На следующий день уже целой кавалькадой они отправились в Кабардинку, куда Плещеева позвали «дуван дуванить». Впереди ехал сам Плещеев на Чёрте, справа и чуть позади него — Некрас, на своей кобылке. Власу же с Айдамиром достались их заводные. Оба бывших пленника выглядели уже вполне импозантно: в новых черкесках, папахах они старались держаться независимо и соответствовать Плещееву и денщику.

«Морды бы им еще наесть, и жирка поднакопить, чтобы мослы прикрыть. Но это дело наживное!».

Сам Плещеев также был в горской одежде, в той, что ему подарили в Кабардинке. Некрас же остался верен своей старенькой, но тщательно и аккуратно содержащийся парадной гусарской форме.

Со стороны они выглядели, скорее всего, довольно колоритно: в настоящий момент, после прошедших совсем недавно событий горцев в Пятигорске был минимум. Наверное, не хотели рисковать и нарываться на неприятности со все еще взбудораженной общественностью. Потому трое молодцев в местном одеянии явно привлекали внимание многочисленной публики.

Войска в Пятигорск пока еще вернулись не все, и среди встречающихся пешеходов, конных и публики на всевозможных колясках, преобладали партикулярные платья. Ну и яркие, и пышные одеяния барышень и дам.

С удовольствием Юрий отметил многочисленные женские взгляды, где некоторый испуг был явно смешан со жгучим любопытством. Не удержался и даже пару раз лихо подкрутил ус, встретив взгляды особо привлекательных «экземпляров».

«Ну и чего ты взбесился от известий о неких особах? Да и пусть их! Вон здесь сколько… К-х-х-м-м… Как в том анекдоте: «Да тут работы — непочатый край!».

Но стоило признать, что если разумом Плещеев понимал всю глупость его злости на «проделки» Сонечки и Кати, то вот эмоции, негативные, конечно же, до конца подавить в себе не мог! Как стоило только подумать, что… м-да… Что эти фемины, несмотря на все выданные ему авансы, проводят время определенным образом, но — не с ним! Так, тут же вскипало что-то звериное в глубине души.

«М-да… надо как-то проще относится к этому, проще! Они же мне не жены, не невесты. Даже — не любовницы! Нравятся, да и только. Х-м-м… но ведь и я им нравился — по всему было видно. А вот только… Права поговорка: «С глаз долой — из сердца вон!». Или по-другому: «О, женщины! Коварство — ваше имя!».

С удовлетворением Юрий отметил и парочку взглядов мужских: нет, не ревнивых, но, видимо, — явно опытных, когда мужчины, увидев шикарную «горду» на его боку, оценив кинжал «базалай», становились несколько удивленно-задумчивыми. А один незнакомый офицер даже цокнул языком, покачав головой. На что подпоручик не замедлил самодовольно усмехнуться и двумя пальцами, приложенными к папахе, отдать честь с видом: «Да-да, ты не ошибся! Это именно они и есть!».

С недоумением, а потом и со смехом внутри, Плещеев подумал:

«Вот же ж! А раньше-то у меня склонности к этим «понтам» не было. Вроде бы. Это что же — естество самого Плещеева так выдает? Или общая атмосфера Кавказа подействовала, где «Кавказ без понтов — беспонтовый Кавказ!».

Потом подумал и признал:

«Ну нет… так-то и правда: шашка — прелесть, кинжал — замечательный! Жаль, что женщины в этом ни хрена не понимают! Как в том анекдоте: «Да подожди ты — трахаться! Ты посмотри, какая у меня кобыла зеленая!».

Оставив в голове заметку о необходимости более предметно заняться всеми этими отдыхающими красотками, Юрий постарался настроиться на более серьезный, а может даже деловой лад: подъезжали уже к мосту через Подкумок.

За прошедшее время все погибшие были уже похоронены, и эти печальные мероприятия прошли мимо подпоручика, что было, в общем-то, и к лучшему. Не любил Плещеев всего этого, не мог подавить в себе чувство вины! Вроде разумом и понимаешь, а вот душой… Душой — не приемлешь!

