В ту ночь я понял, что такое радость. Это не эмоция. Это дыхание. Как тело дышит воздухом, не задумываясь, есть ли у него на это право, так душа дышит радостью, когда она соединена с Источником радости. Радость – это не реакция на событие. Это состояние души, которая пребывает в Боге. Когда душа с Богом – она радуется, даже если тело болит. Когда душа от Бога – она унывает, даже если внешне все прекрасно...

В ту ночь я коснулся этого. Я понял, что радость – это не то, что я должен создать или вызвать. Это то, что я могу впустить. Когда я перестаю требовать, чтобы обстоятельства были удобными, и просто принимаю то, что дает Бог, – в этом принятии рождается радость.

...Радость есть ощущение благодати Божией, которая действует в душе независимо от внешних условий. Я ощутил это. Благодать была – не в исцелении, не в облегчении, а в самом присутствии Божием в моей боли. И это присутствие рождало радость. Не громкую, не ликующую, а тихую, как свет лампады в ночи.

...Бывает так порой, что я не радуюсь. Обстоятельства давят, суета, тревога, радость ушла, как уходит дыхание, когда ныряешь глубоко. Я знаю, что это не потому, что Бог меня оставил. Это потому, что я перестал благодарить. Я перестал дышать. Я задержал дыхание души, ожидая, что сначала изменятся обстоятельства, а потом я начну благодарить и радоваться.

Но я знаю теперь, что это не так. Радость не приходит после изменения обстоятельств. Радость приходит, когда я меняю взгляд. Когда я перестаю смотреть на то, чего нет, и начинаю видеть то, что есть: Бог есть, я есть, жизнь есть, благодать есть, даже если я ее не чувствую. И когда я это вижу, в груди расправляется что-то – невесомое, но живое. Это дыхание возвращается. Это радость – не как чувство, а как жизнь...

Григорий Богослов говорит: ”Радость – это цвет веры”. Я понял это. Вера – корень, надежда – стебель, а радость – цветок. Без корня цветок не живет. Но и без цветка не видно, что корень жив. Когда я радуюсь, я вижу, что вера моя жива. Не потому, что у меня нет проблем, а потому, что я вижу Бога сквозь проблемы.

Я знаю теперь, что такое радость. Это не подарок, который нужно получить. Это дыхание, которое нужно не задерживать. Это благодарность, которая становится настолько естественной, что перестает быть усилием. Это состояние души, которая помнит: все, что у меня есть, – дар. И в этом памятовании – радость.

Сегодня утром я проснулся и почувствовал: не радуется душа. Тяжесть, тревога, холод. Я хотел встать и побежать искать причину – что не так, что исправить. Но я вспомнил. Я просто сел на край кровати, закрыл глаза и сказал: ”Господи, я жив. Ты – есть. Этого достаточно”. И в этой простоте, в этой благодарности за то, что есть, – без требования того, чего нет, – в груди что-то расправилось. Не взрыв радости, а тихий, почти незаметный вдох. Это дыхание вернулось. Я встал и пошел жить. Господи, дай мне этой радости – не как награды, а как дыхания. Чтобы я дышал Тобой, когда вокруг нечем дышать. Чтобы я радовался не тому, что имею, а Тому, Кто дал мне все.

+

19. Сокрушение стен сердца

(Духовный дневник обретения любви)

.

”Любовь долготерпит, милосердствует,

любовь не завидует, не превозносится, не гордится”

(1 Кор. 13:4)

.

Я всегда думал, что любовь – это когда тебе хорошо с человеком. Я ”любил” тех, кто меня понимал, кто меня принимал, кто меня хвалил. Моя любовь была реакцией на удовольствие: я любил, потому что мне было хорошо. И когда мне переставало быть хорошо, любовь иссякала.

Это была любовь эгоиста. Но однажды отношения, которые я считал ”любовью”, дали трещину. Другой человек перестал соответствовать моим ожиданиям. Он не оправдал моих надежд, не дал того, чего я ждал. И моя любовь... испарилась. Я обиделся, отошел, начал искать другого, кто даст мне то, что я хочу.

...В ту ночь я задал себе страшный вопрос: а любил ли я вообще? Или я просто пользовался человеком, как источником тепла, и когда источник перестал греть, я ушел? Я был как ребенок, который любит игрушку, пока она новая, и выбрасывает, когда надоедает. Моя любовь была потреблением, а не дарением. Я любил не другого – я любил себя в отношениях с другим. Моя любовь не выдержала испытания. Потому что это была не любовь. Это была сделка: я даю тебе свое внимание, ты даешь мне свое тепло. Когда тепло кончилось, сделка прекратилась.

Апостол пишет: ”Любовь – не ищет своего”. Любовь – это когда ты становишься местом для другого. Я не был местом для другого. Я был местом для себя, куда иногда пускал других, пока они мне не мешали. Мое сердце было маленьким, тесным, как квартира, где хозяин – только я, а гости – временные жильцы, которые должны вести себя по моим правилам.

