Его превосходительство, генерал фон Засс представлял собой довольно забавное зрелище. Юрию пришлось приложить изрядные усилия, чтобы сдержаться и не фыркнуть: очень уж генерал был похож на дворового кота, который недавно вышел победителем из очередной дележки территории и кошек, ее населяющих. Богатые бакенбарды и усы были в беспорядке и торчали во все стороны; левый глаз был почти полностью закрыт сиренево-багровым синяком, по краям уже начавшим желтеть; физиономия с этой же стороны была изрядно исцарапана.

«Можно было бы назвать его котом Базилио, вспоминая Ролана Быкова в этой роли, только генерал все же похудее будет!».

Но правым глазом генерал смотрел недовольно и чуть заметным кивком ответил на негромкое приветствие подпоручика.

— Хоть кто-то тут не орет! — прошипел Засс, — А то взяли моду — чуть заглянут за дверь и тут же в крик по любому поводу. Бравость свою выказывают, канальи…

— Не все понимают, что любому человеку, получившему сильный удар по голове, требуется тишина и покой, — пожал плечами Плещеев, — К тому же, ваше превосходительство, им же еще нужно показать вид лихой и придурковатый, как того требовал от подчиненных Петр Первый. А как показать эту лихость, если шептать? Нет, так лихости не покажешь!

Генерал слабо повел рукой, пресекая дальнейшие разглагольствования подпоручика:

— А вы где это прохлаждались, господин гусар? Почему я вас не увидел сразу?

— Я, ваше превосходительство, прохлаждался под домашним арестом.

Генерал хмыкнул, и осторожно почесал пальцем край синяка.

— Вы это… Поручик, не могли бы вы как-то ускорить мое выздоровление? — тон ранбольного сменился.

Нет, просительным либо смиренным он не стал: у Засса был богатый опыт командования: наверное, отвык уже просить вовсе. Но все же тон — сменился.

— Для того и прибыл, ваше превосходительство! — кивнул гусар и осмотрелся.

В комнате было сумрачно: шторы довольно плотно закрывали оконные проемы. Сумрачно было и душновато. Учитывая нахождение здесь человека болящего, с кровати пока не встающего, то и запахи несколько…

«Ну что это такое, а? Закупорят человека как в банку и полагают, что делают ему лучше!».

— Так… Разрешите, ваше превосходительство, я тут покомандую? — обратился Юрий к генералу.

Тот слабо махнул рукой, но присматривался с интересом. Плещеев окликнул из примыкающей комнаты двух солдат, приставленных к генералу в качестве денщиков, и, с их помощью, аккуратно переставил кровать с раненым иначе. Потом скомандовал:

— Вот эти два окна открыть — пусть комната проветрится. Вон это оставьте закрытым: слишком солнечно — тоже нехорошо, глаза будут болеть. Не так ли?

Генерал с согласием прикрыл глаз.

— Ну-с… Начнем, пожалуй, с руки, ваше…

— Вы, поручик, давайте-ка… Пока мы не на службе — по имени-отчеству ко мне. Х-м-м… А почему — с руки, а не с ноги? Или с головы? Голова-то меня сейчас — куда сильнее беспокоит.

— Видите ли, Григорий Христофорович, если я начну лечение с головы, то вы скоро, почувствовав облегчение, уснете. А лечить спящего крайне неудобно. Прежде всего, именно для самого спящего!

— Резонно! А почему тогда не с ноги? — заинтересовался Засс.

— Я сразу, еще на дороге осмотрел рану, нашел ее поверхностной — пуля прошла вскользь, лишь повредив кожу. Перелом костей руки — куда более серьезная травма. Но ногу я тоже осмотрю, не извольте сомневаться…

Проводя манипуляции на руке, Плещеев обратил внимание, что кости не смещены.

«Удачно там получилось! Да и перелом был не сильно страшный — закрытый, без смещения и неосколочный!».

Уж что-что, а это сновидец знал: все же что-то из курса анатомии средней школы у него в голове оставалось. И его способности — далеко не рентген, но позволяли видеть другим способом «болячки» пациентов.

— И сколько же, голубчик, продлится ваше лечение? — спросил генерал.

