«С твоим отъездом началась болезнь моя…».

Нет, с отъездом Лазаревой, а вместе с ней и Екатерины, и Софьи, Плещеев не заболел, но захандрил — точно. Что-то настроения не было: лениво все было и неинтересно. Привык он все же к почти постоянному присутствию этой большой, шебутной и неглупой женщины. Ну и любовнице, по совместительству. Отличной, надо признать, любовнице!

А тут как-то раз — и пустовато вдруг стало. Вот и сидел Юрий у себя в кабинете, прихлебывал остывший час и почеркушками что-то изображал в блокноте. Выходил несколько небрежный, но профиль все той же Амалии.

В дверь постучались, и Влас спросил:

— Так что, ваш-бродь, мы на прогулку-то поедем, или — как?

Пришлось гусару встряхнуться.

Он с казачками по-прежнему выезжал не менее трех раз в неделю за пределы города, на облюбованную полянку и практиковался в гимнастике: то устраивали скачки, благо длины поляны — около трехсот саженей — хватало на короткие и резкие забеги; то сами бегали наперегонки, или «взапуски», как тут это называлось. Стреляли, конечно же, как без этого?

Рубились на учебных клинках: от пеших схваток перешли к конным. И вот тут у Власа преимущества такого перед ними уже не было: изрядный пробел в навыках имелся у казака. Оно-то и понятно: пастушил Влас с малолетства, то есть на коне себя чувствовал, как бы не лучше, чем на своих двоих. И шашкой махал преизрядно, но бытность его в пластунах наложила определенные привычки — все-таки биться пешим ему было привычнее. Но и тут выкрутился хитрован, нашел как одолевать противников: ловко управлял конем только шенкелями, без узды, а значит: мог не только шашкой орудовать, но и кинжал в левую руку взять.

У Плещеева так управляться с конем пока не выходило: неуверенно себя чувствовал, так и норовил схватиться левой рукой за узду. У Айдамира все это получалось еще хуже. Но они — тренировались и тренировались упорно, переходя от схваток «один на один» к учебным боям «один против двоих». Суматошно пока получалось, придурошно, но — умение и труд все перетрут. Вот умения они сейчас и нарабатывали. Они, эти умения, им могут потребоваться в самом скором времени: очередной летний сезон на сцене кавказского театра приближался все сильнее. А всполохи схваток здесь очень часто были именно конными, до предела неожиданными — как минимум одной стороне. Так что — умение в конной рубке было жизненно важно.

Чем опять же превосходил казачок и Плещеева и Айдамира, так это джигитовкой. Самому Плещееву джигитовку в Школе юнкеров, конечно, давали, но то, что было в порядке вещей на Кавказе, то, что умел каждый казак и каждый абрек — куда как сильно выходило за пределы учебной программы в манеже Школы. Приходилось навёрстывать!

Поначалу редкие здесь погожие деньки становились все более продолжительными, и Юрий с нукерами старались использовать это на все сто процентов.

«Ведь вот-вот меня отправят в предвесенний объезд линии, с контрольной проверкой готовности оборонительных сооружений и дорог к лету. Вот задницей чую — буквально на днях возможно!».

Как-то довольно буднично прошел очередной сбор лиц командующего и начальствующего состава линии. Засс особо мыслями по древу не растекался: планы на весенне-летнюю компанию довел, «награждение непричастных и наказание невиновных» — тоже!