...Я потерял этого человека, которого, как мне казалось, любил. И в этой потере я понял: я потерял не его – я потерял то, что он мне давал. Я скорбел о своем комфорте, а не о нем. Мне было стыдно. Я понял, что не умею любить...

...Я понял, что любовь познается не тогда, когда все хорошо, а когда приходит испытание. И тогда я перестал ждать, что другой будет соответствовать моим ожиданиям. Я учился принимать человека таким, какой он есть, не пытаясь переделать. Я перестал обижаться, когда меня не понимали, не ценили, не отвечали взаимностью. Я учился любить без ответа. Я учился радоваться добру другого, даже если это добро не имеет отношения ко мне. Даже если другому хорошо без меня. Даже если его счастье – не моя заслуга.

Как это было трудно... Я пытался ”любить” – и чувствовал насилие над собой. Оказалось что любовь – это не чувство, которое можно вызвать усилием. Я пытался не обижаться – и обида накатывала с новой силой. Я пытался радоваться чужому успеху – и внутри шевелилась зависть. Мое сердце было маленьким и жестким, как кулак. Я не мог его раскрыть...

Я понял: я не могу заставить себя любить. Любовь это дар, который приходит, когда мы расчищаем место. Что я могу убирать то, что мешает любви: гордость, эгоизм, обидчивость, требовательность. Я начал убирать. Медленно, по кирпичику разбирал стену, которой окружил свое сердце.

...Однажды мой близкий человек совершил поступок, который меня ранил. Он даже не знал, что ранил. Старый я взорвался бы, обиделся, начал бы доказывать, как мне больно. Но в этот раз я сделал иначе. Я не сказал ничего. Я просто смотрел на него и вдруг... понял. Я понял, что он не хотел меня ранить. Он просто был собой, со своими слабостями, своей слепотой, своей ограниченностью. Как и я. И в этот момент я перестал видеть его поступок – я увидел его. Человека, который так же, как я, нуждается в прощении, в принятии, в любви...

И в этом видении мое сердце раскрылось. Я не сделал усилие – оно само раскрылось, как цветок на солнце. Я почувствовал, что этот человек вошел в меня. Не как гость, который должен вести себя по правилам. А как тот, кому здесь – дом. Мое сердце перестало быть только моим. Оно стало больше. В нем появилось место для другого.

Силуан Афонский говорит: ”Любовь – это когда боль другого становится твоей болью, а радость другого – твоей радостью”. Я понял это. Я не мог раньше любить, потому что моя боль была только моей, а чужая была чужой. Теперь я начал чувствовать: его боль – она моя. Его страх – он во мне. Его нужда – она моя нужда. Я стал местом для другого.

...Я почувствовал это соединение. Не в романтическом смысле, а в глубоком, духовном. Я перестал быть замкнутым одиночкой. Я стал частью целого, и другие стали частью меня. Мое сердце расширилось настолько, что в нем появилось место не только для близких, но и для тех, кого я раньше не замечал, для тех, кто мне мешал, для тех, кого я осуждал.

...Любовь – это не состояние, которое достигают однажды. Это постоянное расширение, которое нужно возобновлять. Каждый раз, когда меня ранят, я должен выбирать: сжаться или раскрыться. Сжаться – безопасно, но мертво. Раскрыться – больно, но живо. Я выбираю раскрыться. Не потому, что я сильный. Потому что я узнал: только раскрытое сердце может любить. Только сердце, которое стало домом для другого, – живое сердце...

Всю жизнь я жил в себе, защищал себя, берег себя. И был один. Когда я начал выходить из себя, когда я начал открывать дверь, когда я позволил другим войти – я обрел то, что искал. Не безопасность, а любовь. Не покой, а жизнь.

...Я снова и снова учусь любить...

Мой друг ошибся, задел меня, не заметил моей боли. Старая привычка сказала: обидеться, отойти, наказать молчанием. Я почти сделал это. Но потом я представил его. Не его поступок – его. Усталого, растерянного, тоже ищущего любви, но не умеющего ее дать. И мое сердце раскрылось. Не широко, не до конца, но достаточно, чтобы сказать: ”Ничего страшного. Я понимаю”. И в этих словах не было насилия. Была правда: я действительно понимал, потому что я сам такой. Мое сердце стало его домом – не идеальным, не уютным, но открытым. Господи, расширь мое сердце. Сделай его домом для тех, кого Ты мне даешь. Пусть оно будет тесным для меня одного и большим – для всех, кого Ты любишь. Аминь.

+

20. Возвращение блудного сына

(Духовный дневник обретения целомудрия)

.

”Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят”

(Мф. 5:8)

.