— Загадывать не хочу, ваш… Григорий Христофорович. Обычный перелом костей руки полностью срастается месяца за два, за два с половиной. Но я думаю, мы управимся за месяц. Но! Если вы будете осторожны! А то, знаете ли, весьма часто люди — только почувствуют облегчение и ну рукой пользоваться, как будто уже все в порядке…

— И что?

— Да все что угодно! От банальных болей и долгого заживления до смещения костей. А ну как криво срастутся? Потом снова ломай их, снова складывай…

— Какие страсти вы рассказываете, голубчик! — сморщился Засс, — И, позвольте… Откуда же вам все это известно? Вы как будто на доктора учились.

— Знаете… Из интереса почитывал разное, в том числе и что-то медицинское попадалось. А страсти… Страсти в этом, в медицинском деле, вполне обычное явление. К примеру, когда пациенту ломают криво сросшиеся кости, то от боли может и помереть несчастный — сердце не выдержит. А чтобы не помер — его морфием накачивают или настойку лауданума дают.

— И что же? Мне вот зуб доктор как-то лечил — тоже эту настойку давали! — генералу стало интересно.

— Да это же все — наркотики! — пожал плечами подпоручик.

— Наркотики?

— Ну… Наркотические средства. К ним человек быстро привыкает, хочется еще и еще, все больше и больше. Разве не слышали про разного рода морфинистов или курильщиков опия?

— Слышал! — нахмурился Засс, — И что? Как быстро привычка эта складывается?

— Говорят, по-разному. У кого какой организм. Из разового-то приема беды не будет, к тому же — если он вынужденный, чтобы боль снять. Но если часто употреблять…

— Интересно! А ведь в аптеках все это продается очень даже свободно! — задумался генерал.

— Ну-у-у… Люди же не сразу все познают и познают верно. Подчас в процессе познания такого наворотят, что потом долго расхлебывать приходится! — ведя беседу с больным, Плещеев не прерывал процесса, потом обратил внимание на перевязанную правую руку генерала.

— А это у вас что, Григорий Христофорович?

— Ах, это… Это доктор мне кровь пускал. Говорит, полезно при головных болях!

— Ну вот, видите — очередное заблуждение наших врачей! — засмеялся гусар.

— А что так? — удивился Засс, — Обычное же дело — пускать кровь!

— Видите ли… Крови в организме человека именно то количество, которое ему и потребно для нормальной жизни. Ни больше и не меньше! Наша печень… А именно печень отвечает за процесс кроветворения! Наша печень вырабатывает столько крови, сколько нужно. Организм человеческий — вообще вещь умная и сбалансированная. Все в тютелька в тютельку сработано Творцом. Я бы еще понял, если бы вы были человек тучный, склонный к грудной жабе и апоплексическому удару. Но и тогда кровь можно отворить только в крайнем случае, чтобы избегнуть упомянутого удара. Снизить, так скажем, нагрузку на сердце и сосуды — вены там, артерии разные. Но — разово! Только разово…

Генерал слушал с явным интересом.

— А в прочих случаях?

— А в прочих случаях… В прочих случаях, все это только во вред здоровью. Ну сами представьте себе… К примеру, был человек ранен в руку. Рана, кровопотеря, боль… А ему еще больше крови спускают! То есть, ослабляют организм еще больше. А как ему, организму с раной бороться, как заживлять ее? Это все равно, что к той ране на руке, больному еще и ногу прострелить!

Посмеялись немудрённой шутке: Юрий весело, генерал — аккуратно, стараясь не шевелиться лишний раз. Эдак — «Хе-хе-хе!».

— Так… Пока здесь — все! Сейчас я подлечу вашу голову… Ага, вот так вам будет удобнее. Так вот… Медицина наша, впрочем, как и все прочее, растет и развивается. Сами знаете, как выросло военное дело за последние пару веков: тут и оружие разное, и тактика боя, и даже рода войск! Вам же известно, как улучшает процесс наблюдения за противником тот же воздушный шар, да? Вот и в медицине так же. Постепенно, маленькими шажками.

Генералу явно стало легче, ибо он расслабился и начал подремывать.

— Все как вы и сказали, голубчик… Прямо вот так в сон тянет! И голова меньше болеть стала…

— Ну вот и славно! В следующий раз встретимся через три дня. Чаще — просто нельзя! — напомнил Плещеев.