Мероприятие немало обрадовало самого подпоручика — ему вручили Анну, третьей степени, с бантами и мечами. За те самые пушки! Мечи, кстати, подпоручика несколько удивили — либо их все же ввели ранее, чем он знал, либо это такие выверты его сна. Орден смотрелся авантажно и понравился гусару. Но его чуть опустили на землю господа офицеры, с которыми он отмечал награды в ресторане:

— Вам, поручик, по рапорту-то надлежало бы быть награжденным Егорием, как солдатики наши говорят! — разъясняли ему доброхоты, — Но есть один, никем не оговоренный, но всеми опытными кавказцами знаемый нюансик. Видите ли… В Министерстве нашем бытует мнение, что отцы-командиры местные, чтобы потрафить своим офицерам, несколько… Так скажем — преувеличивают в рапортах заслуги и… Как бы это? Раздувают величину подвига, да! Вот и привычно уже нам всем, что ожидать следует эдак на ступень ниже, чем рассчитывает сам награждаемый и полагают его командиры. Так что… Не расстраивайтесь, поручик: ваш Егорий вас еще отыщет!

— Да! — вмешался другой, изрядно подпитый капитан, — Почему-то в Санкт-Петербурге полагают, что таким образом командующие Линиями создают очередной привлекательный для господ офицеров стимул. В столице сетуют, что, дескать, что же такое: что не лето, то вновь рапортов и донесений о подвигах — пачками. Вот и… Как бы это сказать? Фильтруют, да! Фильтруют и нивелируют, канальи! К тому же в вашем случае есть еще один аспект, вызывающий вопросы…

— Какой же? — с интересом слушал подпоручик более опытных товарищей.

— Вы, с капитаном Грымовым свой, без сомнения, достойный подвиг когда совершили? А? В-о-о-т… Когда набег Шамиля был уже отбит, и части, по большому счету, вернулись на места постоянного расположения. Если бы при отбитии набега, там — да! Все понятно. А так… Основные бои и подвиги уже позади, и тут донесение о вашем деле. Согласитесь… С точки зрения паркетных шаркунов — сомнительно как-то! Да и если не знать всей подоплеки происшедшего — как читается описание, а? Ну… Примерно так: куда-то там приехали, взорвали какие-то пушки — все! Где тут подвиг, где героизм? Опять же… Это я мысли штабных озвучиваю! Вы, подпоручик, не подумайте: я-то сам уж прекрасно представляю, как это было… М-да… Так вот — и опять же вопрос! Откуда у горцев пушки? Как так? У нас захвачены? Кто допустил?

— А еще могут подумать, господа, что вот — опальный гусар, подпоручик, за три года службы на Кавказе получает уже третий орден! Не жирно ли будет? Может, его кто проталкивает… Как там у поэта: «Как станешь представлять — к крестишку ли, к местечку, ну как не порадеть родному человечку?».

Юрий возмутился:

— Но, господа! Вы то уж знаете, что нет у меня никакого толкача!

Капитан приобнял его:

— Эх, поручик… Мы-то — знаем, но там-то, в Министерстве — откуда? А завистники… Они, брат Плещеев, везде есть! И как это вы сказали — толкач, да? Интересно, ха-ха-ха! С юмором, да-с!

— А пойдемте, господа, еще «жженки» вмажем да пойдем — наших «наяд» почтим вниманием. А то уж — право слово — заскучали наверняка девицы! Ну что, господа, в бани?

— А еще, поручик… Сами представьте: сколько офицеров в Империи, оттянув лямку служебную по гарнизонам, да после двадцати лет беспорочной службы в отставку уходят? И на груди у них — часто куда сиротливее дело с наградами обстоит! Разве ж им не обидно?

«М-да-с… Вот как-то так и получается! Ладно… Хрен с ними со всеми. Будут и у нас Егории на груди. Если голову раньше не сложишь!».

Рутинная служба в штабе была откровенно скучна. Сейчас Плещеев идеями не фонтанировал — поумнел, не иначе! Так что — куда пошлют и что поручат. По типу: подай-принеси, пошел на хрен, не мешай. И вот это: «пошел на хрен, не мешай» устраивало его в данный момент — как ничто, но более всего!

Юрий начал проявлять нетерпение по отношению к стройке — сам не зная почему, но все хотелось ему побыстрее въехать в новый дом. Нравились запахи нового жилища, планировка комнат, виды из окон. И мебель новая — тоже нравилась!

