У госпожи Лазаревой возник зуд. Нет, это был не тот зуд, о котором можно было подумать, вспомнив ее отношения с гусаром. Тот зуд, он никуда не делся и проявлялся то сильнее, то — слабее, но практически регулярно.

Это был другой зуд — зуд творчества! Побывав в будущем доме Плещеева, где вовсю шла внутренняя отделка, Амалия вдруг воспылала жаждой внести все требующиеся, по ее мнению, изменения в планы Плещеева и «Мендисабаля». И это Юрию уже не очень-то нравилось! Нет, некоторые предложения подруги, пораскинув мозгами, он оценил как здравые и вполне разумные к внедрению. Но другие… Другие он никак не воспринимал и встал на пути их со всем мужеством и изрядной долей упрямства!

— У тебя поляков в роду не было? — злилась Амалия, — А то у меня есть знакомые… Вот уж кому в голову что втемяшится — ни за что не переубедишь!

— Не знаю. Вроде бы — нет. Хотя… У меня вот мачеха — полячка. И сводная сестра — тоже. Но я их практически не знаю: когда отец женился на ней, я был уже сначала в пансионе, потом — в Кадетском корпусе. Потом — полк, Школа юнкеров… Так что никакого влияния они на меня оказать не могли, — ответствовал подпоручик, — Вот бабка у меня была грузинка, из рода Абашидзе.

— Да? — удивилась женщина, — Так ты что же — к княжескому роду каким-то боком…

— Не… Там младшая боковая ветвь! — помотал головой Юрий.

— Ну ладно. Хотя грузины — это не то: упрямство и им присуще, но не особо. Там больше снобизм, гордыня и сельская недалекость, — фыркнула Лазарева, — А еще — вспыльчивость и легкомыслие! Ладно, вернемся к моему предложению… Зачем делать в кабинете дубовые панели? Это же темно получится! Да еще и шторы какие ты решил выбрать — темно-зеленый бархат! Это темница какая-то будет!

— Никакая не темница! Строгость — да, деловая обстановка, разумный минимализм, а не темница. К тому же эта сторона солнечная, а я терпеть не могу, когда помещение заливает солнцем: жарко, душно, пыльно и не поработаешь — щуриться все время придется! — отстаивал свою точку зрения Плещеев.

Амалия немного подумала, хмыкнула и продолжила натиск:

— А на камин ты что поставишь?

— На камин? Ну-у-у… Пока не знаю. Может быть, какую-нибудь скульптуру… Вон, закажу Илье, он тебя изобразит в виде Вирсавии…

«Как же была фамилия у того, современного мне скульптора? Не, не помню!».

…А что: и очень симпатично получится, и тебя буду вспоминать постоянно! — улыбнулся гусар.

Лазарева чуть смутилась: Плещеев уже не раз делал наброски рисунков, где подруга представала в разных образах, в основном в неглиже, конечно. По ее просьбе он даже портрет нарисовал — хорошо получилось, почти как фотография, которой тут еще не знали. Портрет был вполне приличен, без намека на эротику.

— Вот этого я и боюсь! Придет к тебе кто-то из наших общих знакомых, а тут я — вся полураздетая. Нога наголо, попа сквозь накидку проступает. Даже соски и те — торчат бесстыже! Зачем так открыто демонстрировать наши отношения?

— Ну, давай я головной платок со складками изображу, как плотную вуаль, чтобы черты лица были больше скрыты? — предложил компромисс гусар.

— Ладно… Потом еще раз покажешь мне эскизы, — согласилась подруга, — Ну пусть — кабинет, но почему спальная тоже темная?

— Как — почему? Для большего интима, конечно же!

Амалия вздохнула и покачала головой:

— Хорошо. Но зачем в столовой эти панели? Там-то — сторона не солнечная, потому нужно добавить светлых тонов, должно быть светло и радостно. И гостиная — ну что это за склеп?