Я понимал целомудрие как набор запретов, касающихся главным образом телесной сферы. Не смотри, не читай, не думай, не делай. Я пытался соблюдать эти запреты, но чувствовал, что они не делают меня цельным. Наоборот, они создавали напряжение: я запрещал себе одно, но внутри меня боролись другие страсти – гордость, гнев, зависть, уныние. Я был как человек, который закрыл одну дверь, но оставил открытыми все остальные, и воры продолжали грабить его дом.

...Моя ”чистота” – это иллюзия. Я соблюдал внешние правила, но моя душа была раздроблена. Я мог быть ”чистым” телом, но мой ум блуждал в нечистых помыслах. Я мог воздерживаться от действий, но мое сердце было привязано к десяткам вещей, людей, желаний. Я был не цельным, а разорванным на куски. Одна часть меня хотела Бога, другая – комфорта, третья – признания, четвертая – удовольствий. И все эти части воевали между собой, не оставляя места для мира...

Святитель Игнатий пишет: ”Целомудрие есть целостная мудрость, собранность души, нераздробленность ее страстями”. Я не был собран. Я был рассыпан. Как разбитое зеркало, каждый осколок которого отражал что-то свое. Мое сердце не было единым. Оно было полем битвы, где боролись десятки страстей, и ни одна не хотела уступать.

...Я же думал, что целомудрие – это одна добродетель из многих, и притом не главная. Я не знал, что без целомудрия все остальные добродетели – как вода в решете. Можно быть щедрым, но если сердце раздроблено – щедрость будет с примесью тщеславия. Можно быть терпеливым, но если сердце раздроблено – терпение будет с примесью гордости.

Требовалось собирать себя из частиц внутреннего хаоса, подчинить его себе. Я понял, что не могу так жить. Моя душа напоминала комнату, где одновременно играют несколько радиостанций. Я не мог сосредоточиться на молитве, потому что ум улетал. Я не мог любить, потому что сердце было занято собой. Я не мог радоваться, потому что радость тут же захватывалась какой-нибудь страстью.

...Я начал с молитвы. Не вычитывание правил, а попытку стоять перед Богом всем существом. Не раздробленным умом и рассеянным сердцем, а собранным, единым. Я начал следить за своими желаниями. Не подавлять их, а наблюдать, куда они меня тянут. Я учился отличать необходимое от страстного, важное от навязанного.

Самым трудным было отказаться от многозадачности, планов, от информационного шума, от постоянной смены впечатлений. Я учился быть в одном месте, в одно время, с одним делом.

Тогда я почувствовал как мечется моя душа, ища, за что бы зацепиться, чем бы развлечься. Я чувствовал, как страсти – старые, знакомые, удобные – тянут меня в разные стороны. Я был как человек, который пытается собрать рассыпанные бусы: только соберешь одну часть, как другая рассыпается.

...У Феофана Затворника я нашел: ”Целомудрие есть возвращение ума в сердце. Пока ум вне сердца, душа раздроблена”. Я понял, что мой ум был кочевником. Он жил где угодно: в воспоминаниях, в фантазиях, в чужих делах, в тревогах о будущем. Но не в сердце. Я начал возвращать его. Каждый раз, когда ум убегал, я мягко, без раздражения, приводил его обратно. В дом, который должен был стать единым.

...Однажды я стоял на литургии. Вокруг были люди, были привычные слова, были движения. Но в этот раз я вдруг почувствовал: я здесь. Не умом в прошлом или будущем, не сердцем, разорванным на десятки привязанностей, а всем собой – здесь, перед Богом. Мое сердце было тихим. Не пустым – собранным. Все его части, которые раньше воевали друг с другом, вдруг затихли и соединились вокруг единого центра...

Я не мог описать это состояние. Это было похоже на то, как если бы в комнате, где одновременно работали десятки приборов, вдруг отключили все, и остался только один тихий, ровный звук. Я не чувствовал экстаза, не чувствовал особой теплоты. Я чувствовал цельность. Я был одним целым. И в этой цельности я впервые ощутил, что значит быть чистым сердцем.

Чистое сердце – сердце без раздражения, любящее всех. Я не любил всех, но я начал понимать, что такое целостность. Это когда ты не разделен в себе. Когда ты не хочешь одного и другого одновременно. Когда ты не служишь двум господам. Когда твое сердце собрано в одной точке – в Боге. Целомудрие и есть соединение души с Богом. Я почувствовал это соединение. Не как постоянное состояние, а как миг, который показал, куда идти. Когда душа собрана, когда она не раздроблена страстями, она становится способной к единству с Тем, Кто един. Раздробленная душа не может вместить Бога, как разбитый сосуд не может вместить воду.

И еще я понял, что целомудрие – это не раз и навсегда данная чистота. Это направление. Это постоянное возвращение ума в сердце. Это постоянный выбор единого центра вместо множества разрозненных страстей. Это война, которая не заканчивается до самой смерти. Но в этой войне есть великий дар: чем больше я собираю себя, тем больше места в моем сердце становится для Бога.