По причине воскресного дня улицы станицы не пустовали. Подпоручика здесь уже знали, а потому многие казаки здоровались вполне доброжелательно, но были и такие, что провожали взглядами Плещеева и сопровождающих не то, что недобрыми, но… Сложными, в общем-то, взглядами провожали.

«А что ты хочешь? Здесь полно родичей тех, кого привезли на подводах. Так что — впору ждать отношений неоднозначных!».

К Плещееву подскочил казачонок, в котором Юрий не без труда узнал племяша Ефима:

— Господин подпоручик! Дядька Ефим велел мне передать, что они вас ждут у станичного правления. Эта там, где церква наша, на площади…

Юрий улыбнулся мальчонке, а потом, перегнувшись, подхватил того подмышки и усадил впереди себя:

— Показывай путь! — пошутил он, сам прекрасно зная и где станичное правление, и где площадь, тем более что «церкву» было видно и из самого Пятигорска.

На площади было еще более людно — воскресная служба закончилась не сказать, чтобы давно, и люди все еще кучковались здесь. Тем более что впереди намечалось действо, которое никогда ранее в станице не проводилось. И вновь к этому был причастен Плещеев!

Именно он, выяснив, как проводят казачки сбыт хабара, посоветовал несколько изменить сложившийся порядок.

— Да кто как выкупает трофей! — пожал тогда плечами Ефим, объясняя — Что-то по своим расходится, а частью отдыхающая публика скупает. Им это за сувенир идет! Купчишки тоже это дело любят! Но они уже непосредственно у казаков часть зипунов выкупают. Часть станичное правление под себя берет, ежели кому из казаков помощь нужно оказать. У нас казаки хоть и не бедствуют, но голутвенных все же хватает. Это — в счет станичного сбора проходит…

С некоторым удивлением тогда Плещеев узнал, что определенную часть трофеев, или денег от продажи таковых, казаки вносят в станичную кассу. Это касается всех, кроме погибших, да на раненых еще приходится скидка — на излечение.

Нелюбин тогда же добавил, что и у них, в охотничьей команде также заведено: часть трофеев уходит в казну команды. И как бы не побольше, чем у казаков: до половины доходит часть, сдаваемая на «общак»! Плещеев еще с удовлетворением отметил тогда, что с него никто такой «налог» не требует!

Вот Юрий и посоветовал: отделить станичную часть; выдать то, что положено родным погибших; позволить казакам взять, что приглянется им самим, а остальное… Остальное — пустить на своего рода аукцион!

— Глядишь, и побольше получится выручить! — объяснил казакам подпоручик.

Те посовещались, посоветовались с кем надо и решили попробовать: в этот раз разного вида и рода трофеев было куда больше обычного. Даже какого-то мелкого клерка из городской управы наняли: вроде бы тот что-то в этом соображал и даже где-то в подобном участвовал.

Надо отдать должное: правление местное, сообразив, что действо такое народу — внове, организовало своего рода ярмарку, дав станичникам чуток заработать. По периметру площади были размещены столы и лавки, даже какие-то балаганы, сколоченные из досок, присутствовали. Торговали в основном продуктами, а также какими-то изделиями. Плещеев, проезжая, видел и скобянку, и седла, и упряжь всякую, какие-то платки и одежду, что-то еще… Особо не присматривался. Вкусно пахло едой: пирогами и хлебом, квасом, пивом и чем-то мясным, отчего сразу же воспряло слюноотделение.

Повстречав Подшивалова, Юрий ссадил с седла казачонка, спрыгнул сам и поручковался с урядником, повел рукой:

— Я посмотрю, у вас тут чуть ли не гулянье наметилось!

Ефим хмыкнул, повел взглядом по площади, подкрутил ус и возразил:

— Ну, гулянье не гулянье… То — невместно было бы, сороковины-то еще не прошли, нехорошо. Но раз уж позвали людей к себе на этот… аукцион, то надо же их и накормить-напоить. Да тут же не только наши, тут и прочие попросились поторговать. Купчишки-то — народ ушлый! Занесли какую-то плату в правление, да поставили свои лавки-балаганы вкруг на площади. И ведь не прогадали, шельмы! Вон сколько народу понаперлось, даже те, кто и вовсе ничего покупать не будет. Этим-то, отдыхающим, да лечащимся на водах, им же все в диковинку, все интересно. Вот они, стал-быть и приперлись сюда всем гамузом!