Отделку практически заканчивали, даже дым, как говорится, пустили. Немцы не подвели, сделано все было качественно, аккуратно, красиво! Уже закончили конюшню на десять стойл — с запасом. Отдельно в конюшне было отгорожено помещение для хранения коляски, которая тоже вышла гусару в копеечку. Здесь же соблюдались седла, упряжь, разнообразный инструмент. Нанятый конюхом и кучером Илья уже обустраивал в отдельном закутке себе жилое место, даже нашел возможность разместить там верстак для работы с деревом.

Юрию и в конюшне, и в этом «гараже» понравилось: вкусно пахло кожей и деревом, порядок был — если не идеальный, то близко к этому!

— Молодец! Так держать… В смысле — все хорошо наладил. Вот тебе рубль за труды, в качестве премии! — выразил подпоручик свое удовольствие мастеру.

Чуть дальше конюшни почти в углу земельного участка немцы возвели баню. Сделали все как хотел Плещеев: и не маленькая, но и небольшая. Аккуратная банька получилась! И воду брать — рукой подать до рукотворного бассейна, куда пустили воду из родника. Водоотвод, опять же — в небольшой овражек позади усадьбы.

С другой стороны от конюшни, ближе к фронтальной стороне усадьбы, построили что-то вроде флигеля. Именно в нем сейчас проводились отделочные работы. Здесь, как полагал Юрий, должны были жить его нукеры: и за двором присмотреть, и вход в дом — в прямой видимости, в двадцати метрах, и ворота блюсти. Здесь было три комнаты: одна побольше — для проживания обоих казачков, большая — вроде гостиной или общей комнаты, и еще одна — про запас — поменьше.

Встретился гусар и со своими будущими горничными: они пришли к нему по приглашению. Юрий с удовольствием осмотрел женщин: «хороши!», еще раз спросил их согласия работать у него. Погрозил пальцем:

— Ну, красотки… Все пока хорошо. Но ежели вы задницами начнете крутить с кем-либо… Не пожалею — рассчитаю сразу и без жалости! Понятно ли?

Маша просто выразила согласие, а Анфиска, зараза такая, с невинным личиком переспросила:

— Так что же, Юрий Александрович, и перед вами даже нельзя… Ну, это самое — попой крутить?

И потупилась, якобы смутившись.

«Ага, верю, как же! Смутилась она!».

Он подкрутил ус, откашлялся, как бы в раздумьях покачал ногой:

— Ну-у-у… Меня это условие не касается. Передо мной можно. И даже — нужно! Но, опять же! Только в отсутствие посторонних лиц! Иначе кто мне будет постель греть, если не вы?

Анфиска снова поджала губки, пряча улыбку:

— А как, ваше благородие, вам постель греть? В смысле — нам по очереди или как? Может, график какой составите, чтобы нам не ошибиться?

— Ты, лиса, это… Не балуй! График ей составить! Какой еще график — так разберемся! Может, и вдвоем. Зимой-то оно частенько зябко по ночам становится, а в тесноте — оно не в обиде! Да и большая у меня кровать, места хватит.

Увидел, как порозовела Маша, подумал:

«Интересная женщина — уж сколько лет в борделе отработала, а краснеть не разучилась!».

— Вот еще что… Вот вам эскизы, ну — рисунки такие. Вот деньги… Пойдете к швее…

Подпоручик назвал мастерицу, где, как он знал, заказывала придуманные им обновки, Амалия.

— Знаете такую?

Женщины переглянулись, кивнули:

— Недешево берет эта швея! — неуверенно буркнула Анфиса.

— А мне и не надо, чтобы дешево! Мне надо, чтобы вы у меня красавицами были, ясно ли? Чтобы смотреть на вас приятно было, не только на вашу природную красоту, но и одежда должна ей соответствовать. Вот… Деньги возьмите, мало будет — еще дам.

Анфиса заинтересовалась в открытую, а Маша — более сдержанно, но — косилась, косилась на рисунки.