«Писец какой-то! И это — она не моя жена! А если бы… Найн, нихт шиссен! Гитлер — капут! А лучше — ауфвидерзеен!».

А вот другие эскизы статуэток и статуй Лазарева одобрила. Там были кони — в разных видах: бегущие, стоящие, пасущиеся. Разные серафимы и прочие херувимы с ангелочками…

«Ну — это-то я Илье вряд ли заказывать буду. Это я нарисовал, решив потрафить Амалии: модно это, модно! Ага… На хрен мне эта ваша мода?!».

Несколько хулигански Плещеев отметился набросками своих прежних знакомых. И даже в некотором роде — родственников, из того, прежнего сна.

Так, он изобразил деда — барона Бьёргсона Свартклиппи — как он себе его представлял: с шикарной всклокоченной бородой, в норманнском шлеме с «очками», с круглым щитом в левой руке и с боевым топором — в правой. Кольчуга облегала широкие плечи нордлинга, закатанные рукава открывали мощные запястья воина.

«Фактурный дед получился! Чистый головорез, северный дьявол!».

Другой эскиз был посвящен деве-воительнице, матери Каннута, валькирии Гудрун. Той, что погибла при захвате их родового замка. Это была прекрасная, но грозная дева: в кожаном дублете с металлическими нашивками, в мужских штанах, заправленных в высокие сапоги. На голове — легкий кожаный шлем; в правой руке — клевец, в левой — широкий и длинный кинжал. Особенно тщательно Юрий вырисовывал лицо и красоту женщин Севера: высокие скулы, плотно сжатые губы, гордо поднятая голова с двумя толстыми косами по бокам.

Даже Амалию, как говорится, проняло: она долго разглядывала рисунки, а потом, передернув плечами, сказала:

— Норманы, да? Жуть какая! Красивые, но страшные. И нарисовал ты их здорово! Просто вот так смотришь… И страшно становится — попасть вот такому мужчине в руки… Врагу не позавидуешь: изнасилует и прирежет. Да еще — как-нибудь замысловато. Да и эта… красотка… Жена его…

— Она не жена. Она его сноха! — буркнул с обидой, но и с какой-то гордостью за родных сновидец.

— Вот как? А, ну да — видно, что она его явно моложе. А почему — сноха? Ты что, рисовал их с каких-то знакомых людей, да? А где это ты такие типажи видел? — заинтересовалась Амалия.

— Так… Из головы взял. Когда рисовал, то думал — кто они такие, что их связывает…

— Х-м-м… Ну ладно! А вот этот… Интересный персонаж. Это же не норманн? — ткнула в следующий лист Лазарева.

— Это — гном. Есть такие легендарные существа из северных и английских эпосов. Воины, мастера-кузнецы…

Гройн у него получился похожим на гнома Гимли, из знаменитого фильма.

— Ага… Что-то я, вроде бы, слышала… А вот это кто?

«О-о-о… Это тоже — очень замечательная молодая женщина! Орчанка Волин. Эх, зубастая, что-то я по тебе уже и соскучился!».

Амалия покосилась на него с недоумением:

— Х-м-м… Ты так смотришь на нее… Как будто вас раньше что-то связывало. Но вот… У нее и правда такие зубки? Это же не человек, да? В смысле — нечеловеческая женщина. Вон она какая… Мощная!

— Это орчанка. Ее зовут Волин. Орки — они и впрямь куда сильнее людей…

Подруга опять кинула не него недоумевающий взгляд:

— Странные у тебя фантазии, Юрочка…

Еще на рисунках был Йохан цу Бергфельд, командир отряда «черных», личной дружины маркграфа Луки. Но его можно было принять просто за средневекового рыцаря. Этот эскиз тоже был насыщен мелкими подробностями как внешности капитана, так и деталями экипировки.

— Вот эти эскизы… Если их воплотить в статуи — они будут очень фактурными. Они и на бумаге — как живые, с характерами… Даже настроение, мне кажется, определить можно. Ты очень хорошо рисуешь, мон шер!