«Да, тут больше не казаков или купцов, а всякого рода гражданского люда, прохлаждающейся публики!».

Наконец, Плещеев вспомнил и о деле:

— Как просил — для моих людей оставили ли что?

Подшивалов укоризненно протянул:

— Ваш-бродь! Ну как же?! Уговор — дороже денег. Конечно, все в порядке! С чего начнем?

— Начнем? — Юрий задумчиво оглядел площадь, — А начнем, пожалуй, с того, что я со старшиной вашей поздороваюсь. Не выказать уважение — неправильно будет!

Ефим удовлетворенно кивнул:

— Проходьте тогда в ограду правления!

За каменным забором вполовину роста, возле крыльца и по двору немаленького и добротного дома, кучковались казаки, все, как правило, старших возрастов. Плещеев, зайдя в калитку, вдруг встал, чуть задумавшись, стянул с себя папаху и обращаясь ко всем присутствующим, негромко сказал:

— Господа казаки! Я, подпоручик Юрий Плещеев, прошу вас простить меня, что в походе прошлом не уберег сынов и братовьев ваших от смерти. Видит бог…

Он повернулся лицом к храму и широко перекрестился…

— Видит бог, не желал я никому беды и командовал в походе том как мог. Виной же моей — недостаток должного опыта, да и судьба, не иначе! Простите, если сможете, православные!

Он снова перекрестился и поклонился глубоко, прометя папахой по утоптанной земле двора. Краем глаза с удовлетворением отметил, что поступок его казакам пришелся по душе, зашушукались вокруг, закивали головами. А к подпоручику подошли несколько стариков, среди которых он узнал лишь старика-казначея:

— Будя, ваш-бродь! Спасибо на добром слове, абы вины в том вашей мы не видим. Воинская стезя, да удача, да воля божья глаголют — кому жить, а кому помирать! — густым басом негромко произнес один из подошедших.

Подпоручику пришлось обняться и троекратно расцеловаться со стариками.

«А куда деваться — обычай!».

Меж тем казначей начал объяснять:

— Коников, ваше благородие, выберете сами — на выгоне они пока. Вот как выберете, так пастушата сюда их погонят. Здесь уж народу их покажем да поспрошаем — кто да за сколько кажного куплять будет! Потом, после коников, сюда ж вернетесь: там, в правлении, оружье выберете, да сброю разную. Потом, опять же, других любопытствующих пустим посмотреть, да руками пощупать, чтобы, значит, не говорили, что кота в мешке продаем!

Вместе с Подшиваловым, Плещеев с сопровождающими проехал на край станицы. Здесь был немалый выпас, на котором паслось изрядно четвероногого транспорта. Влас ловко спрыгнул с лошади и отмахнувшись от каких-то советов Айдамира, направился к лошадям. Парнишка, чуть погодя, побежал следом.

Внимательно глядя, как пластун осматривает коней, Подшивалов, хмыкнув, признал:

— А ничё так, видно, разбирается казачок в лошадях-то. Вроде из пластунов, а гляди-ка…

— Он говорил, что из голытьбы, но с детства коней пас. Сначала подпаском, а потом и пастухом. Так что — да, разбирается! — объяснил Некрас.

С любопытством Юрий наблюдал за действиями Власа. Что-то ему было понятно, что-то — не совсем. Потом задумался:

«А ведь я и сам изменился в своем отношении к этим животным. Раньше-то был более равнодушен. Что там — несколько раз съездил с Юлькой на конные прогулки и все. А за это время… Как-то, волей-неволей, стал относиться к коням более… Как к постоянным спутникам, наверное! И ведь если знать, то и характеры у них, у всех — разные. И тот же Чёрт — как мне помог тогда, в схватке?!».