— Есть что непонятного в эскизах? — для уверенности спросил гусар.

— Ага… — Анфиска была сама непосредственность.

— И что непонятного?

— Ну-у-у… Вот! — ткнула пальцем в один из эскизов девушка.

— И что тут непонятного? — удивился Юрий.

Девушки переглянулись, и теперь уже Маша, чуть осмелев, спросила:

— Не сильно ли коротко это платье?

«Ну где коротко-то? До середины голени!».

— Машуля! Эти платья вы будете носить здесь. Если не хотите, на улицу одевайте другие, я не против! Но здесь — вот так! Что здесь неприличного?

Девушка еще раз осмотрела эскиз:

— Нога открыта, почти до колена. Такое считается неприличным.

— Ладно… Давайте эти платья в двух вариантах — одно для выхода в город, с длинным подолом. Но! Подол не должен волочиться по земле, это ясно?

«Вообще не понимаю этой дури: ходить по улицам и в пыль, и в грязь, и мести подолом по всему этому! А потом что — прямо у дверей юбку скидывать? Или тащить ее, грязь эту, дальше — в дом?».

Плещеев как мог, попытался объяснить свои резоны. В общем-то, девушки были согласны, да и простолюдинки носили все же одежду покороче, из жалости, наверное, или из экономии. Сами посудите: пошила себе красотка новое платье и тут же в нем — по нашим грязям! Нормально, да?

Пока решили ограничиться двумя платьями для каждой: одно — подлиннее, по щиколотку примерно — на выход; другое — для «внутреннего использования», до середины голени — для работы по дому. Ну и фартучки, конечно же — куда без них?! Кокетливые, ажурные, повыше подола.

Кроме этого, спецодежда девиц включала в себя юбки-годе, по паре для каждой, юбки-карандаш — так же, и по паре-тройке блузок светлых — от кипенно-белых до пастельных тонов. Здесь фартуки были короче, до середины бедра, не ниже. Поверх блузок рекомендовано было прислуге Плещеева носить корсет тоном темнее: от радикально-черного до темно-серого цвета. И никаких, на хрен, железок и китового уса в корсете — просто атлас, и просто шнуровка! Не втугую! Никаких кринолинов, турнюров и прочей дряни! Увижу — выпорю!

По цветам… По цветам определились так… Тут Маша выказала явный вкус: ей самой полагался синий цвет, во всей гамме, Анфиске же — как блондинисто-рыжей мамзели — все оттенки зеленого: от темно-зеленого, строгого — для выходного платья, до блузки салатового цвета. Определила Маша и цвета платья для приема гостей: никакого прочего, кроме как черного. Положено так, дескать!

Юрий с удовольствием обратил внимание, что обе девушки в процессе явно воспряли духом и оживились.

— А это что же… Юрий Александрович. Неужели белье нижнее? — похоже было, что даже Анфиску проняло.

— Фиса! Среди прочих ваших обязанностей будет у вас и та, что мы прежде обсудили. Ну, про график ты еще речь вела. Так вот… Я хочу, чтобы вы и в неглиже были красивы!

— Ой, какие чулочки! — заверещала непосредственная Фиска, — И подвязочки какие интересные. А это такой пояс, да?

Девки обступили сидевшего на стуле за столом подпоручика, навалились плечами и прочим-всяким… мягким. Стало гусару чуть душновато, но до одури приятно!

— А это что… — каким-то несколько грудным голосом спросила Маша, — Неужели такие… панталончики?

«Она что — возбудилась, что ли? Чего это у нее с голосом стало?».

Никаких особых неприличностей в белье Юрий девушкам не предлагал. В реальности это все считалось бы весьма скромным и даже целомудренным. Но длина трусиков предполагалась именно что как в реалиях…

«Слипы это, обычные слипы. Но тут же носят панталоны не выше колена!».