— Да? Тогда… Чтобы мне осталось что-то на память, когда ты уедешь… Надо принять коленно-локтевую позу: буду рисовать тебя именно так! — засмеялся гусар.

— Я надеюсь, потом ты не закажешь именно такой скульптуры? — притворно ужаснулась подруга.

— Не знаю, не знаю… Может, только статуэтку? — плотоядно усмехнулся подпоручик.

— Ах! Не вздумай! — испугалась Амалия.

Нравилось Юрию играть с этой женщиной, чувство юмора у нее явно присутствовало.

Потом были еще долгие споры по поводу вида мебели и ее стиля. Спорили до хрипоты по поводу всего — столов, стульев, различного рода шкафов, буфетов и этажерок. Чуть ли не до последней табуретки велась война.

«И такая дребедень — каждый день! То тюлень позвонит, то — олень!».

На обед к графине Воронцовой Лазарева оделась щегольски и вызывающе, по меркам нынешней моды. Нет-нет, никаких тебе мини-юбок и прочих «маленьких черных платьев».

«А интересно было бы посмотреть реакцию общества, если Амалия вырядилась бы в любимое платье Коко Шанель!».

Нет, нет и нет! Все было почти в духе времени, но! Никаких кринолинов, ни бантов на заднице, ни прочих — предельно вычурных огромных шляп с клумбами цветов разных оттенков.

«Или я путаю эпохи в моде? Да уж… С моим потребительским отношением к женщинам мне как-то плевать, что на ней надето. Другое дело — насколько она внешне соответствует моему вкусу! И еще… Как все это с нее снимать, мать вашу, если дело выгорит?!».

Поэтому подружка гусара вроде бы отвечала требованиям приличий, но в то же время — привлекала изрядное внимание. И это хорошо еще, что сезон давно позади и в Пятигорске остались только местные. Ну, с некоторым небольшим вкраплением приезжих, тех, кто решил остаться «на водах» и зимой.

«Может, люди от долгой русской зимы решили отдохнуть? Я вот, к примеру, местной зимы Средней полосы России еще и не видел: как очутился здесь — все на Югах, да на Югах. И когда выберусь отсюда… Хотя бы ненадолго, просто полюбопытствовать — что там сейчас в России, как люди живут?».

По разговорам и обсуждениям окружающих, Плехов отдавал себе отчет, что, скорее всего, большинство жителей Российской империи живет крайне скудно, и ничего хорошего он бы не увидел, но… Посмотреть Питер и Москву середины девятнадцатого века — своими глазами, а не раздумывать над воспоминаниями корнета Плещеева. Здорово же, а?

«Ладно… Оставим эти мысли на потом, а сейчас… Сейчас нужно настроиться на общение с хозяйкой дома и ее более младшими родичами. Точнее — с племянницей и подружкой племянницы. Признаться, я бы лучше с парнями по окрестностям прокатился, пострелял, помахал шашкой… Но — пусть! А что там Амалия мурлычет?».

Поехали они на коляске. А как еще — на обед же едут, не просто променад совершают!

«Верхом-то — не гламурно, мля… ни разу. Потом еще конским потом вонять, гостей распугивать, да?».

— Ты меня совсем не слушаешь, Юрий! — чуть обиженно проворчала Лазарева.

— С чего это ты взяла, красавица? Я тебя внимательно слушаю. Просто мне, как мужчине, не пристало эмоционально отзываться на комплименты женщины. Покерфейс, милочка, это все — покерфейс! — отмел все нападки с легкой улыбкой подпоручик.

— Не смей меня называть милочкой! — прошипела Амалия и попыталась ущипнуть Юрия за бок.

Ан — нет, не вышло! Гусарский ментик, он, знаете ли, не шелковый пеньюар, куда как плотнее будет. Да еще и доломан именно на левом плече. Так что… Ха-ха-ха! Не выйдет!