Плещеев машинально погладил жеребца по гладкой, лоснящейся шее. Тот, видя перед собой столько кобыл, а еще, вдобавок, жеребцов, вел себя неспокойно: всхрапывал, иногда негромко ржал, как бы привлекая к себе внимание.

После довольно долго продолжавшегося отбора, Влас с горцем, отвели в сторону четверых коней: двух гнедых жеребцов и пару чалых кобылок.

— Некрас! А у нас места-то в конюшне — хватит ли? — вдруг вспомнил подпоручик.

— Хватит. Мы там еще ясли приготовили, коляску в сарай переставили! — успокоил денщик.

По пути назад Ефим объяснил:

— Как вы и говорили, ваш-бродь, семерых самых хороших коняшек мы придержали: в станице на племя оставим. Опять же, шашки из самых наилучших мы тоже отложили: их продать можно будет подороже. Они такие — все больше изукрашенные, люди на них больше смотрят. Есть и очень хорошие, но не такие баские, вот из них ваши хлопцы и выберут. Пистоли и ружья — те, что побогаче украшены — тоже на продажу. Но вам хорошие отложили — я их сам выбирал.

Обычная шашка — горская ли, казачья ли — как знал подпоручик, стоит от пяти до двадцати пяти рублей. За двадцать пять если, то это уже очень хорошая. Дороже только те, что сочетают в себе и качество стали и отделки, и богатый уклад.

«Но в работе, то есть — в бою, это уже лишнее! Только взоры привлекать, да «понты колотить»!».

А пистолеты и ружья — почти все очень хорошей выделки железа.

«Если только за давностью лет не «ушатаны» напрочь!».

Опять же — серебряная, а бывает, что и золотая насечка. Но это опять же — лишнее!

«Да все эти отчеканенные или выгравированные изречения из Корана или сунн — к чему они? Нет, так-то горцы это дело очень уважают, но похоже это больше на некие амулеты или заговоры. Интересно — а как ислам относится к амулетам и заговорам? Это же вроде бы из язычества?!».

Когда они подъехали к правлению, народу на площади, казалось бы, стало еще больше. Во множестве появились и разного рода коляски благородной публики.

«Любопытствуют? Ну-ну!».

Оставив коней у коновязи под присмотром Некраса, с Власом и Айдамиром, они прошли в «сельсовет». Подшивалов указал на вход в немаленькую комнату, где вдоль стен стояли столы, на которых было разложено всякое: и оружие, и снаряжение, седла и прочая сбруя. Поглядывая краем глаза за подопечными, Юрий спросил у Ефима:

— А где тот палаш, что Веселовскому дарить будем? И сабля та, что тоже в подарки оставили?

— Мы их сюда не выносили. Пройдемте, я покажу…

«М-да… Палаш этот — шикарен! Размерами больше на легкий меч походит: клинок чуть не с метр длиной и шириной как бы не в три пальца. Вес… Примерно килограмма полтора, как мне кажется! Два дола от рукояти до середины клинка. Сталь светло-серая, характерного для булата или дамаска рисунка не имеет, но прямо видно, что хороша! Хотя я и не металлург и не кузнец вовсе, но… Эфес очень интересный — полукорзинчатый, руку полностью не закрывает, но по переднему краю защиты хватает. И на рукояти насечка… Серебряная вроде бы. Хорош палаш! Ох, и хорош! Себе бы его… Да, впрочем, это просто жадность! Куда бы я его дел? На ковер повесил? Ну-у… только что. Уверен — Веселовский будет доволен! А вот и килыч, которым турок Никитку так «распахал». Тоже — очень даже! Хоть я и не любитель всей это восточной экзотики, но стоит признать — брутальная штука! Вот здесь что-то арабской вязью по клинку — есть. Рукоять с характерным дисковидным навершием отделана серебром. Даже парочка камней по обеим сторонам не из самых малых… С ноготь большого пальца! Один камень — черный, как уголь, а второй — темно-синий. А что это за камни — хрен бы их знал!».

