: ”Ты как?” Он начал говорить. Я слушал. Я не анализировал, не оценивал, не подбирал ответы. Я просто был рядом.

В какой-то момент он замолчал и сказал: ”С тобой легко. Ты не пытаешься меня чинить. Ты просто есть”. Я вдруг понял, что это и есть простота. Не когда ты глуп, а когда ты не хитришь. Когда ты не пытаешься быть кем-то другим. Когда ты просто есть – со своей болью, со своим незнанием, со своей способностью просто сидеть рядом и молчать...

...Силуан Афонский говорит: ”Простота – это дар Святого Духа. Простой человек – это тот, в ком нет двойства”. Я понял, что значит ”нет двойства”. Это когда ты не разделен в себе. Когда твое слово не расходится с мыслью, а мысль – с сердцем. Когда ты не говоришь одно, думая другое, и не делаешь третье. Когда ты – цельный. И эта цельность, это отсутствие двойства, есть чистота. И есть простота...

Я начал замечать, что простота рождает доверие. Люди чувствуют, когда с ними не играют. Когда к ним приходят без расчетов, без стратегий, без скрытых планов. Они открываются. Не потому, что я мудр, а потому, что я прост. Потому что я не хитрю. Потому что я – как голубь, который не умеет строить козни.

Сегодня я снова поймал себя на хитрой мысли. В разговоре с начальником я подумал: ”Если я скажу так, он подумает то, и тогда я получу то, что мне нужно”. Старый механизм включился автоматически. Я уже открыл рот, чтобы произнести просчитанную фразу, и остановился. Я вдруг понял: я снова строю лабиринт. Я снова играю. Я снова не являюсь собой.

Я сказал просто то, что думал. Без расчета, без стратегии. Начальник удивился. Он привык к моей сложности, к моим многоходовкам. Моя простота сбила его с толку. Но в ответ я увидел не раздражение – уважение. Он понял, что впервые слышит не расчет, а правду...

Простота – это не то, что достигается однажды. Это постоянный выбор. Каждый раз, когда я стою перед выбором: сказать правду или построить интригу, быть собой или сыграть роль, довериться Богу или просчитать все варианты – я выбираю простоту. Не потому, что она выгодна. А потому, что она – правда. А правда делает свободным.

И еще, простота есть признак того, что душа обрела покой в Боге. Я не обрел полного покоя. Но я знаю теперь, что лабиринты моей сложности – это не защита, а тюрьма. А простота – не глупость, а свобода. Свобода быть собой. Свобода не бояться, что отвергнут. Свобода говорить правду. Свобода стоять перед Богом без масок...

...Я не знаю, что будет дальше. Но я знаю: я не строил лабиринта. Я был прост. И в этой простоте – мой мир. Господи, дай мне этой простоты – не глупости, а чистоты. Чтобы сердце мое не умело хитрить, не умело играть, не умело прятаться. Чтобы я стоял перед Тобой и перед людьми таким, какой есть. Ибо Ты любишь правду в сердце.