— Ладно, ладно, не сердись, душа моя… — Юрий чмокнул запястье госпожи Лазаревой, приподнял ее ручку к своему лицу, — Так что там… Тебе так нравится, когда я в мундире?

Подруга сменила гнев на милость и снова замурлыкала:

— Ну еще бы! Ты же все время в черкесской одежде. А вот так я тебя первый раз вижу. И хочу сказать… — негромкий ее голос понизился еще больше, — Хочу сказать, что твоя задница в чикчирах, мон шер, чудо как хороша! Там и тянет тебя ущипнуть за эту часть тела!

Гусар хмыкнул, подкрутил ус:

— Нет, ну я, в общем-то, не против, но… Ты же не будешь этого делать в доме Воронцовой?

— А там мне захочется это сделать еще сильнее! Только чтобы на глазах у Катеньки и этой рыжей! — Амалия плотнее прижалась к нему плечом и бедром.

— Держи себя в руках, мон ами, — предложил Юрий, — За мной-то не заржавеет и в блуд с тобой впасть, прямо там… К примеру, на крышке рояля, как в анекдоте. Но! Общество! Общество не поймет, ма бель…

Лазарева приглушенно засмеялась, прикрыв лицо кокетливой муфточкой.

«Вот зачем ей сейчас эта муфта, а? На улице явно плюсовая температура. Но — положено так, и все тут!».

Сам обед проходил, как бы сказал герой Вицина: «Чинно, благородно! По старине!».

Хозяйка недомогала, и потому гостей много не приглашали. Никаких игрищ молодежи или танцев не предусматривалось. Поначалу за столом было несколько скованно, но Амалия, надо отдать ей должное, вполне оживленно беседовала с графиней. Катенька тоже принимала участие в разговорах.

Плещеев же для начала решил присмотреться, что будет происходить. Софья больше отмалчивалась, хотя и отвечала с нарочитой доброжелательностью, если обращались непосредственно к ней.

«А Лазарева — молодец! Как будто ничего не происходит и за столом собрались любезные друг к другу люди. И даже на Софью Павловну смотрит вполне дружелюбно. Хотя, что ей-то недружелюбие проявлять? В это ситуации она, вроде как — победительница!».

Юрий рассказал о последней своей поездке, но на вопросы об эпизоде с горскими пушками отвечал довольно сдержанно и немногословно:

«Да, было дело. Нет, ничего особенного! Докучали татары с обстрелами, мы приехали, взорвали им эти самые пушки и вернулись. Все!».

Графиня с удовольствием констатировала:

— Нравятся мне такие офицеры: подвиг совершат, а на словах — ничего особенного. Приехали, все сделали, результат достигнут. Рутина! Другие-то — соловьем разливаются, рассказывая о своей отваге и о недосягаемых по смелости поступках. Пустобрехи и хвастуны!

Софья опустила очи долу, а Катенька чуть поджала в недовольстве губки: поняли кошки, в чей огород камень! Но промолчали. Сам же Плещеев не стал заострять внимание на этом вопросе и с удовольствием откликнулся на предложение графини спеть что-либо. После чая.

— Юрий Александрович! — обратилась к нему Екатерина, — Прежде чем переходить к развлекательной части нашего вечера, попрошу вас уделить внимание мне и тетушке. Есть небольшой разговор.

Темой разговора, для которого они перешли в старый кабинет покойного графа, было все тоже — здоровье графини. Плещеев внимательно осмотрел старушку, вздохнул, но, пожав плечами, сказал:

— Я не вижу особой необходимости вмешиваться. Никаких острых воспалений и прочих недугов я не нахожу…

— Но как же? — удивилась Екатерина Васильевна, — А это недомогание?

Юрий развел руками:

— Это просто возраст. Извините, но я не господь бог, здесь я бессилен.