— Э-э-э, нет, поручик… Завтра с утра жду вас у себя. Если не лечение, так расскажете мне, как там дело на дороге было. А то, знаете ли, всякое уже говорят. Из первых рук мне знать надобно!

— Только вы, Григорий Христофорович, больше кровь отворять себе не давайте. И вообще — гоните от себя этого эскулапа.

Еще Плещеев подумал, что повезло, что его визит пришелся на время отсутствия этого доктора.

«А то бы без скандала не обошлось!».

На следующий день фон Засс хмуро выслушал рассказ Плещеева по событиям на дороге во время нападения.

— Угораздило же вас, подпоручик! — пожевав губами, высказал он свой вердикт.

Уразумев, что сейчас беседа идет не на уровне «врач — пациент», Юрий вытянулся:

— Не понял, ваше превосходительство! Что именно — меня угораздило? То, что я отдал команду добить раненых горцев? Но ведь один из них уже убил казака. И не было известно, сколько там еще таких… притворившихся мертвыми оставалось. А нас было всего десять человек, почти все из них — так или иначе, ранены. Нас там добить больших сил было не нужно. Да для меня каждый казак стоит десятерых татар! Да кого там — десять?! Двадцать, тридцать, пятьдесят татар я бы не пожалел, сохраняя жизни одного нашего!

— Да вы не горячитесь, голубчик. Не горячитесь! Я все это понимаю. Угораздило же… Имею в виду, что на глазах у этого чистоплюя, паркетного шаркуна! Да и опять же… С чего вы вдруг решили его на дуэль вызывать? — с досадой протянул Засс.

— Здесь — да! Здесь, признаю, погорячился. Но ведь сами поймите, ваше превосходительство! Только из боя, когда все на волоске висело… Да ведь и не думал я, что все кончилось! Мало ли? Вдруг отступили, перегруппируются и снова на нас пойдут… А тут… Вы бы слышали, как он нас «поливал»: и мерзавцами, и кровожадными зверями и… И всяко разно! Вот… Не сдержался…

Фон Засс вздохнул:

— Вот и я говорю — угораздило! Все вместе, да все — в кучу! Эх-х-х… Ладно, чего уж теперь… Вы вот что… Вы мне рапорт подготовьте… Вот по всему, по этому: по убитому, притворившимся абреком казаку, по вашим раздумьям, что татары могут вернуться. О количестве боеспособных казаков тоже не забудьте указать! Ну и по… Некрасивому поведению генерала Полецкого тоже.

Потом продолжил, видя недовольную физиономию Плещеева:

— А что делать? Я его в ход пускать пока не буду. Посмотрим, чем там все в Ставрополе закончится. Может, пока Полецкий едет… Может, успокоится, подумает, да решит, что пустое это. Эмоции! А вот ежели нет?! Тогда придется как-то защищаться.

Фон Засс не был бы фон Зассом, если бы выдержал «Моздокское лежание» хоть сколь-нибудь долго. Уже по истечении двух недель, несмотря на возражения крепостного доктора, на резоны самого Плещеева генерал приказал готовить конвой для возвращения в Пятигорск.

— Даже не возражайте мне, господа. Чувствую я себя уже вполне хорошо, коляску мне подготовили хорошую, не тряскую, казачки уже вернулись сюда и успели отдохнуть. Нет, надо ехать! В Пятигорске забот и дел — непочатый край, а я здесь буду прохлаждаться? Без возражений — я сказал! Все, решение принято!

К тому времени Влас доложил, что старший урядник… как там его? А, Бортко! Передал ему целых полторы тысячи рублей! Видно, что подстегнутые войсковым старшиной Ганусовым терцы решили все же быть с «пришлыми» честными. Так что и самого Плещеева здесь уже ничего не держало. Поделив пять сотен между нукерами, себе подпоручик оставил тысячу, что существенно подняло ему настроение.

К удовольствию Юрия, среди конвойцев он увидел Ефима Подшивалова и Никиту. С последним он не виделся уже давно — с того времени, как, убедившись в том, что рана молодого казака не сведет того в могилу, и не перестал заезжать в Кабардинку. Да и другие хлопоты навалились!