— Ой, Юрий Александрович… А можно все-таки рюшечки вот так… понизу пустить? Красивее же будет! И еще… А чего ж в них… Ну, прорези не делается, что ли? А как же…

Анфиска заткнулась и густо покраснела.

«Видно Машка ее изрядно ущипнула!».

На ноги девам полагались закрытые ботики для улицы и туфли на небольшом каблучке — для дома. Повизгивая от восторга — в основном Анфиска — девушки не смогли сдержать нетерпения, чтобы не ринуться все это заказывать! Лишь в дверях Маша остановилась, опомнившись:

— Юрий Александрович… А как же… Сегодня. Нам к вам вернуться? На ночь? И если да, то кому вернуться? Или все-таки — двоим?

«Вот так скажешь — Анфиска, и Маша может обидеться; скажешь — Маша, и Анфиска надуется. Ох, нелегок же выбор гусарский!».

Плещеев кивнул:

— Обе возвращайтесь. И это… На обратном пути купите выпить, что любите. И заедок каких-нибудь. Все! Топайте, буду ждать…

Сам того не ожидая, подпоручик Плещеев оказался вдруг в очень нехорошей ситуации…

«Вот же ж… Вроде бы не в первый раз замужем! И соображать должен, но… бестолковка как-то не сообразила!».

Подпоручик был зол, зол и раздосадован. В первую очередь — своим неумением просчитывать ситуацию! Некрас доложил ему, что Влас, сволота и прохиндей, улучив момент, домогался новых горничных!

«Ну, стоило бы подумать заранее — знал же, что эти два нукера спускают почти все деньги в бане Оганесяна. Потому велика вероятность, что и с этими девицами казачки изволили отдохнуть! Хотя… Думал все-таки, что они подешевле баб заказывали, не тратили на блуд такие немалые по их разумению деньги!».

— М-да… А девки что же? — «уволю, на хер!».

Некрас покряхтел, поглядывая на барина и сторожко, но и с некоторой долей превосходства: «недодумал тут подпоручик!»:

— Так что ж, девки-то… Я, стал-быть, близко-то не подходил, не особо слушал, но… Анфиска-то сильно злая была, отгавкивалась, что твоя собачонка. А Маша-то… Маша больше молчала да пыталась Анфиску увести.

«Ага! Значит, не все потеряно, да? То есть, это Влас берега попутал, а девки, полагаю, слова мои запомнили, да на ус намотали! Ну-с, Влас, ну, скотина… Ну-ка! А подать мне сюда Ляпкина-Тяпкина!».

Влас делал вид, что вины своей не понимает. Айдамир стоял рядом и вот парнишка-то, горец, видно было, что не очень разумеет, на что офицер гневаться изволит.

— Мне плевать, что, кто, когда и с кем делал! Но! Эти девки мной наняты горничными. Горничными, понял ты, козюра немытая?! Не блядями нанятые, а горничными, уяснил ты себе, катях конский? И не бляди они теперь, а служащие. Мои служащие, а не пришей, не пристебай! И я, именно я, слышишь ты меня, решаю кто с кем… И так далее!

— Воля ваша, ваш-бродь, — мял папаху казак, — А тольки бывших блядских женок не бывает. Ежели баба блядво попробует, ни в жисть не остановится!

— Во, как! — поразился подпоручик, откинувшись на спинку стула, — Это что еще за местный вариант психологии? Это с чего же такие выводы, а?

Хотя свербело внутри сомнение, что возможно казак и прав.

— Ну-у-у… Видывал я, какие они, блудливые бабенки! — отбрехивался Влас.

— Ишь ты! А ты, стало быть, жизнь прожил, да? Во всех ипостасях ее познал! И можешь на раз-два определить — кто тут есть по жизни, да? Ай, молодец! Ай, красавчик! Великого ума и неимоверной мудрости муж! Как звать-то тебя, старче?

Влас замялся.