Когда Плещеев закончил «облизывать» подарочные клинки, и они вернулись с Ефимом в первую комнату, Влас и парнишка-горец уже закончили отбор, и сейчас вовсю приводили себя в надлежащий вид — развешивали шашки и кинжалы на поясах. Шашки и кинжалы они выбрали добротные — не хуже тех, с которыми и сам Плещеев в рейды ходил. Пистолеты обычные, как сейчас большинство здесь, на Кавказе: довольно длинные, с капсюльными замками. Похожие были и ружья.

«Вот эти длинные и узкие горские приклады — это нечто! Неужели им с такими удобно?».

Прихватив все остальное оружие, вышли из правления.

— А что это, казачки, вы что же — уже принялись распродавать трофеи? Мы же вроде бы уговаривались первыми быть? — раздались со стороны недовольные голоса.

Повернувшись, Юрий увидел в ограде группу офицеров.

«Х-м-м… незнакомые. Чужие какие-то? Из отдыхающей братии? Два «штабса» и поручик. А морды-то, морды какие! Типа — мы тут сильно бла-а-а-родные, а вы — все остальные — просто грязь!».

Вдруг почувствовал Плещеев, как сами по себе губы его расплываются в саркастической улыбке:

«Это же уланы! Ба! И судя по форме — Санкт-Петербургский уланский полк!».

В воинской среде империи всегда бытовало некое… Пусть будет — соперничество! Между родами войск. Ну как может кавалерист относиться к пехоте? Ну — вот то-то же! Сколько ходило пословиц и поговорок на эту тему! «Умный — в артиллерию, щеголь — в кавалерию, пьяница — во флоте, а дурак — в пехоте!».

Но ведь и среди коллег по военному промыслу насмешек было тоже — мама, не горюй! «Хочешь быть красивым — поступай в гусары!». Ну а как же? Именно! Это же — элементарно, Ватсон! Но вот у уланов было свое мнение по этому поводу. Поэтому… А Плещеев, еще учась в Школе юнкеров, не раз "закусывался" с другими «кентаврами»: взять что кирасиров, что драгун, что… Вот — улан!

Нет, всех объединяло нечто общее. Все линейные армейские полки, даже разного рода войск, все как один, стояли на общей мысли: «Гвардейцы — фанфароны и павлины!». И плевать — какого полка и какого рода войск этот гипотетический «гвардеонец»! Но если встречались в мирное время, пусть и коллеги, но разных полков… Пусть не мушкетеры и гвардейцы кардинала, но… Примерно, как те же коты, но только вон те коты — они с другой улицы! А, значит, и хвост у них — тьфу, и усы не усы, и когти — одно название, что когти!

Вот и вспомнилось подпоручику прежнее, чуть забытое здесь, на Кавказе.

«Нет, ну дурацкие же у них шапки! Уланки эти… Кто их вообще придумал? Поляки? А что — пшеки могут что-то путное придумать? Да и мундиры эти, с «алой грудкой» — не то снегири, ни то — малиновки! Х-х-а-ха-ха!».

Его ухмылка не осталась не замеченной офицерами:

— А что это вы, милейший, так ухмыляетесь? — раздался несколько удивленный возглас.

— Да это же — дикарь, господа. Он, наверное, и по-русски не говорит толком-то! — вторил другой.

Надо было отвечать!

— Я, господа, удивлен и обеспокоен: а где вы потеряли свои… эти… как их там? Палки-ковырялки? Неужто пропили? Или — горцы отобрали, очаги топить?

«Долгое время основных оружием улан были пики, как писал поэт: «с пестрыми значками»!».

— Эк-х-м-м… Извольте представиться! — чуть задрав нос, предложил один «штабс».

— Пардон, господа! — Юрий перешел на французский — Подпоручик Александрийского гусарского полка Плещеев Юрий Александрович, к вашим услугам!

Другой «штабс» усмехнулся:

— А где же, подпоручик, ваш кивер? Где ментик и доломан? Почем мы знаем, что вы действительно подпоручик, а не местный абрек?

— Представьте, господа — мундир мой гусарский порвался о местные кусты и камни. А здесь, знаете ли, негде построить новый приличный. Хотя… Скорее всего, уланский — местные портные еще и могут скроить. Но вот гусарский — никак не возможно! Приходится носить горскую одежду. Кстати, она куда удобнее в местных условиях, а еще… Этот наряд мне презентовали местные кабардинские казаки. Уважили, так сказать…

— Х-м-м… И за какие заслуги, если не секрет? — сморщил гримасу «штабс».