— Ну ты как, казак-песенник? — спросил он Никитку, улыбаясь.

— Нормально, ваш-бродь! Нормально. Спасибо, что тогда меня с того света вытащили! Болел, конечно, долго, чего там! Да и сейчас еще порой так грудь тянет, что приходиться скрючиваться на коне, как тот пес на заборе. Но — ничего. Ничего! Я же помню, что вы сказали постепенно тянуть мышцы, разрабатывать… Вот — тяну!

На третий день пути все же пришлось делать дневку — растрясло генерала. Остановились возле имевшегося здесь блокпоста с несколькими саклями мелких торговцев. Чуть поодаль остановились — в чистой дубраве, где не будет так печь солнце. Генералу была поставлена большая палатка. Почти со всеми удобствами. Вокруг были выставлены посты со всем прилежанием, сами казачки расположились по кругу, по соседству. Но — чуть подальше, чтобы не мешать отдыху командующего.

Плещеев, подлечив генерала, убедившись, что тот спокойно уснул, присоединился к знакомым казакам возле костра. Разговоры разговаривали, делились новостями…

Никита все жалел, что гитару не взял — не знал он, что Плещеев будет в Моздоке!

— А ты все никак не успокоишься, с песнями-то? — смеялся гусар.

А потом, в вечернюю уже прохладу, поужинав кулешом, да приняв на грудь «забугорную», Плещеев не удержался:

«Попаданец я или кто? Где канон? Где канон, я вас спрашиваю?».

Пришлось петь — а капелла:

Казаки вкруг костра затихли, слушали молча. Ефим, напряженно замерев, уставился в угли костра, и только Никита, с широко распахнутыми глазами, как страшную сказку слушал:

Фирменный хрип Высоцкого у него, конечно, не получался: он и не старался, пел, как обычно. Да и не мог у него получиться тот хрип, голос не тот, но вот надрыв… Надрыва, судя по виду казаков — хватало!

Плещееву и входить в роль не нужно было, он как будто жил сейчас этой песней: пел, рычал, кричал, молил:

Повисла тишина. Не сразу казаки зашевелились, закряхтели, стали откашливаться. Негромко начались разговоры и обсуждения:

— Ишь ты, шалопут какой! Да уж… Как есть — озорник пакостный! Как же… Сам пропойца, видать, да коней чуть не сгубил… Никчёма безголовая, таким лишь бы зенки залить… А куда гнал-та? Куда в лес-та полез? Да уж… када башки нет — совсем плоха!

Плещеев оказался не на шутку обескуражен отзывами: казаками герой песни воспринят был куда как негативно.

«Вот так вот! Взял вот, не подумав, да спел. А об оценке-то не подумал! Так вот, с репутацией и прощаются!».

Когда слушатели разошлись, Никита высказался, негромко объяснив:

— Песня ваша казакам не к душе пришлась. Больно уж этот молодец у вас получился… Бестолочь какая-то! Ладно бы сам сгинул спьяну, но коней-то куда потащил? У нас в станицы был примерно такой — Тимоха Брынкин. То коня запалит сдуру, то пьяный еще чего отчебучит, то попа обматерит всяко. Его уж старики и плетьми учили, а все не в коня корм.

— И что же с ним стало, с Тимохой-то этим? — больше для порядка спросил Юрий.

— Да утоп по весне! С мостика в Подкумок свалился, а из потока выбраться не смог. Наверно, башкой о камни ударился.

«Вот тебе, телепень, и наука — думай, что людям петь собираешься!».

Но на следующий день настроение улучшилось, и когда конвой въезжал в Пятигорск, они с Никиткой в два голоса затянули, а уж казаки дружно подхватили:

Хорошо пели, заливисто, с переборами да пересвистами! Так, в город и въехали — привлекая внимание горожан, кивая знакомым, игриво подмигивая девкам и молодкам. Расстались с казаками у штаба. Никита, немного смущаясь, сказал:

— Эта… Ваш-бродь! По осени, значит, свадьба у меня. Ежели живы будем — приглашаю, стал-быть.