— Что молчишь, обмылок? А вот скажи мне, мудрейший из мудрейших, вот ты чуть не два года в зиндане сидел. И как тебе там было — хорошо ли? А? Чего ты вскинулся? Ты мне тут не бычься, не бычься, обморок! И что же… По твоим словам — кто чего попробовал, так тем и жить дальше будет, так, что ли? И что же теперь… Попробовав зиндана, ты, при возможности и сам туда теперь спрыгнешь, да? А? Объедками питаться, срать под себя, не мыться годами — понравилось тебе? Что молчишь?

— Вы, ваш-бродь, не равняйте так-то…

— Что — не равняйте? Они что — от хорошей жизни в бордель работать пошли? Так думаешь? Нет? Сладкая там им жизнь была?

— Ну дык… Вестимо, полегше, чем на поле пластаться, хлебушко зарабатывая своим горбом.

Свою аргументацию Плещеев не считал железобетонной и пока не мог найти весомых доводов, чтобы разбить упрямство казака. Он еще какое-то время лаялся на Власа, но потом махнул рукой:

— Вот что я тебе скажу, казаче… Они БЫЛИ блядями, но сейчас ушли. Ушли ко мне, понял? И я их принял. Горничными за оплату. Если они согласятся, и я захочу — я буду их драть. Но! Их буду драть я, и никто более! Ясно ли тебе! Тебе я плачу деньги за службу. Кормлю тебя, одеваю. А ты на хозяйское добро пасть разинул, так, что ли? Что делают с псом, который добра не помня, хозяйских овечек дерет? Ну! Знаешь ли? Вот тебе мое последнее слово: на раздумье тебе день. Не нравится — вон Бог, а вон — порог! Согласен и далее служить у меня? Чтобы я в последний раз слышал… Ясно ли я говорю? И если хоть раз увижу, хоть раз услышу…

Влас ушел хмуро. За ним поплелся Айдамир.

— Ну, старина! Как там наши ухорезы? Остались? Или с манатками удалились? — позевывая, спросил на другое утро подпоручик.

— Да какие у них манатки, ваш-бродь?! — усмехнулся денщик, — Все вы же им и дали. Не, не ушли, с конями возятся!

— Стало быть, поняли и приняли? Ну вот и добре! — зевнул гусар.

Казачки, а больше Влас, еще с неделю дулись на подпоручика, больше молчали, отвечая только на прямые вопросы. Но — ничего, стерпится — слюбится!

«Хотя… Спину оставлять под защиту обиженным на тебя людям — как-то неумно. Но опять же — какой конфликт может быть из-за баб? Нет, это Влас решил сшельмовать, на халяву — уксус сладкий и хлорка — творог! Получил отлуп, отскочил. Не думаю, что большую обиду затаил. Тот же Айдамир, похоже, вообще считает, что я в своем праве! Так что поживем — увидим!».

В объезд по привычному уже маршруту его отправили через две недели. Погода установилась хорошая, и окрестности вовсю радовали распускающейся листвой. Даже иногда забывалось, что эта свежая, душистая листва — все та же «зеленка», откуда можно и нужно ждать всякой пакости.

До Моздока доехали весело, с огоньком. Радовало и то, что многое из того, что ранее указывал подпоручик как недостатки в рапорте, было исправлено и исправлено хорошо: прицепиться не за что! Ближе к Владикавказу дела обстояли не так хорошо, но все же перемены к лучшему были видны. Поработали в эти месяцы местные солдатики, чего там!

Переночевав в гостеприимных пенатах капитана Васильева, опрокинув с хозяином по чарке, Плещеев с нукерами устремился домой, не дожидаясь оказии, понадеявшись на авось.

«Выше скорость — меньше ям!».

«А чего нам — кони у нас добрые. Заводные — не хуже! А тянуться с обозом бог знает сколько — никакого терпения не хватит!».

Причина у гусара была — все было готово к переезду, и он мог переселяться в свой новый дом!

Причина у гусара была — все было готово к переезду, и он мог переселяться в свой новый дом!