Сама старушка проскрипела:

— Да, все старость, будь она неладна! Что уж тут поделать? Вы, голубчик, как девушки мои уедут, не сочтите за труд — навещайте меня хоть иногда. Скучно мне будет…

Подпоручик почувствовал явный укол совести: за всеми этими якобы сердечными мерехлюндиями и клубками проблем во взаимоотношениях с женщинами, он как-то упустил из внимания, что старуха-то в этом совсем ни при чем! И горячо заверил графиню, что при любой возможности будет наезжать, проведывать ее.

Потом Юрий все же повернулся к Софье, которая сидела на стуле рядом, тихо, как мышка.

— Я посмотрел и на вас, сударыня. У вас все благополучно. Наверное, я прежде ошибся, полагая начинающиеся проблемы с легкими. К моему удовольствию, могу заверить, что все в порядке — никакой чахотки и близко нет. Только не забывайте, что нужно больше гулять и дышать свежим воздухом. Нужно заставлять наши легкие работать! Застой в любых чреслах человека ни к чему хорошему не приводит, имейте это в виду. Так что прогулки при хорошей погоде — то, что нам всем крайне необходимо! Прогулки, активный отдых, хорошее питание, здоровый сон — залог здоровья и долголетия.

«Как ни банально, но это — так!».

Софья оживилась, улыбнулась и, покосившись на Амалию, спросила:

— Следующим летом я рассчитываю вернуться сюда. Не одна, а вывезти труппу своего театра — и на гастроли, и на отдых. Я надеюсь, вы не откажетесь меня принять?

Плещеев краем глаза видел, как скрыла усмешку Лазарева.

— Отчего же нет, Софья Павловна? Если я буду в городе, а не где-нибудь в горах, мы непременно встретимся!

А потом был концерт. Начала его именно Софья. Оказалось, что она разучила все песни, которые записала под диктовку Юрия, подобрала и записала ноты. И пела она замечательно!

«Ну так — певица же, да еще и с опытом. Не отнять, голос у нее — прекрасный. И интонирует она отменно, живет песней!».

Потом Плещеев с Софьей спели дуэтом. И пусть они ни разу не репетировали, но, опять же — опыт и опыт Софьи — она здорово ему подыгрывала, отступая на второй план, когда этого требовалось, и ни разу не «слажала», как это бы назвали в реальности. Раскраснелась щечками, оживилась, глазки заблестели!

— Юрий Александрович! А у вас есть что-то из нового? — «даже перестала коситься на Амалию!».

Х-м-м… У Плещеева было. Немного совсем — другие заботы одолевали в последнее время гусара! Но иногда почёркивал-пописывал в блокнот, изредка вспоминая песни из реальности. Те, что, как он полагал, могут «зайти» в это время.

Гусар провел пальцами по струнам, чуть задумался, вспоминая слова:

Оценивая реакцию слушателей на песню, Плещеев вновь немного попенял себе на все то же воровство, беззастенчивое и наглое.

«Я как тот «голубой воришка», Александр Яковлевич — все смущаюсь, все мучаюсь угрызениями совести, но продолжаю воровать. Уже давно пора махнуть на все эти рефлексии рукой, но вот что-то внутри не дает этого сделать. Видно, что-то от совести все же осталось. И это же неплохо, да?».

Юрий смотрел на Амалию, которая восприняла сначала все «на себя», но потом, когда он перевел взгляд на Катю, и та несколько зарделась, Лазарева чуть приподняла бровь. Удивленно. На Софью подпоручик старался не смотреть, но все же не сдержался:

Вот и Рыжая зарумянилась, блеснула ему благодарно глазками. А уж как посмотрела-то — прямо с таким обещанием, что у гусара дух перехватило.

«Однако! М-да-с-с-с… Но, к сожалению — нет. Им уезжать через неделю-другую, и закрутить роман в последнее мгновение — дурь несусветная. Ничего хорошего из этого не выйдет. Да и перед Амалией неохота представать форменным свинтусом! Так что… Может, потом, в будущем, в их следующий приезд?».

— Ах, какая хороша песня! — воскликнула графиня, — Замечательные стихи, Юрий Александрович! У меня просто нет слов!