— Хорошее дело! — Юрий хлопнул по плечу казака, потом покосился на стоявшего чуть в отдалении Подшивалова и спросил, — Слушай… А как там у Ефима с Глашей дела обстоят?

Никитка хмыкнул и тоже покосился в сторону старшего товарища:

— Ну дык… Живут вместе. Почитай — в открытую. Мамка Ефима лютует — страсть! Ефим сказал, что по осени у него срок службы заканчивается и продлять он его не хочет. Говорит, вот выйду в резерв, тогда и свадьбу играть будем.

— Ну, наконец-то! — удовлетворенно протянул Плещеев.

— Ага! Еще Ефим сказал, что хочет землицы прикупить — в предгорьях есть пара участков, под выпас. В Ставрополе, говорят, каких-то новых бычков и коров немцы завезли — дюже они здоровые. Вот, говорит, и будем разводить бычков на мясо. А ежели не так, дак барашек разведем. Считай, с весны до осени народу в городе — не продохнуть. А всем же есть надо…

«Дом, милый дом!».

Хорошо дома, когда дом этот нравится, когда ждут тебя в нем родные и близкие. Ну, в случае с Плещеевым пусть не родные и близкие, но тоже — далеко не равнодушные люди. До слуг дошли слухи об очередной стычке, где участвовал гусар, и потому горничные были рады его видеть. Анфиска ластилась, что твоя кошка, прямо вот отдаться готова в любую минуту. Маша была более сдержана, но тоже стреляла глазками, давала понять, что ночью…

Горячая баня, чистая одежда… И Авдотья расстаралась для вернувшихся с похода!

«Лепота! Вот прямо — лепота!».

Немного беспокоили мысли о сволочном Полецком, но Плещеев постарался откинуть их в сторону: «Будь что будет!». Пару дней он расслаблялся в римском стиле: спал вдоволь на чистых простынях, с горячими горничными под боком; вкушал блюда — одно другого вкуснее; просто — отдыхал.

Потом все-таки почтил присутствием место службы. Там уже были наслышаны про очередные «подвиги» гусара. Реагировали все довольно по-разному: некоторые, а таких было все же больше половины — выказывали всяческую поддержку подпоручику; другие качали головами — перегнул палку гусар! Третьи… Третьи предпочитали отмалчиваться и выдерживали ровный, доброжелательно-холодный тон.

Заехал Юрий и на квартиру к командующему — лечение не закончено же! Здесь же находился и полковник Веселовский, который, поздоровавшись с Плещеевым, покачав головой, выразил досаду от традиционной привычки подпоручика влезать в различного рода происшествия:

— Как липнут они к вам, такие вот негоразды! Года не проходит, чтобы вы, голубчик, не вляпались во что-то такое… То одно, то — другое! Не третье, так — четвертое. Вы, поручик, изрядный выдумщик на предмет новых неприятностей.

Плещеев развел руками:

— Не мы такие — жизнь такая!

— Да-да, а как же иначе?! Именно жизнь, а поручик Плещеев тут вообще ни при чем! — усомнился «начштаба».

Потом он и фон Засс поразмышляли вслух — чем все это может грозить гусару.

— Если бы не этот Полецкий, все было бы куда проще: не было ничего такого — никакого добивания раненых врагов. Все досужие сплетни и неприятельские инсинуации! — размышлял Веселовский.

— О чем и речь! — кивнул генерал, — Что он там в Ставрополе напоет? И хватит ли его вредности донести о случившемся в Петербурге? Ведь большой скандал может быть раздут! Вы, Петр Васильевич, давно что-то в Ставрополе не были, не так ли? Здесь даже не про этого сорвиголову речь! Просто пообщаться с коллегами, выяснить обстановку, попросить резервы снабжения. Не съездить ли вам в штаб Корпуса?

— Да-да… Вполне созревшее предложение, именно так и поступлю! А вам, подпоручик…

А подпоручику было предложено засесть дома, и носа никуда не высовывать. Типа раны залечивает! От должности разъездного офицера штаба Линии его освободили, но другого места службы не предоставили.

«А чего? Я и сам не против! Очень даже — за!».

Привести в порядок дела, мысли. Отдохнуть, заняться домом. Продолжить лечение командующего и тренировки с нукерами. Скажите мало занятий? Ага, как бы не так!