— Извините… А вы не тот ли Плещеев, который… Ну, помните, господа: Васильчиков, Шаховской и Плещеев — юнкера Школы? — вмешался поручик.

Юрий был вынужден замолчать. Ситуацию разрядил появившийся здесь подполковник-улан:

— Добрый день! О чем беседа, господа?

«Как там Арамис говорил — разошлись во мнениях о трактате блаженного Августина?».

Пришлось представляться вновь. «Подпол», не будучи уязвлен словами Юрия, первым обратил внимание:

— Подпоручик! Не подскажете ли… Вот ваша шашка не та ли… Разрешите взглянуть?

Плещеев продемонстрировал — а что делать? На хрен ведь не пошлешь!

— И откуда же она у вас, подпоручик? А кинжал ваш — не «базалай» ли? — посыпались вопросы.

— Трофеи, господа. Трофеи! — с улыбкой пожал плечами подпоручик.

— Х-м-м… Вы так говорите, Юрий Александрович, что складывается впечатление: тут такие шашки у каждого второго горца! — усомнились офицеры.

— Нет, конечно! Но мне, господа, повезло.

Первый «штабс», тот, что с особенно наглой мордой, спросил:

— А не желаете ли продать свою шашку?

«Х-м-м… вот наглец! И морда его, с рыжинкой, мне что-то вообще не по нраву!».

Подпоручик развел руками:

— Сие невозможно, господа. Сами понимаете — денег она стоит немалых. Но даже не в этом дело! Просто таких шашек — очень мало. Вот просто — крайне мало! А она мне… как бы это сказать… Дорога!

Продолжение диалога прервало появление новых лиц. И было это для Плещеева — весьма неожиданно и очень неприятно!

— Господа! И почему это вы нас бросили на площади? Как такое возможно? И зачем вам все это? Поедемте лучше на пикник, как и собирались! — послышались нежные женские голоса, и некоторые из них были весьма знакомы!

«М-да… Вот вас мне только здесь и не хватало, для большего душевного спокойствия и крепких нервов! Весь «цветник» в сборе, млять!».

Да, новыми действующими лицами были именно: Екатерина Васильевна с Софьей Павловной и Агнесса Павловна с какой-то молодой дамой.

«Значит… Эти… тьфу ты! Женщины с пониженной социальной ответственностью именно с этими вот… трампам-там? М-да… И спрашивается — на кого променяли такого бравого, смелого, талантливого — меня? На вот этих вот… улан? Они упали в моих глазах еще больше!».

К некоторому удовлетворению Плещеева, Катенька и Соня казались тоже смущены. «Подпол», ничего не поняв, подхватил Катеньку под локоток и промурлыкал:

— Мон ами… Ну вам же совсем неинтересно все это оружие, не так ли? Вот мы и хотели полюбопытствовать, полагая, что вы пока прогуляетесь по площади…

Екатерина, скорее, чтобы побыстрей покинуть общество подпоручика, возразила:

— Ну почему же? Может, нам тоже будет любопытно посмотреть, чем интересуются сейчас мужчины.

Подполковник, продолжая что-то мурлыкать почти на ушко мерзавке…

«Спокойно, Юра, спокойно! Ну их… Нет! Но все же! Хотя… Вот же ж… А-а-а, пусть! Но все равно — поставить бы ее раком к дереву и — ага! Без смазки и прелюдий!».

…увлек красавицу внутрь правления. Следом за ними подались и прочие… персонажи. Скрипя зубами, подпоручик увидел, что Софью, мать ее, Павловну! Ведет под локоток именно этот… с наглой и противной рыжей мордой!

«Шени дэда могитхан! — как говорят грузины! Вот же ж… Ладно! Придет весна и покажет — кто и где нагадил! А эту наглую рыжую гнусную уланскую морду! Ух, как бы я… Спокойно, Ипполит, спокойно!».