Софочка, продолжая радовать подпоручика румянцем, спросила:

— Юрий Александрович! Я хотела вас попросить о разрешении отпечатать в Киеве сборник ваших произведений. Осмелилась их отредактировать и положить на ноты. Какое будет ваше мнение?

«Во как — сборник моих произведений! Расту, однако, скоро бронзоветь начну. Но что ответить? Да мне, в общем-то, не жалко!».

Неправильно поняв его заминку, Рыжая поторопилась объяснить:

— Обещаю всю выручку от продажи передать вам!

«Да какая там будет выручка?! Так — кошкины слезки. Где-то встречал, что сначала сборники стихов Пушкина печатались по пять тысяч экземпляров, и это считалось — очень много! Ну и какая в этом случае обещает быть выручка? Даже не смешно. Х-х-а-а… А ты, каналья, совсем оборзел — уже с Пушкиным себя сравниваешь?!».

— Знаете, Софья Павловна… Не думаю, что сей коммерческий проект будет успешным — как бы расходов не больше вышло. Так что — даже не думайте о таких пустяках. Но, если вдруг люди начнут покупать и петь — разве же это плохо? Мне, как я уже не раз говорил, сия известность ни к чему. У меня другая стезя!

«Вышло довольно высокопарно и… Пошло! Да уж… Лучше бы промолчал!».

— Тогда… Юрий Александрович! Может, вы в таком случае сможете передать мне ваш блокнот, куда вы записываете наброски? — попросила Софья, — Было бы проще разобрать все и начисто переписать, без ошибок.

«Э-э-э нет! Так дело не пойдет. Пулемета я вам… Точнее, блокнота я вам точно не дам! И не по причине жадности и общей пакостности характера. Просто там, в том блокноте… Надо как-то отвыкать от этой дурацкой привычки — чиркать в раздумьях всякое-разное! Там же такие почеркушки, что… Может стать очень стыдно! Вон, Амалия, личико веером прикрыла — она-то видела, что я там иногда изображаю. Там же не просто зарисовки, наброски. Там подчас такие картинки выходят, что… И ведь сжечь блокнот жалко! Кстати, Амалия там в большинстве случаев и изображена. Да-с… В разных позах и при различных занятиях, и с кучей ненужных деталей!».

Лазарева сначала возмущалась поведением сердечного друга и его рисунками, потом — смеялась, а потом… кошка распутная — даже позировать начала! И там даже не эротика, мать ее. Там матерое и забористое порно! Хентай отдыхает!

Плещеев почувствовал, что и сам краснеет мордой лица. Как-то невнятно, сбивчиво и растеряно Юрий принялся мямлить, что, дескать, там у него, в блокноте бардак и все исчиркано; что другой человек не поймет, что и где он написал; что он не хочет представать перед кем-либо в образе вот такого безалаберного человека.

Катюша, похоже, что-то поняла, потому как, посмотрев удивленно на подпоручика, успокоила подругу тем, что в подготовленном ими сборнике песен и так все понятно, что лучше представить материал и не получится.

Выручила всех опять бабка-графиня…

«Большой ей за сие рахмат!».

— А что еще есть, голубчик?

«Ф-у-у-х-х… Спасибо тебе, добрая старушка! Ну, Софочка, ну… До чего же дурацкое положение, а?!».

Гусар облегченно выдохнул, сделал пару глотков красного вина:

«Во-о-о-т… Другое дело! Вон как воодушевились-оживились!»

Подпоручик сделал паузу и…

Когда восторги стали чуть меньше, графиня едко высказалась:

— Вот смотрю я на нынешнюю молодежь и диву даюсь: пропали в нынешних красавицах и вкус, и понимание. Вкус к настоящей мужской красоте и понимание — кого стоит выбирать в качестве сердечного друга. Не-е-е-т… Если б мне да лет тридцать пять скинуть, я бы таких глупых оплошек не допускала…

Плещееву почему-то стало неловко, и остаток вечера был скомкан.